vivens enim...

Никогда не имело значения, кто перед ним: князь Земли или отпрыск рода сапожников, пусть он вывернулся наизнанку в своём деле — в ремесле, управлении целой провинцией или попытавшейся избегнуть "страной": той усталой и горестной, жёстко отчаянно взъерепенившейся на стыке, — Джао не любопытствовал и не наблюдал дольше испепеления. Джао их — формально превосходных и нищих — мерил едино. Смертью. Они стоили лишь презрения, не принадлежа к огненному воинству великой Нации. Они не стоили мысли об уважении — иногда Джао признавал терпение и волю соперников в войне, но быстро терял интерес, словив на слабости. Она есть у каждого, а он — искусный стратег и беспринципный боец использовал каждый подвернувшийся под руку шанс, не преминал воспользоваться методом тотального изничтожения противника, кем бы тот себя не нарёк. Каждый разорённый, залитый алыми телами и знамёнами форпост делал народ огня ближе к победе, а Джао — неоспоримо великим в его устах и памяти. Озай видел результат, игнорируя этические аспекты, гордый, но не способный оценить первобытный хаос, что сеяло его войско — этого было достаточно для почестей и повышения в звании. Джао с истинным наслаждением вдыхал пыль и труху тактических трактатов, после — стёртых с лица земли бастионов. Джао зло осмотрел серый пейзаж, голую чашу скалистой бухты. Закаты и рассветы здесь тусклые, часто туманные, что навевало тоску по родине и войне, а вечный ветер изрядно надоел. Холодные морозные ночи проникали в самую душу, заставляя ненавидить это место, сплошной естественный окоп, куда его загнали в оборону. Перманентное неосязаемое раздражение царило на постах и в казармах, что с одной стороны консолидировало войско к первой же атаке, с другой — разъедало дисциплину. Джао сослал уже троих пьянствующих; слабое, не вынесшее длительного ожидания, отребье. Деревня за их спинами застывала с наступлением темноты, вяло оживая с восходом солнца. Джао хватало духу не искать развлечения в телах её женщин и мужчин, что негласно позволялось рядовой солдатне, но потребность в движении и страсти изнуряла его. В особенно тяжёлые суровые ночи он втайне упивался богословием или похотью. И Духи суровы, но справедливы. Что может быть лучшей наградой за его стойкость, чем вид юного, горящего в доспехах, неприкасаемого принца Зуко? Вот он, почти в его руках, в его глазах... Волей судьбы пришедший сюда — в оплот любви и отвращения к нему, в нежеланную обитель командующего Джао.        Горделивый и злой. Крепкий юноша — не чахлый росток, лист эвкалипта, небрежно брошенный на произвол морским бурям, метающийся в стуже, закаляющей и сберегающей его долголетие. На старой подсохшей ветви, степенно укрепляющей соком философии, дисциплины и безмерного терпения, — с Драконом Запада, великим генералом и Человеком, искуссным воином и полководцем, — дурным, беззаботным стариком и ценителем хитрых чайных бесед. Айро. Джао остерегался и пренебрегал, не видя за вязким налётом камеди даже коры. Только держащийся на тонком суке лист. Зуко строг к себе и юношески раздражителен — внутри чувственнен и уязвлён. Командующий Джао не различит всего, замазав глаза туманными образами и отрицанием.       Зуко красив и приторен, как гречишный мёд, терпок. Джао терпеть не может мёд. Он только смотрит. Лепесток огненной лилии, легший шрамом на чудом уцелевший глаз, возбудил сладостное желание прикасаться и ласкать лицо, успокаивая сухую грубую кожицу. Джао перестал быть властен над собой. Он внимально осмотрел повреждение, приблизившись практически впритык. Отметил, что вокруг ожога кожа кажется ещё бледнее и нежнее, что сгорели бровь и ресницы. Но взгляд Зуко стал острым и обезоруживающим — принцу совершенно не нравилось столь пристальное внимание или мелькнувшее на секунду откровенное намерение. Маска пренебрежения дала трещину, это могло разрушить всё! К счастью Джао, престарелый любитель чайных бесед не дал ему извернуться и уйти. Обоняние чутко сохранило близость. Принц недавно грыз апельсиновые корки; строго соблюдает приличия, о чём сказал запах цитрусового дыхания и мыла, которым он мыл шею. В тазу созревает горячий терпкий плод, который Джао любовно заливает тёплым предвкушением. Признать, что он дичает, невозможно. Это не дикость — вожделеть столь изыканное, ведь необходимо многое отдать, чтобы присвоить. Ублюдок? Самородок. Стоит ли признания выродок-принц, выброшенный на задворки истории и собственного государства? Джао смеялся, думая, как тому придётся всё дальше убегать от расширяющихся границ. Скоро не останется места, где он сможет оставаться в изгнании! Он будет метаться в сужающихся пределах своей свободы, пока не останется заперт в одиночной камере или лачуге на окаране Царства Земли, где сгниёт в убогом быту. И ляжет в землю своих врагов, презираемый ими.