Бандитский Петербург.

Утро началось с надрывающегося кашля. Гоголь, растрепанный и сонный, нечесаный с прошлого года резко подскакивает. Он пару секунд сидит на кровати, приходя в себя. Но как только до мозга снова доносится этот вопль, парень в миг перелетает к соседней кровати. — Хей, тебе плохо? — Все нормально. — Тихо произносит Федор и снова задыхается в приступе. — Федька, твою мать, — ругается Гоголь и сдергивает одеяло. — А ну вставай быстро. — Нет, Коль, иди спать. Ты устал сильно, я знаю. — Я тебе пойду… Я тебе щас так пойду… — Он зол. Гоголь еще пару раз ругается. Он лихорадочно ищет лекарства, открывает тюбик и криво выдавливает мазь на ложку. Достоевский все это благополучно глотает, хоть и кривится. — Спасибо тебе… Я не щедр на такие слова, но, знаешь, если бы не ты, я не знаю, где я мог находиться сейчас и в каком состоянии. Ты мне, по сути, жизнь спас… — Достоевский издает тихие всхлипы. — Федь, ты чего… Ты?.. — Заткнись. У меня просто нос заложен. — Конечно. Я все так и понял. Гоголь прижимается к Достоевскому. Темные волосы слегка касаются носа, под щеку подставляют острое плечо. Парень уже полностью сидит на чужой кровати и ластится. Пальцами он прощупывает макушку, в то время как его держат за поясницу. Достоевский сжимает пижамную футболку и зажмуривает глаза, дабы сдержать слезы. Вскоре Коля все-таки отлипает и смущенно прячет взгляд. Федор заправляет белую прядь волос за ушко, берет парня за подбородок и заглядывает в светлые, наивные глаза. Гоголь резко дергается. Пугается. Смотрит бешено и вздрагивает. — Я наверное это… Умываться пойду…       Холодная вода пробуждает, выталкивает и приводит в чувства. Рутина в виде чистки зубов дает время для размышлений. От холодного кафеля под ногами организм промерзает и не расслабляется. Как будто током прошибло.       Гоголь хмуро смотрит в зеркало. Он ничего не понял. Это похмелье? Белочка? Может, просто сон? Нет, это реальность. Чертова реальность, от которой хочется сбежать и умереть. Сейчас был такой интимный момент, и Гоголь явно был не готов к нему с утра, особенно первого января. Он, весь опухший и даже не до конца протрезвевший, только что сидел рядом с Достоевским и чуть ли не сосался. Но ведь… В этих глазах не было презрения и отвращения. Они выражали самую искреннюю, неподдельную, яркую… Любовь. Любовь.       Такое простое существительное из двух слогов. Но цепляет так, что голова вскруживается, бабочки с полуоторванными крыльями взлетают, а рассудок исчезает напрочь. Нужны секунды, чтобы сделать самоанализ, но вдруг Гоголь понимает, что…       Он согласен. Он принимает любовь. Взгляд еще раз устремляется в зеркало и смотрит уже тепло. Счастье.       Парень медленно выходит из ванной, подходит к кровати и заваливается на Достоевского с объятиями. Несмотря на какие-либо возмущения, не отпустит. Пусть привыкает! — Охх, Феденька!.. Как чухаешь себя? — растягивается, как кот. Такой будничный вопрос добавляет уюта. — А как должен чувствовать себя обычный холостой русский парень утром первого января? — Достоевский пытается приподнять Гоголя. Безуспешно. — особенно когда на нем такая тяжелая туша… — Упс, прости! Нет, ну правда. Как горло твое? Нос? — Да хуево мне. Температура кажись. — Ну-ка… — розовые убы прикасаются ко лбу. — знаешь что? Я за все выходные никуда от тебя не отойду! Давай лечится, а то ты сессию не сдашь! Ох, чертовы десять январских дней и ночей. Дней и ночей нескончаемой заботы, чувств и любви.

