Бандитский Петербург.

Сон навязчиво висит в воздухе. Пытается пробить черепную коробку и, словно тягучий мёд, просочиться в сознание. Окутать там все нежной пеленой, отключить все органы чувств и дать забыться в дремоте. Однако, разум держится крепко и чётко. Никаких поблажек, никакого отлынивания. Надо грызть гранит науки!.. Ладно, хватит мотивирующих речей, на парах отоспится. Блин, вот был бы какой-нибудь будильник, который не трезвонил бы в пять утра о раннем подъеме, а как-нибудь… нежно будил. Интересно, такие вообще существуют? — Феденька!!! Ну да, конечно существуют. Более того, у Достоевского имеется свой личный. И этот самый «будильник» вырывает из пучины мыслей своим звонким голоском, наконец-таки отгоняя ошмётки сна. Он бежит прямиком на парня и хватает в крепкие объятия, вот-вот задушит. Плевать, что Федору не нравится тактильность. Коле можно. Гоголь, Коля Гоголь — однокурссник, сожитель и по совместительству лучший друг Феди Достоевского. Как они вместе оказались — да чёрт их знает. Спокойному и рассудительному юноше очень симпатизирует темпераментный и по-детски резвый Гоголь. Как ни странно, они идеально сочетаются. — Коля, пусти, задушишь… — Достоевский легонько похлопывает налетевшего на него парня по плечу, как бы приобнимая в ответ. — Ухх, а хочешь анекдот про мужика и записку? — Гоголь решает отлипнуть, но тут же атакует новой порцией гиперактивности. — Не надо, — страдательно стонет Достоевский. — Я под него уже скоро засыпать буду… — Шел как-то раз мужик по улице, подбегает к нему незнакомец и сует записку со словами… — Как жаль, что Федю никто не слушает. Хотя, он и не против. Ну а что? Несмотря на то, что он эту шутку скоро наизусть знать будет, приятнее отправляться на каторгу под хоть какие-то звуки на фоне, чем под шум собственных мыслей и головную боль. Хрупкие снежинки, образующие громадные сугробы, ломались под шагами. Гоголь то и дело ускакивал вперед, останавливался, что-то бормотал и сияющими глазками смотрел на уставшее лицо Достоевского, познавшего всю суть бытия. Он бы, наверное, вообще в небо улетел, но тяжёлые железные двери Университета заставили его вернуться к реальности. Они вместе с Фёдором занырнули в помещение, и с них тут же потек ручьем активно таящий снег. Внутри пахнет книгами и каким-то странным чувством уюта, тепла. Они еще немного постояли и отогрелись, прежде чем подойти к гардеробу. Достоевский одним махом снял свою парку и запихнул в нее ушанку, и, конечно же, вежливо поздоровавшись с гардеробщицей, отдал вещи ей, взамен получив номерок «206». Гоголь же кинул нелепое «здрасьте», стянул с себя мокрющий ярко-красный пуховик и пихнул его прям в лицо ворчащей женщине. Пока Фёдор укладывал свои взъерошенные от влаги волосы, на него сзади налетел, кажется, просто по жизни взъерошенный Коля. — Смотри, я старше! — Он показал парню пластинку с цифрой «207» и ехидно усмехнулся. Достоевский хотел было ругнуться, но посчитав это пустой тратой словарного запаса, напряженно вздохнул. — И чего ты такой шебутной на мою голову свалился? В зеркале светятся два отражение: одно лицо — румяное, счастливое. Глаза сверкают энтузиазмом, улыбка до ушей, дыхание сбитое. Второе, конечно, тоже румяное, но… не выражает этот румянец такого же счастья. Он, скорее, выражает сдержанность и задумчивость, а тёмные пряди идеально контрастируют с синяками под глазами и подчеркивают острые черты лица. — Пойдём скорее, у нас пара через пять минут! Гоголь скачет через ступеньки, только успевая придерживать рюкзак с брякающими значками, как в один миг оказывается на этаж выше. Достоевский не спеша поднимается по лестнице, ворча на парня, как старый дед. Они быстро доходят до нужной аудитории и заходят в нее, проходя на свое привычное место: где-то на задние ряды. И пока Колька здоровается с половиной группы, что-то обсуждает и жестикулирует, Фёдор смотрит на всех оценивающим взглядом и тупит в экран телефона. Вскоре заходит старенький препод, и все обращают на него внимание. Пара длится вечность, и Гоголь в такие моменты сильно изнемогает. Он — активный попрыгунчик, у которого все время шило в одном месте торчит. Парнишка уже весь извёлся: вертится, оглядывается, и, по классике, пристает к Достоевскому. А тот — кремень, ни один мускул на его лице не дрогнул. У него будто беруши в ушах, и чтобы опровергнуть эту гипотезу, Гоголь ему даже в ушные раковины заглянул. Сейчас Фёдор непрерывно пилит взглядом препода, все его слуховые и зрительные каналы направлены именно на него. Сложив руки в замок и поставив на них подбородок, он вникает в каждое слово, изредка хмыкая и поддакивая, как бы для собственного удовлетворения. И пока другие студенты со скоростью света пытаются записать хоть что-то из быстрой речи лектора, Достоевский изредка делает пометки в тетради. И он действительно все понимает. Гоголь, вроде как, утихомирился и даже писать начал. Да ладно, неужто за ум взялся? Ох, все равно ни черта не поймет, и придется Феде все ему самостоятельно объяснять вечером, разжевывать и в ротик класть.       Наконец-то, этот круг ада кончился. Гоголь первым вылетает в коридор и дожидается своего неторопливого друга, который ещё и с преподом что-то обсуждает. — Федь, вот я как погляжу, ты усидчивый весь такой… Послушный, приличный. Да и заучкой тебя не назовешь — обидчику вполне можешь в морду вдарить, и пить тоже умеешь! Да еще и красивый, зараза… По тебе вон, все девахи уссыкаются со всех факультетов, да и не только девахи, наверное… Научи меня таким же быть, а? Ну по-братски! — Гоголь снова идёт чуть впереди и активно жестикулирует, обращая на них двоих излишнее внимание. — Коля, ты меня каждый божий день об этом просишь, — Достоевский саркастично хмыкает. — Говорю тебе, я один такой неповторимый. — Ой, да ну тебя! — Гоголь машет рукой и обиженно дует щечки. Но его тон тут же сменяется на милый и ласковый, когда он вспоминает, что из прошедшей лекции он только имя препода запомнил. — Кстати, Федюш, ты же объяснишь мне тему, когда я с подработки вечерком вернусь?.. Не в силах устоять перед коронным гоголевским приемом — щенячьими глазками — парень со вздохом опускает голову вниз и трёт переносицу. — Куда я денусь. Гоголь всё время рассказывает что-то новое, на что Достоевский либо молча кивает, либо изредка вставляет пару слов и усмехается. Нет, это не значит, что ему не интересно, даже наоборот. Федор слушает очень внимательно, прям как на парах, и каждую Колькину историю он помнит. За всеми его эмоциональными рассказами день течет незаметно и не так уныло. И когда Гоголь болеет или же просто прогуливает, то Достоевский делает это вместе с ним, потому что иначе в универе просто невыносимо. Федя даже и не заметил, как привязался к этому энергетическому комочку. Гоголь чуть ли не единственный, с кем парень чувствует себя комфортно.

