Бандитский Петербург.

Размеренные дни тянулись, и зима после Нового года потеряла свой смысл. Состояние Достоевского менялось с припадков в конвульсиях до творческой продуктивности. Серые будни, состоящие в своей массе из микстурок, мазей и компрессов, иногда украшались неведомой и необъяснимой их с Гоголем нежностью.       Протекает очередной несчетный день каникул. Впервые за все время вышло яркое солнце, которое так и норовило пробить пелену сна Федора. На его бледной коже прорисовались веснушки, больше похожие на обычные родинки. Удивительный феномен: у истинного брюнета Достоевского веснушки действительно могли проявиться, пусть и мелкие, а вот у блондинчика Гоголя их не было ни одной. — Ой, какой ты красивый… — тянет медленно и засматривается на освещенного лучами Федьку. — Отстань. У меня солнечные ванны. Гоголь присаживается на диван. Сам не замечает, как начинает улыбаться. Приближается. И вот уже недовольный Достоевский лежит под ним. Розовые губы нежно касаются каждой темной точечки, и с каждым разом лежачий все больше недовольствует. Поцелуями осыпаются веки, лоб, щеки, нос. — Двадцать… — Коля нависает над лицом и вглядывается. Он устремляется, чтобы закончить свой подсчет последним местом, но тут же останавливается. — Все. Кончились. — Так… — Достоевский хватает зеркало со столика и внимательно осматривает себя. Приближаясь к губам, он видит, где находится его последняя веснушка. — Вот еще одна. Ты, кажется, пропустил. Да никого он не пропускал. И сам же знает это, черт. Поиздеваться лишний раз хочет. — Все, я устал. — Ну-ка, доводи свое дело до конца. Недовольство Достоевского как ветром сдуло. Сейчас для него это игра, спор. Попытавшись взять «на слабо» он задевает болевые точки Гоголя. — А вот и доведу! Коля руками обхватывает лицо Федора и приближает к себе. Целует рьяно, напористо. Чувствует ухмылку на губах другого, вот же засранец. Гоголя это выбешивает еще больше, поэтому он подключает язык, нежно причмокивает. Он чувствует, как костлявые руки Достоевского забираются ему под футболку с похотливой целью пересчитать ребрышки. Стоит только фалангам пальцев заскользить по коже, как Коля вздергивается вверх и силится сдержать стон. — И чего это ты такой чувствительный? — Не может Федор без ухмылки. Он давит сильнее. Резко передвигает пальцами из стороны в сторону, заставляя Гоголя содрогнуться в приступе смеха. — Щекотно! — еле выдавливает из себя парень. Он падает рядом и ударяет рукой по ключице Достоевского, слыша поб собой тихое кряхтение. — Ага, ну что, тоже щекотно тебе? — Коль… — А что? — Гоголь с нажимом проводит рукой до ребер. Достоевский отворачивается, сипло выдыхает. — Мне больно… — Емае! — Он тут же отдергивает руку, как ошпаренный. На тонкой коже, среди просвечивающих венок, алеет покраснение. — Забыл я совсем… А ну, раздевайся. И Гоголь хватает аптечку, которая в последние дни дальше тумбочки не отходила. Вытаскивает мазь и смотрит на смущенного Достоевского. — Чего отвернулся? Я говорю, верх снимай. — Коля сам начинает стягивать футболку и одерживает победу над ослабшим Федором. Парень скован и растерян, но ссадина под ключицей болит. Гоголь усаживается на бедра пострадавшему, немного поерзав, наклоняется вперед. Он осторожно оглаживает кожу, едва касаясь. Затем, достает из коробки пластырь, несколько раз примеряет его на нужное место и только потом наклеивает. Еще раз своими длинными горячими пальцами оглаживает грудную клетку. Кожа Достоевского — настоящий фарфор. Она такая же хрупкая, холодная и красивая. Иногда Гоголю кажется, когда он ненароком заглядывается на его руки или шею, что эпидермис вот-вот треснет под напором циркулирующей крови. И когда парень случайно, едва заметно для него самого, касается Федора, он буквально осязает всю красоту. Эту кожу нужно беречь от солнечного света и других повреждений, как драгоценные сокровища.       И Коле становится больно, когда он видит даже самые мелкие царапинки. Кажется, что не уберег. Не защитил.       