Токийские легенды

      Стыдливо оттягиваешь рукава толстовки, чтобы никто не видел. Отметины ещё не сошли, и от побоев больно двигаться, но раз старший сказал, значит, бежишь к автомату и приносишь горячий кофе, и не дай господь по дороге он остыл. Киёмаса грубо забирает стаканчик. От его намеренной неаккуратности через край на кожу выплёскивается несколько капель, и та краснеет некрасивыми пятнами. Отпивает пару глотков, морщится, будто сжевал лимон, и отбрасывает в тебя стаканчик. Пятна становятся крупными и расплываются по белоснежной коже озером.       — Ты долго, — рычит Киёмаса, заглядывая в глаза.       Пускай колени подкашиваются и тебя трясёт, секунда, и по щекам польются непрошеные горькие слёзы, но если не пересилишь себя и отвернёшься, знаешь, что будет хуже. Тебе единственной Киёмаса не позволяет отводить взгляд в сторону, опускать в ноги, поэтому продолжаешь смотреть в лицо, покрытое бугристыми шрамами, и погружаться в тьму ненавистных глаз и характера.       — Мне уже не хочется кофе.       — Прости, — с дрожью в голосе, от которой самой противно, произносишь ты.       — Мне не нужны извинения. Просто принеси другое.       Киёмаса хватает за руку и вкладывает в ладонь монеты. Не отпускает, пока не сожмёшь кулак. Держит крепко сухими пальцами, и ты не смеешь начать вырываться, даже если хочешь отмыться от прикосновений, до крови натирая ладони с мылом, наживую кожу с себя сдирая и продолжая чувствовать касания Киёмасы, которые отпечатались не на теле, а на самой душе, проникли в самую глубь, самую суть.       — На твой вкус.       Убегая обратно к вендинговым автоматам, слышишь полные зависти шепотки:       — Ты видел, как с ней обращается? Постоянно в глаза заглядывает, деньги свои даёт, а не забирает из её кармана. За кофе простил, а я бы уже лежал, раскатанный по асфальту. Теперь вот за руку взял. Они точно спят.       Ком застревает в горле. Если это особое положение, о котором только шёпотом и за спиной, одержимые будто идолом и мечтающие о нём, — любому из них отдашь, за даром такого к себе не хочешь: повышенное внимание и унижения с новой силой, непреодолимый страх перед этим монстром. Прикусываешь язык, чтобы не обернуться и не ответить сплетникам, а если бы попыталась, то слёзы точно сдержать не вышло: они и без того ресницы отяготили, готовые сорваться вместе с голосом от немого крика. Поэтому ты уходишь, бежишь к автоматам, сбиваясь с ног, чтобы на свой вкус выбрать напиток для этого монстра, поделиться чем-то, что искренне нравится, отдать часть себя ему.       Но когда монеты уже проглочены, нажимаешь на кнопку и вторую перед глазами, застланными слезами, не различаешь. Скатываешься на асфальт и не сдерживаешься более, оставшись наедине, плачешь. Взгляд Киёмасы не был причиной, как и ядовитые сплетни об отношениях, а лишь последней каплей.       «Нужно идти, — уговариваешь себя. — А то будет хуже».       Но уже без разницы, насколько хуже: тебе невыносимо сейчас, тебе будет плохо позже, тебе больно сделает взбесившийся Киёмаса, и не меньше синяки появятся завтра. Поэтому без разницы.       Не замечаешь, как просидела до вечера, погружённая в мысли отчаявшегося человека. Фонарь загорается над головой, и к нему слетается мошкара. Мигает, но светит ярко. Вендинговый автомат всё ещё в ожидании, когда сделаешь свой заказ.       — Ты весь страх растеряла.       Вздрагиваешь, поднимая взгляд. Киёмаса возвышается над тобой, как недвижимая гора, с выражением на лице зловещим, с напряжёнными скулами и нахмуренными бровями, и если тому не понравится тон, в котором к нему обратишься, сорвётся губительная лавина.       — Прости, — шепчешь ты, не зная, что вообще в такой ситуации отвечать: исчезла с его деньгами на долгие пару часов, хотя автоматы вот они, десять минут ходьбы, а телефон будто специально оставленный на беззвучном, на многочисленные звонки не отвечаешь.       — К чему мне твои извинения?       