Бандитский Петербург.

Очень часто люди ассоциируют свою жизнь с жанрами сериалов или книг. Ну а сегодня Достоевский понял, что его жизнь как-то не сильно смахивает на романтику или даже ужасы. Скорее всего, его жизнь — это книга, которую читать безумно сложно, скучно и неинтересно. И именно эту книгу откладывают в самый дальний ящик, и своего «звездного часа» она так и не дожидается.       Вот что-что, а он по крайней мере в данный момент ощутил, что живет явно не на страницах сопливенького рассказика, хотя профессию он выбрал для него очень даже подходящую.       Ах, как же романтично наливать кофе милым дамам, дарить улыбки и хорошее настроение!.. И правда, мило. Но не в этой жизни, и уж точно не в России. Работа в общепите — сущий ад. Это наибольший контакт с людьми, причем не самыми добрыми. Как флегматичного интроверта Федьку вообще в эти дебри занесло?       Люди досихпор в серьез думают, что работа бариста приносит удовольствие? Уж помилуйте, кайф от такого получают самые конченные придурки. И нет, Достоевский не относится к тем недо-романтикам, которые по собственной глупости идут устраиваться в кофейню, а потом ноют, как тут тяжело. Скорее наоборот, он максимально не хотел тут работать, но зарплата самая высокая, да и график более-менее подходящий. Весь юмор в том, что Федор кофе терпеть не может. Чай, чай и еще раз чай. Парень даже сам не знает, когда появилась такая ненависть к кофе — после устройства на работу или просто личная неприязнь.       Но вот он уже месяц, чертов месяц, выпроваживает заблудших алкашей, терпит отвратные подкаты от малолеток и уже интуитивно угадывает, что нужно добавлять после вопроса «вам какой сироп?», ответом на который служит гениальнейшее «да».       Сегодня, уже месяц и один день, он снова отбывает этот круг ада. Голова после тяжелого дня словно отваливается. Прошел только час, а ноги уже гудят и просят спасительного кресла. Но, увы и ах, Федор с дергающимся глазом терпеливо обслуживает нового посетителя. И вот, казалось бы, день идет как всегда, серо и муторно, и вот он уже готов услышать очередную притензию «апочемутакдолго», но вдруг в помещение врывается нечто. Правда это «нечто» немного «некто», но назвать такую массу грязи, тряпок и кожи человеком — язык не повернется. Очередной бомжара, который вроде как приносит немного экшена, но лучше б не приносил, ей-богу. И почему все думают, что если Достоевский мужчина, то быстренько выпроводит этот комок. Они их братьями по разуму видят что ли?! Ах, какое унижение, какое неравноправие!..       Сначала Достоевский делает вид, что не замечает, но вскоре так не позволяет сделать совесть и воспитание. Парень краем уха слышит, как мужик своим басовым голосом что-то кому-то нагло предъявляет. В разговоре четко выступают такие слова, как «шлюха», «сука» и прочее. И наконец, чтобы сердце окончательно ушло в пятки, он слышит знакомый женский голос.       Черт, это его напарница. Этот кусок дерьма клеится к неповинной девушке, надо бы его вышвырнуть за дверь. Достоевский вылетает из-за стойки, подскакивает к этим двоим и закрывает собой девушку. — Уважаемый, покиньте, пожалуйста, заведение, — Он пытается перевести разговор на мирный лад. — А? А ты еще кто? Охх, еще одна шалава! Патлы прочеши свои, дура! Да развелось вас здесь! А с голосом че? Вот раздеть бы вас да выпороть!.. — Во-первых, я парень. Во-вторых, соблюдайте субординацию. — Кто-кто ты? — мужик подходит ближе, заглядывая своим глазами прям в лицо. Теперь Федор кашляет от стоящего вокруг смрада. — Да я таких как ты в девяностых налысо стриг, да на кострах жег! Ясно, по-доброму не получится. Бомж замахивается, но его руку успешно перехватывают и заламывают за спину. Мужик кричит, матерится и сопротивляется, но Достоевский, даже не дернувшись, выводит его, выкидывает на асфальт и прикрикивает парочку угроз. — Ужас, не кофейня, а забегаловка какая-то… — Парень брезгливо отряхивает руки, пока на него с испугом оглядываются люди. — Люсь, ты как? Он тебя не трогал, я надеюсь? — Спасибо… Ты вовремя подошел, все обошлось, но я боюсь представить, что могло случиться. — девчушка говорила подавлено. — Иди отдохни пару минут, я тебя подменю. Люся моментом скрылась в кладовке. Кажется, ее глаза наливались слезами, и ей очень нехорошо. Ну, что поделать, мир жесток. Однако, и ее понять можно.       Достоевскому не до философских размышлений, вот честно. Сейчас работы вдвое больше прибавится, хоть и на десять минут. Он быстро вымывает руки и продолжает обслуживание.       Кто сказал, что ему не противно? Еще как противно. Ну, далеко не каждому будет в кайф бомжа прокуренного за шкирку вытаскивать. Но нельзя давать эмоциям волю. Он не может. Нельзя, и точка.