Когда он увидел эту огромную гематому на шее, которое образовалось из-за кучки маленьких ублюдков, Гоголь был готов умереть. Умереть за Достоевского, за его чистую, нетронутую кожу. Она уже не станет прежней, навсегда оставит в себе шрамы, синяки и боль.       Сейчас Коля, чтобы ублажить и успокоить вновь обиженный покров мягко целует около больных мест. Чуть влажные губы едва касаются, успокаивают. Парень окончательно уселся на чужих бедрах. — О, боже… Твои поцелуи просто волшебны. Как лекарство, только лучше. — выдыхает Достоевский и отклоняет голову, оставляя больше места для поцелуев. — Все хорошо? Тебе не больно? — уже с осторожностью спрашивает парень. Он еле держится, дабы не впиться зубками в этот святой неприкосновенный алмаз.       Чужие руки осторожно скользят под резинку штанов. Гоголь вздрагивает и недоуменно смотрит в глаза, которые выражают немыслимое желание. Он осторожно нагибается к самому уху. — Ты уверен? — Коль, ты еще не понял что-ли? Вот дурак… Господи, я замечаю все твои знаки внимания. Всю твою заботу и все твои глупые подкаты. Я давно уже все понял. И я… Я тоже. — Что «тоже»? — Я люблю тебя. Гоголь резко утыкается в самую шею. Краснеет. Ему хочется верещать и бить ногами, как в четырнадцать лет. Он сжимает Достоевского крепче в объятиях. Улыбается, и чувствует, как его целуют в висок. Парень приподнимается на руках и смотрит в блестящие темные глаза. Он снова наклоняется и оставляет мокрую дорожку поцелуев, под которыми Федор хрипло стонет. Теплые руки опускаются на грудную клетку и снова раздается стон, только намного громче и смущеннее.       Достоевский оглаживает круглые бедра. Какие же они привлекательные, думает он. В голову лезут развратные фантазии, и кровь невольно приливает к причинному месту. Все время ерзающий Колька провоцирует больше. — Гоголь, мать твою, ты чего добиваешься? — сердится Достоевский, не в силах контролировать свою эрекцию. — Ну, чего-нибудь интересненького… — парень лишь больше изгибается в пояснице и наклоняется вперед.       Федор не выдерживает и резко поднимается, сокращая расстояние между лицами до ничтожного. Он впивается цепкими пальцами в плечи Гоголя, пока тот испуганно оценивает происходящее. Заставляет снять футболку, но парнишка-то и не против. Достоевский водит руками по торсу и целует его. Коля изгибается и стонет, вплетает пальцы в волосы. Федор хочет взять всю инициативу на себя, но его охватывает приступ. — Пожалуй, сегодня я побуду главным. — Усмехается Гоголь и укладывает парня обратно на кровать. Руки скользят вниз и нащупывают что-то твердое. Смятение окутывает их обоих. — Ты точно готов? — Еще с прошлого года. И одеяло страсти накрывает их с головой. Парни, тело к телу, трогают друг друга. Выясняют, как лучше и в какой позе, ибо хотят доставить и получить блаженное удовольствие. Пальцы Гоголя творят волшебство: они оглаживают каждый сантиметр, каждую венку. Берут ласково, но в тоже время быстро. Его волосы сильно растрепались и спутались, от чего вид стал таким миленьким… Оголенные бедра ерзали по всей кровати и, боже, как же они возбуждали. Достоевский оглаживал прекрасные ножки, сжимал и еле держался, дабы не цапнуть. Единственной мыслью в голове было желание оказаться между ляжек и, желательно, оказаться удушенным ими. Кожа такая мягкая и упругая, грех не зацеловать.       Гоголь, возбужденный, горячий и вспотевший, пристально смотрит в глаза Федора. Его рука еще раз скользит где-то внизу, и парень не выдерживает такого напряжения. Голова вздымается вверх. Николай, все еще испытующе глядя исподлобья, опускается ниже. Целует и заставляет тело Достоевского содрогнуться в приступе экстаза. Парнишка творит незабываемые вещи: язык скользит мягко, губы, теплые и мокрые, обхватывают с крайней нежностью и боязливостью. Гоголь крайне неопытен в делах интимных, и иногда делает не самые приятные вещи, однако, Достоевский терпит и говорит ему, как лучше. Направляет. Впрочем, как и всегда.       