Злится так сильно, дышит неровно и закусывает до крови губу, хрустит костяшками, но старательно сдерживается, чтобы не отпинать ногами. Глядя, как втаптывал в землю других из банды, не останавливался, когда кровь хлестала и пачкала штанины джинс, и приходилось оттаскивать от бедолаги, он ведь не различает мужчин и женщин, ждала, когда настанет твой черёд, и видимо, время пришло.       — Я только сниму, ладно? — просишь, стягивая толстовку. — Она одна. Иначе будет не в чем ходить.       Киёмаса не останавливает, в напряжённой тишине рассматривает голые плечи и руки в глубоких ссадинах и ожогах от сигарет. Откладываешь толстовку в сторону и ждёшь удара, но слова бьют больнее кулаков.       — Дальше, — кивает он на одежду. — Раздевайся дальше.       — Киёмаса…       — Хочешь, чтоб я помог тебе?       Никаких возражений не терпит. Медленно стягиваешь с себя футболку, открывая вид на бока в уродливых гематомах и неправильно после перелома сросшуюся ключицу, которая выпирает острым краем. Киёмаса сглатывает. Поджимаешь губы, но продолжаешь смотреть в глаза, полные непонятной тебе эмоции, когда присаживается на колени напротив и тянется к твоей ширинке. Ширкает молнией, растёгивает пуговицу и тянет штаны вниз. Рассматривает разбитые колени.       — Это не я сделал.       В голосе утверждение и вопрос. Качаешь головой. Он выдыхает с облегчением и злобой.       — Ты должна была принести напиток, выбрать на свой вкус.       Натягиваешь обратно футболку и джинсы, пока Киёмаса внимательно наблюдает. В его взгляде нет и намёка на похоть, и вмиг чувствуешь себя непривлекательной из-за шрамов, если даже такой ублюдок как Киёмаса не хочет тебя. Поднимаешься и оборачиваешься к автомату, нажимаешь на оставшуюся тройку, и банка выскальзывает из пружины, падает. Наклоняешься, чтобы её достать. Когда передаёшь Киёмасе, снова задерживает пальцы на твоей ладони, как будто случайное, ничего не значащее движение, слегка поглаживает, хотя поблизости никого, монеты, чтобы не выпали, сжимать не нужно, и наконец понимаешь, о чём полные зависти шепотки и как выглядите вместе со стороны. Он не отправил за тобой других, а лично пошёл к автоматам, он смотрит тебе в глаза и не хочет видеть, как в страхе опускаешь в ноги или отводишь в сторону, хочет получить взаимность, уловить искру. Неважно, какое унижение испытываешь на самом деле, что каждое прикосновение отзывается неприятной болью, привыкшая думать о нём исключительно как о чудовище, впервые замечаешь парня перед собой, высокого и самого в шрамах. И отношение Киёмасы напоминает трепетное в его манере, насколько вообще на такое способен, а не попытки унизить, которые представляла как скрытый мотив.       — Клубничная газировка? Дерьмовый у тебя вкус, — произносит он, оставляя банку в твоей руке. — Оставь себе, мне не нужно себя травить. Делай что хочешь, можешь выбросить или выпить.       «Кормит за свои деньги», — сказали бы остальные из банды, будь сейчас рядом и наблюдай эту сцену, как будто забив последний решающий гвоздь в крышку гроба, почему они были правы.       Может, излишне романтизируешь человека, который того не заслуживает, может, поверила чужим словам и заразилась из видением ситуации, да и мира в целом, как будто бы смотрят клишированный сериал, в котором хулиган издевался, затем влюбился в жертву, но в голове только крутятся мысли, что, кажется, Киёмаса испытывает к тебе симпатию, и, блять, это так не вовремя и не в тему, и не должно было произойти ни в одной вселенной, ни в одной временной линии, ни даже в глупой фантазии больного мозга.       Киёмаса уходит, оставляя тебя в непонятных чувствах, запутавшейся и желающей ошибаться больше, чем не идти завтра в школу.       Но идти приходится. Смотришь в зеркало, запоминая лицо нетронутым, раны на теле покрытыми коркой, а не кровоточащими. Понедельник всегда тяжёлый, и связано это не с учёбой, а с одноклассниками.       