***

Адский день как-то сам протекает в потоке мыслей. На удивление, больше таких упырей не приходило. Люська вернулась через двадцать минут после своего экстренного отгула, который явно пошел ей на пользу, но работы от этого не убавилось. Этот противный запах перемолотых зерен надолго застрянет в рецепторах. Кофе, кофе, кофе с молоком… Ах, и почему так мало настоящих ценителей, заказывающих простой чай без всяких добавок?!       Наконец-то, эта канитель кончилась, и утреннее ЧП даже не вспомнилось. Девушка ушла первой, и закрывать кофейню пришлось Достоевскому. Он задержался еще минут на тридцать, пока раскладывал все по местам. Такой вот перфекционист: пока не уложит аккуратно — с места не уйдет, даже если это место для него ненавистно. Федор еще раз все перепроверил, накинул куртку и наконец-то вышел.       Морозный ветер резко ударил в лицо. Закружились хлопья снега. Если задрать голову, будет казаться, что они по волшебству появляются из ниоткуда и, как маленькие феечки, опускаются на землю. Это так завораживает, что даже флегматичный Федор засмотрелся. Кольке бы понравилось.       Интересно, как он сейчас? Чем занят вообще? Скучает ли, волнуется?.. Как то тоскливо стало от мыслей, что Гоголь… не волнуется за него. Достоевский убеждал себя и остальных, что чувства ему не нужны и он вообще к людям не привязывается, и был безусловно прав. Но Коля… Коля — это другое. Он как-то сам привязал к себе. Словно ребенок, привязывающий к руке грузовичок на нитке, дабы не потерять. Достоевский чувствовал, будто ему не дали выбора. Сказали, мол, «вот тебе абсолютно противоположный по характеру чувак, общайся с ним, и чхать мы хотели на твой комфорт». Но ведь выбор был, и он мог прямо в эту секунду оборвать связь без каких-либо объяснений, как сделал с многими людьми. Но почему… Он этого не хочет?       Из мыслей вырывает толчок в плечо. Достоевский даже внимания не обратил, пока его за капюшон не схватили. Он споткнулся и повис в руках пацана, вокруг раздался гогот. Парень встал обратно на ноги, отряхнулся и понял, что оказался окружен. Он довольно хмыкнул, оглядывая своих оппонентов. Цирк уродов воплоти, ей-богу. — Дядь, бля, сигаретки не найдется? — Надо же, какой оскорбление! У них разница три года максимум — уже дядька. Вот мо́лодежь пошла… От пацана несло перегаром. Как назло, фонарь не работал, и в темноте удалось разглядеть лишь его рыжие, слипшиеся и лохматые патлы. — Не пью, не курю, денег не даю. Сам студент, — уже от зубов отскакивает. Такая фраза — залог успешного возвращения домой, если тебя сцапала гопота. Достоевский уже снова двинулся вперед, но его больно стукнули в грудь. Он непонимающе оглянулся. Так, запахло жареным. — А если найдем бля, а, дядь? — круг заметно сужается. — Что найдете — все ваше, — Федор пытается держать ситуацию в своих руках. — И откуда это мы такие умные понаехали, бля? — Гопарь чуть присаживается и заглядывает в глаза. Так, отлично, у него они серые. Надо запомнить. Так, на всякий случай. — Я коренной, — Достоевский обреченно вздыхает. Чувствовать интеллектуальное превосходство над другим, конечно, классно, но иметь противника, который тупее барана — то еще наказание. — Это как зуб чтоли? Хаха, ну тогда мы стоматологи, бля! — пацан замахивается и его кулак стремительно летит вперед. Мимо. У Федора, конечно, освобождение от физкультуры пожизненное, но не от логики. Предугадать такой удар проще пареной репы. Он даже как-то подсобрался, раззадорился. Ну а что? Инстинкты-то никто не отменял, и детское желание