Гав-гав

Глиттер на лице красивой девочки Лиды блестит так ярко, что Славе казалось, что у него из глаз сейчас потечёт мозг. Только вот уже далеко за полночь, карета превратилась в эконом с Отабеком, бал превратился в обычную тусовку сторчавшихся малолеток, то есть угорающим по песням пресловутого Лиды, и стало понятно, что это просто бухой парень не в себе, с размазавшимся мейком, вусмерть пьяный и напрочь ебанутый. Неужели после двадцати пяти дни Рождения отмечают так? Хотя, встретить его второй день подряд, и в Питере, среди людей, которые лютобешено любят его голос и песни – это не так уж и плохо. А потом съесть любимую питерскую шаверму – за шаурму тут можно и по ебалу схватить, потанцевать в жопу синим под Дору. Ну и много ещё можно чего сделать в Питере до ебучего сапсана. Например, Славу покошмарить. – Коль, это оглоебство. Ромадов обиженно дует губы и скрещивает на груди руки. В его состоянии это выглядит, как несмешная шутка в квадрате. Слава фыркает: – Не сторой из себя девочку-анимешницу, ты взрослый мужик и тебе двадцать семь. – Двадцать девять. – Так выгядит самая лучшая бабушка в мире? Коля пьяно ухмыляется, глядя в потолок и тянет: – Ага. В моем возрасте важно не забывать, что когда-то я был долбаебом. Хотя, почему был... – задумчиво чешет подбородок, но немного безумная улыбка портит эффект. Слава только дибильновато улыбнулся и Коля порывисто схватил его за руку, тяня его ладонь к своему бедру: – У меня стоит от твоей улыбки. КПСС не строил воздушных замков по поводу своей улыбки и ехидно подметил: – У тебя бы и на собаку встал. Лида насмешливо закатил глаза: – Встал бы. Уже стоит, если что. – Тонкий намёк на то, что я псина? Ромадов хрипло рассмеялся и прижал друга к груди, роняя бесовскую улыбку и пьяные слюни, невнятно тяня: – Дааааа, сутулая и ебаная псина. Не удивлюсь, если на выходе начнёшь ебать чужие ноги. Но вообще, это намек на то, что у меня стоит. На псину. Губы пьяного исполнителя кололи пластиковыми блёстками остро и ярко. Те самые губы, которые были пухлыми и обветренными, блестели на стримах гигиеничкой от нитраджена и обхватывали мундштук от очередного мракобесного кальяна в ебучей колиной кальянке, которому Слава пиздец как завидует. Мундштуку, естественно. Колин рот, в те минуты, когда он не поёт, должен быть занят его хуем (что на самом деле, редкое явление, ведь поёт этот долбаеб постоянно). Так и быть, он может передохнуть, когда его ебут в жопу. Кровь марала там попить, или чем занимает себя Коля в часы досуга? – Коль, это хуйня ебаная. И ты, и твоя телега, – утыкается в шею и чувствует как на теле Ромадова встаёт каждый волосок, – и твой ебучий хайпер-поп. – Это самое охуенное, что есть в мире, – блаженно закатывает глаза и прижимается ближе к чужому теплому телу под собственным мерчом и эти ебаные томные вздохи на бэках, которые он вставляет в свои тупые песни и от которых у Машнова тоже стоит. Что-то тихо опять напевает себе под нос и КПСС прижимает язык к его горлу, ощущая на нем вибрации. Мысленно переносит эти вибрации ниже – примерно за пояс брюк – и рвано выдыхает в сладко пахнущие и немного мокрые кудри со стороны затылка. Господь, которого нет, дай сил не кончить от такого Коли прямо на сцене! – Коль, пора на сцену. Ну давай, вставай. – Когда ты... А, бля, ну, стал таким ответственным? Какая, нахуй, сцена, с таким стояком? Действительно! Голова Коли безвольно качалась, спортивная повязка удерживала упругие кудряшки над мокрым лбом, а губы тянулись к Славе, который успел отодрать его от себя до того, как его увидела девушка-организатор. Точнее, организаторка, как мысленно поправил себя сам певец. С Ромадовым на буксире оба потащились на сцену: КПСС с одной стороны, организатор с другой, строя мученические гримасы, потому что на ступнях одного Лида чуть ли не оттаптывал чечетку, а другую схватил за длинные крашеные патлы, едва не срывая скальп. Пропев – проревев и чуть ли не промычав последнюю песню, Коля, радостно улыбаясь, закричал со сцены в слэм: – Уебки, вы мои солнышки! Я вас ебал, ой, то есть люблю! *** Блестки на лице, помятый клетчатый мерч, новенькие, с иголочки, кроссы, повязка, прижимающая пшеничные кудри. Слава бросает беглый взгляд на такого Колю, удобно устроившегося у стеночки, а