Когда ты сидишь за партой на перемене, снова просят выйти из кабинета, спуститься во двор. Обговорить дела нужно, и каждый в классе наверняка знает, какие могут быть дела с хулиганами, но на твою защиту не встают. Поднимаешься нехотя, потому что иначе вытащат за порог за шкирку, поволокут по лестнице, заставляя ползти за ними, как собаку на привязи, разбивать колени в кровь. И даже в коридоре прохожие делают вид, что не замечают издевательства, их это не касается.       В полутьме между корпусами, скрывающей любые проделки от учителей, будь то обмен сигаретами или драки, бываешь чаще, чем сидишь за партой, в столовой или в кровати дома. Это место стало уже родным, пропитавшееся кровью и твоими слезами.       Смотришь ухмыляющимся хулиганам в лица, прямо в злые бездушные глаза, не опуская взгляд в ноги и не отводя напуганно в сторону, сама не заметившая, как настояния Киёмасы стали привычкой, которую уже не вытравить. Конечно, такое им не по нраву, но пощёчины больше не срабатывают, плевки в лицо, грубые прикосновения к груди. Стараешься не моргать, терпя побои. Стараешься не заплакать.       Щёлкает знакомая зажигалка, трижды пытаясь зажечь огонь. Когда он злится, движения нервные, пальцы заметно дрожат, и сигарета с первого раза никогда не вспыхивает. Знакомый шёпот, винящий во всём дерьмовую зажигалку. Ты оборачиваешься. Хулиганы с тобой.       — Мужик, чего надо? — возмущается лидер шайки.       Киёмаса вскидывает густые брови. Выглядит старше своих семнадцати, мускулы, прокуренный голос и рост прибавляют к возрасту пару лет, но чтобы указывать на это ему в лицо нужно быть либо с отбитым напрочь инстинктом самосохранения, либо бессмертным. Закусывает сигарету, глядя уничижительным взглядом, которым никого из банды не удостаивал, соверши вы ошибку любого масштаба. Даже когда его байк поцарапали такой злобы и ненависти, что волосы на руках дыбом, в тьме потерявшихся в радужке зрачков не заметила. Но сейчас там лишь обещание раздавить насекомых, топтать медленно и грязно, пачкая асфальт, штанины джинс, руки по локоть, чтобы молили о пощаде, желая оказаться под стеклом энтомологов, пришпиленными иголками к ткани, нежели под ребристой подошвой берцев. Ни секунду не сомневаешься, кто победит в драке четверо против одного.       Киёмаса идёт к тебе, прижатой к стене, вжавшей голову в плечи, но с его появлением отчего-то расслабившейся, потому что его язык тела наизусть изучила, догадываешься, чего можно ждать. Настойчивые вопросы шайки, тебя избивающей каждый день, игнорирует. Вытаскивает сигарету из рта и приставляет к твоим губам, держит, пока не сожмёшь крепко, чувствуя мокрую слюну на фильтре. Непрямой поцелуй. Он ухмыляется, тоже об этом подумавший, искренне позабавленный твоей реакцией и побагровевшими вмиг щеками. Ты должна его ненавидеть за нервы, которые изрядно потрепал садистским характером. Ты пытаешься, но каждый его поступок поворачивается другим углом, другим ракурсом, и вчерашняя фраза, хочешь ли ты, чтобы тебе помог, тоже звучит иначе.       — Почему ты позволяешь им над собой издеваться? Я думал, ты принадлежишь мне.       Обращается к тебе шёпотом, чтобы не услышали ваш разговор.       — Не знал, во сколько заканчиваются у тебя занятия. Исчезла вчера, на звонки не отвечала. Чтобы ты больше не сбегала, будешь возвращаться со мной каждый день со школы.       Ждёт, пока ты кивнёшь, не отворачивается. Когда киваешь, всё ещё смотрит в глаза, почти прижимая тебя к стене. Сжимает кулаки до хруста, как будто на что-то решаясь — на проявление слабости. И резко, не давая себе передумать, не давая тебе отвернуться, касается искусанными губами разбитой скулы, неаккуратно, даже немного больно целуя, размазывая по коже кровь. И возвращает внимание к хулиганам.       В полутьме между корпусами, скрывающей любые проделки от учителей, будь то обмен сигаретами или драки, теперь скрыты истошные крики и хруст костей.