подраться только из-за гордости тоже. — Вован, фас бля! — кричит кому-то сзади. Достоевского хватают под плечи. Он пытается отбиться, но «Вован», стоящий сзади, явно не хлюпик. К нему подходит главарь и уже реально ударяет в нос, продолжая блякать. Черт, какое унижение. Достоевский открывает глаза и рычит от злости. Руки чешутся зад надрать этой мелюзге. Они его, законопослушного гражданина, вот так вот избивают... Хулиганы отпускают и уже надеются прикончить, но Федька-то не промах. Он кидается на того, что послабже на вид и бьет со всей дури. На удивление, тот моментально вырубается и падает на асфальт. Достоевский отходит, чувствуя удовлетворение в своей силе, но люди вокруг как-то подозрительно замолчали, создавая очень уж напрягающую атмосферу. — Ты че бля, берега попутал? — кричат ему справа. — Ну все, дядь, хана тебе… — доносится слева. — Это брательник его был. Кажется, до Достоевского сейчас только дошло, как он влип. Вырубить брата вожака в их обществе смертной казнью карается. Сердце пропустило удар. Адреналин еще никогда так быстро не выделялся. Мысли яростно копошились в поисках верного ответа, но не могли собраться в кучу. Чёртова паника и страх смерти. — Да ты, сука такая… — Зверь оживает. — Да я тебя прям щас собакам скормлю… Год искать будут — не найдут! По спине прошел холодок. Не успел Достоевский выразить какие-то эмоции, как тут же рухнул на асфальт под чужим весом. Вован взял его за шею и вжал в асфальт. Воздуха не хватало. Горло запершило, кровь прилила к мозгу. Он слышит, как бешено бьется сердце. Осознание, что сейчас ничего сделать не может, только ухудшает состояние. Все поплыло, то ли от кислородного голодания, то ли от «передоза» ощущений.       Рядом раздался пронзительный, звериный крик. Громила рухнул на асфальт рядом, и Федору достался спасительный глоток воздуха. Однако, ненадолго. — Я сам, сам прикончу этого ублюдка! И по новой. Нет, постойте-ка, не по новой… Душат по-другому. Пальцы вжимаются четко в сонные артерии. Вот сейчас воздуха не просто не хватает, его нет совсем. Тело будто парализовало. Достоевский увидел животный огонь в глазах. Этот гопарь, он не простой. Прошлый душил так, будто ему сказали душить. С отвращением и брезгливостью, без цели убить. А этот… Он хочет. Он жаждет крови и смерти. Он с удовольствием кидается на жертву, забывая про моральные ценности и человечность. И душит по профессиональному. Как серийный убийца. — Эй, вы чавой-то делаете там? А ну разошлись по домам быстра! Вот шпана малолетняя, Сталина на вас нет! Компашка быстро рассосалась, оттаскивая озверевшего рыжего и его брата в отключке. Достоевский остался лежать на мокром асфальте, и слава богу, его не было видно, иначе без полиции точно не обойтись. Он попытался перевернуться и встать, но силы истощились еще на первом действии. Отлично, самое время узнать, какой же на вкус желтый снег. К лицу отвратительно липнет грязь. Возникает странное чувство агрессии, желание догнать этих бездарей и как следует всех отмутузить. Потом оно резко пропадает и выливается в невыносимую физическую боль. Парень кряхтит и сгибается. Очаг ощущений скапливается прямо в глотке и медленно распространяется по всему телу. Чувство, что его все еще душат, не пропадает. Фёдор сильно отхаркивается и выплевывает кровь. Глаза медленно закрываются сами собой, мозг не воспринимает объекты. Сколько времени уже прошло, и сколько пройдет? Он выпал из реальности. Кто-то неподалеку как будто бы кричит его имя, но сил совсем нет, и Достоевский медленно отключается.