потом на свои кеды. Потрепанные временем и погодой, но до чёртиков удобные – такие, будто всегда были на его ногах. Потёртые, немного грязные шнурки обмотаны вокруг щиколоток. Гримерка пуста и закрыта на ключ, поэтому Слава, не таясь, гладит Ромадова под светлыми и тоненькими нижними ресницами очень нежно. Коля жмурится. Грубые подушечки пальцев, пахнущие сигаретами гладят мешки под серо-голубыми глазами, обводят татуировки на покрасневших скулах. Лида портит волосы для каждого своего клипа, крася их краской из баллончика. Эти самые патлы сжимает сильная жилистая рука с длинными пальцами и тянет чужое лицо в своему рту, после чего затуманенный мозг принимает шёпот своей любимой псины, на которую стоит всегда и железно, те самые главные три слова: — Ты мне отсосешь? – Ну ебать, конечно же. Расстегивает чужие штаны, стоя на коленях и бормочет: – Блять, Слав, ты должен быть пиздец как рад, тебе сейчас отсосет гений, блять, гений, живая легенда, объект петтинга миллио- Прерывает поток дифирамбов во имя пиздатого и с голосом боженьки Лиды опять же ладонь Славы, отвешивающая смачно пощёчину. Тонкая кожица на нижней губе треснула. Но шёпот хуй там стихает: ... очередной город выебан в жопу моим огромным хуем! Глаза масляно блестят, щека красная, на нижней губе набухает алым крупная капля крови. На ладони остались глиттер с щеки Лиды. Блестки и кровь, будто Ромадова феи отпиздили. Коля ухмыляется, чувствуя, как внутри его греет зелёный олененок и размазывает кровь пальцем по обветренным пухлым губам, и Слава чуть не кончает в так и не снятые джинсы. Головка упирается в ширинку и это мучительно, блять. Красногубая королева хэппи-хардкора, мнящая себя охуенной, ползает у его ног, такая жалкая в потакании своим порокам, но гореть ему в аду, если он соврет, что Коля Лида не охуенный. Звенит пряжка ремня и блондин дёргает её чуть ли ни изо всех сил и скулит от нетерпения. – Полаешь, как пёсик? – усмехается Слава, терпя дискомфорт. – Ага, и отгрызу тебе яйца заодно, – бормочет Ромадов, беря в свой умелый рот вставший член и осторожно оттягивает кожицу, и обводя языком потяжелевшую оголившуюся головку. Пошлые хлюпающие звуки, прерывистые вдохи Славы и насадно сопящего Коли раздаются по тесной комнатке. Светлые глаза внимательно следят за Славой, теряющегося в наслаждении. Хоть Славе и не кажутся крутыми те вещи, которые так любит Коля, они ему нравятся. Его тупые мемы, от которых полный хохотач может случиться только у настоящего еблана, висящие у него в личке, эти дибильные сообщения, вроде «хуль не смеёшься, я ж вижу, что ты онлайн, пес», эти странные песни, где автотюна больше, чем живого голоса. Славе все это нравится, но он бы не признался в этом даже самому себе. И поэтому грубо трахает в рот Колю в этой душной гримерке, заставляя ублажать его почти что сорванным горлом, будто это Ромадов виноват. Да это, блять, определённо он виноват, ибо долбоебство заразно. Вибрации горла доставляют не меньше приглушённых стонов Коли, который отдрачивает себе сквозь шорты. Плюс нового мерча «Лидия» – он действительно очень удобен и дрочить сквозь него до помешательства охуительно. Голубые глаза закатываются и Слава тяжело дышит, чувствуя, как вязкая сперма выплескивается прямо в рот его Королевы. Ромадов сглатывает, отстраняется и немного рассеяная улыбка блуждает по испачканным спермой и кровью воспаленным губам, которые он вытирает рукавом. По клетчатым шортах расползается влажное пятно. Коля смеётся, закрывая ладонью глаза: – Гав-гав! Слава шумно дышит, откидываясь на стену спиной и притягивает к себе Колю за кофту и целует его – но не лезет языком в рот, куда только что разрядился, а просто чмокает. Настроение было цвета игристого и спелой малины. Ромадов облизывает саднившие губы. Они отдавали дуновением тепла, горечью и металлом. Продавались бы ашки с таким вкусом. «Ага, блять, ашка со вкусом поцелуя Славы КПСС... Ну, и не только поцелуя.» Бесоёбясь, поджимает одну руку подобающе – как песик, и тянет, нашаривая свою ашку второй рукой – вполне привычную, со вкусом ягодного сорбета – в карманах в клеточку: – Охуенный концерт, правда? Слава смотрит на чужие стертые губы, обхватывающие мундштук пода и скалится: – Тот, где ты разъебал чужой телефон, был лучше.