***

Путь домой кажется намного короче. И каждый раз, когда они идут обратно, уже на протяжении трех лет Фёдор задается вопросом, не на батарейках ли его друг? Потому что он по-прежнему идет, подпрыгивая чуть ли не до неба. Сегодня весь день хлопьями сыпет снег, поэтому радости Коли нет предела. Он безумно любит зиму — озорную, белую и морозящую, в то время как Достоевский чувствует себя уверенно исключительно осенью — спокойной, мрачной и дождливой. Наконец-то, родная квартирка. Пусть в старейшей хрущевке, пусть однокомнатная, пусть с потёкшим потолком — уютная и тёплая. Уже даже тараканы в холодильнике кажутся родственниками, когда приползаешь домой после тяжёлого дня.       Теперь Гоголя не узнать. Он падает на табуретку, попутно сыпля пакетик с растворимым кофе в чашку. Надо же, он вымотался. Значит, все-таки не на батарейках…       Достоевский смотрит в голубые глаза — уставшие и тяжелые. Только он может видеть их такими. Измотанный взгляд поднимается кверху, и в нем загорается искра надежды, когда Гоголь видит перед собой темную фигуру, не менее измотанный взгляд, который сейчас так заботливо смотрит на него. — Тебе аспирин или парацетамол? — Тащи все. И глицинчик прихвати. Разом выпив эту ядерно-спасительную смесь, Гоголь подымается и снова направляется к двери. — Сегодня буду поздно, у нас завал, поставка нового алкоголя. — Ам… Удачи тебе. Если будут силы после, помогу с учёбой. Гоголь устало улыбается и снова покидает такую манящую обитель. Достоевский еще пару минут наблюдает за ним из окна. Вскоре силуэт парня превращается в черную точку, а после совсем удаляется.

***

Девять часов вечера. Зимой темнеет еще в шесть, поэтому сейчас за окном было натянуто густое тёмное полотно без единой звезды. Ключ щелкает в дверях, отчего Достоевский вздрагивает. Он направляется ко входу и встречает уставшего парня, который в буквальном смысле с ног валится. На удивление, он не говорит ни слова, скидывает куртку и направляется в душ. Через двадцать минут он снова выходит, вроде как приободрившийся. Однако, Федор никогда и ни с чем не спутает уставшего Колю. Ему лишь остаётся сочувственно вздыхать и наблюдать, как тот из последних сил достает конспекты и пытается что-то понять. У Достоевского часа два ушло, не меньше, чтобы что-то ему объяснить. В качестве «награды» парень обнимает Колю, зная, как это ему нравится. Когда тот расплывается в довольной улыбке, Федя решает заговорить. — Нашу арендную плату подняли, — говорит неожиданно и громко, от чего Коля аж вздрагивает. — поэтому я тоже выйду на подработку. У меня не будет оставаться сил тебя учить. Да и не дело это, чтоб ты один упахивался. — Я, эм… Ну… Ох, хорошо, — Гоголь не в силах сопротивляться. Как же они устали.