***

Температура была внушительная. Скорее всего Достоевский умудрился подхватить еще вдобавок что-то. Конечно, блин, с больным горлом хлестать холодное шампанское. Помимо этого, на шее все еще синеет гематома. Она болит, и ее нужно обработать. Теплые пальцы Гоголя касаются поврежденной кожи, и Фёдор тихонько вздрагивает. Вскоре на шее лежит компресс из зеленки и бинта. Достоевский постанывает. Сквозь все эти ворочания и вздохи он не замечает, как проваливается в тяжелый, болезненный сон. И Гоголь проваливается вместе с ним — прям так, сидя на табуретке и оперевшись на спинку кровати.       Сон, естественно, получается недолгим и неспокойным. Коля обнаруживает себя, пристроившимся рядом с подушкой. Видимо, с просони он решил, что достоин места поудобнее, нежели жесткий стул. Рука лежала на плече Федора, как бы обнимая и защищая его от всего. Темные ресницы на бледных закрытых веках подрагивали. Дыхание было сбитое, и парень так и норовил повернуться. — Я здесь, Федя, все хорошо… — говорит он и берет за руку. Достоевский действительно успокоился. Как будто этого и ждал.       Сон и вправду лечит. Особенно когда ты просыпаешься со своим другом, которого уже и не хочется так называть, смотришь на его утомившуюся мордашку и улыбаешься. Влюбляешься.       Достоевский встает. Босые ноги медленно касаются промерзлого пола. Он не привык носить тапочки. Бредет на кухню и принимается за готовку, иногда приостанавливаясь, чтобы не дать давлению упасть. Федор не заморачивается, и под словом «готовка» имеет ввиду дозаправить вчерашние салаты. Но стоило только холодильной двери хлопнуть, как рядом очутился белобрысый. — Ты что делаешь?! Бегом в кровать! Ты на голову больной во всех смыслах! — Колька выглядит даже смешно. — Спокойно, я не умирающий лебедь. — решает чмокнуть в нос, после чего нагло отворачивается. Мамин манипулятор, блин! Парни спокойно завтракают салатом, естественно, под недовольное ворчание Гоголя, после чего, у Федора резко пропадает голос. «Упс.» — рисуется на салфетке и передается соседу. —Чего?.. Федя, твою налево! «А ты знал, что когда заботишься о ком-то, становишься похож на мать?» — Что?! Совсем охренел? — Гоголь тоже берет листок и ручку. «Нет, серьезно. Это даже приятно в какой-то степени. А еще ты выглядишь забавно, когда спишь. Так насупишься.» «Отстань. Я просто люблю тебя. И да, я, кстати, тоже видел, как ты спишь. Тебе снилось что-то плохое?» «Давай не будем об этом.» «Е-мое, у тебя крутой почерк. Прям… Каллиграфический. Почему я его раньше не видел?» «Потому что на парах надо в тетрадь смотреть, а не ворон считать.» Спустя пару минут на бумажке появляются рисунки злого и грустного котика. Гоголь молча уходит. — Ну прости. — проминая пружины кровати, говорит знакомый шепот рядом. — Ну не прощу. — Окей. Я пошел? — Стой! — Говорит громко и недовольно. — Да все, нафиг ты мне нужен. Ложись давай и лечись.       Ночь тяжелая. Достоевский не спит из-за болезни, а Гоголь не спит из-за него. В сумерках оба, даже не сговариваясь, приходят на кухню и пьют чай. Ночные откровения вполголоса, давно их не было из-за повседневной суеты. Они негромко смеются, вздыхают и молчат. Думают. — Слушай, а что ты имел ввиду… В новогоднюю ночь, когда про желание спрашивал… — А ты думаешь, я не видел, как ты на записке чиркаешь «хочу поцеловать Достоевского» и так старательно пытаешься это скрыть? — Твою мать! — Знаешь, если твои желания будут только такими, то я исполню их миллион. Но оба на утро даже не вспомнят об этом.