И вот, когда стоны заполняют все пространство, время застывает, а движения ускоряются, раздается что-то постороннее. Неприятное, выталкивающее из купола любви. Парни, вместо желанного оргазма лишь вздыхают. Чертов телефонный звонок. Достоевский готов заплакать от того, что его прервали в такой момент, но все же он подымает трубку. — Что? Какой розыск? — эмоции на лице стремительно меняются, пока Гоголь пилит взглядом. — Уголовный?.. Молчание длится несколько секунд, пока из гаджета доносятся неразборчивые слова. Звучат базовые «хорошо, спасибо, до свидания» и Федор откладывает телефон, тяжело плюхаясь на кровать. — Нашли. — Что? Кого нашли? Где? Федь, что происходит? — Коля хлопает глазами и метается. — Чмырей тех нашли. И осознанием проникаются оба. Молча смотрят. То с сочувствием, то с облегчением. — Собирайся, на опознание поедем. — Резко встает Достоевский. —Э, стоять! Я еще не кончил! — Гоголь тянет его обратно. — Это в каком смысле?.. — Во всех. Коля снова опускается вниз и продолжает начатое дело, возвращая улетучившееся возбуждение. Федор сам приподнимается и толкает глубже. Маленькая волна накрывает парня до такой степени, что он аж пальцы на ногах поджимает. Дышит неровно и жмурит глаза. Низ живота продолжает содрогаться, и Гоголь решает зайти чуть дальше. Он откидывает назад белобрысые космы и трется бедрами о возбужденный орган. Смазка оказывается в руках, и волшебство продолжается. Ровные изгибы тела, пот, струящийся по разгоряченной коже, всхлипы и стоны — все это так прекрасно. Шлепки учащаются, и в этот раз эйфория настигает обоих. Мир останавливается. В уголках глаз скапливаются слезы. Тела, истощенные и уставшие, больше не в силах находиться в вертикальном положении. — Вот теперь собираемся. — Пять минут, Коленька, пять чертовых минут… — Достоевский стонет в подушку.

***

Январская стужа быстро не дает расслабиться. Снежок успевает припорошить шапки, пока парни находят полицейский участок, расположенный у черта на куличиках. Приходится еще несколько минут подождать, и только потом их зазывает в кабинет женщина с крайне удушающим парфюмом. — Узнаете кого-нибудь? Помятый Достоевский смотрит за темное стекло. Перед ним стоят несколько рыжих парнишек, все как на подбор. Их внешность напоминает парню о прошедшем ужасе. Невидимая рука хватает за горло. Душит. Приходится сильно прокашляться, чтобы озвучить свой вердикт.       Но Федор пересекается взглядом с самым крайним справа. Его волосы торчат штыком, а взгляд голубых глаз совсем не такой, как у остальных. Он тяжелый и измученный. Звериный. Как у тигра, просидевшего в тесной клетке всю жизнь. Хотя этот оборванец больше похож на гиену: шапка набекрень, грязная джинсовка из-за худобы выглядит нелепо и мешковато, черные штаны сильно протерлись. На открытых участках тела видны многочисленные царапины.       Федору даже жалко стало мальчишку. Но узнали они друг друга — это точно. — Вы так долго смотрите на того парня. Вас что-то беспокоит? У нас есть сведения, что он учится с вами в одном университете. Точно, думает Достоевский. Это тот парень, что вечно ходит поодаль ото всех, сидит в столовой один и занимает самое дальнее место в аудитории. Его семейка не из России, ведь и сам он узкоглазый, но это не отменяет того факта, что живет мальчуган неблагополучно. — Нет, никого не узнаю. И знаете, я, наверное, заберу заявление… — Что? Вы уверены? Не подвергались ли вы давлению? Пожалуйста, можете все сказать, у нас идет запись, закон на вашей стороне… — Дамочка, повторю еще раз: я забираю заявление. По собственной воле. После некоторой бумажной волокиты из участка выходят два парня. Один — счастливый и умиротворенный, другой — ничего не понимающий. — Достоевский, мать твою, что происходит?! Я же видел, как ты на того челика смотрел! Нахрен заявление забрал, придурок? — ругается Гоголь. — Знаешь, Коль… Самое действующее наказание для человека — муки совести. — Что ты тут философствуешь? Преступников за решетку сажать надо, и все тут! — Понимаешь ли, — останавливается парень. — Этот юноша действительно с нашего универа. И имя ему — Чуя Накахара. Видел, может, в коридорах такого нелюдимого пацанчика. Не хочу я ему жизнь окончательно ломать… — Ох, Федя-добрая душа, блин… И что делать теперь будем? — Ну, как «что»?.. К сессии готовиться!