пределы

пределы. маленькие точечки, начинающие и завершающие любой человеческий путь. мир на них повернут. или лучше сказать — сосредоточен на все триста шестьдесят. омота мягко приземляется на маты, вытягивая длинные руки вперёд. из его груди вырывается едва уловимый, но глубокий, выдох, а кончики пальцев, изрядно припудренные мелом, почти что пересекают четко очерченную тень турника. спортивный зал разражается в единогласном «ооо». — вот как надо! а то полезли «солнышко» крутить азов не зная! — хриплый мужской голос протискивается даже сквозь ребяческий гул как звук свистка, что сейчас мерно качается на взопревшей бледной шее. — молодчина, урамичи-кун, ты самый мой способный выпускник. не куришь, не пьёшь, бабским вниманием не злоупотребляешь. правильный пример подаёшь этим лопухам зелёным. что-ж без тебя делать-то будем, эх… — но, учитель! лопухи же остаются зелеными на протяж-— — именно! такими и останетесь, если будете невпопад якать. кувырки не научились делать нормально за год обучения. бестолочи! громоздкая ладонь тренера сжимается в кулачище, сотрясающий пыль над головами учеников, а после — конечно же — разжимается, чтобы ещё раз сжаться на хвалённом плече. круг. цикл. солнце. n-ый по счёту отрезок, связывающий два очевидных предела, удалось пройти. омота на мгновение уменьшается на пару сантиметров, тут же выпрямляясь, и непринуждённо увиливая от чужих касаний. он с улыбкой кивает на поток комплиментов, вопросов, просьб, который подчистую заглушается лишь со скрипом заветной двери. жаль, что не последней. раскалённый рубероид, низкий парапет и лазурное небо встречают неизменной атмосферой покоя и вместе с тем ожидания. волнительного, трепещущего крылышками колибри под кожей, ожидания. — опять вместо обеда здесь зависаете? — внезапно раздаётся из-под кровли технической будки. омота вздрагивает, оборачиваясь. на него уже направлен цепкий беспокойный взор, безумно напоминающий одичалую пчелу на грани гибели. — спортсменам хорошо кушать нужно, урамити-сан. на вас единственных надежда, что завтра в столовке подадут свежий кари. тонкие губы с кряхтением выпускают никотиновый дым, за которым фейерверками шествует смех. сверк! сверк! сверк! глаза, что буквально минуту назад пребывали в нежащем полумраке лестничного пролёта, беспощадно режутся о преломляющиеся лучи. признанный атлет отступает чуть-чуть в сторону и прищуривается. всё сильнее, затем послабее, оперативно приспосабливаясь к ослепительной яркости, и, чёрт побрал, заново. природа слёзодавительного зеркальца остаётся неясной: серебряные (или не совсем) серьги-кольца-цепи-лезвия-на-рюкзаке отливают алюминием, столь же привычным, как и запах пива душными вечерами, кислотно-оранжевая банка из-под энергетика сегодня зачем-то облачилась в однотонный чёрный, а поблескивающий медиатор вообще замечается случайно, будто рыбка-присоска на струнном теле акулы. — на что уставились? а…о! — ноготок с покоцанным лаком указывает на округлившийся рот. — вы заметили? на прошлой неделе проколол. урамичи, нахмурив брови, присматривается. и правда. новая побрякушка красуется жемчужиной на малиновом языке его объявившегося кохая — кикаку хамбэй. — в честь неуда по физкультуре? — послушайте, семпай. для меня пирсинг как для вас гантели. чем их больше, тем четче ощущается материальный мир, из которого не стоит надолго выпадать, если не хочешь однажды проснуться в убогой конуре без желания элементарно встать с кровати и принять душ. понимаете? — кикаку, — обращается омота, не пожалев для лёгких горячего июньского воздуха, — после обеда сходи к медсестре, скажи, что голова от жары болит, и проспись у неё. — зачем? всё же, блять, прекрасно. — когда ты начинаешь сквернословить — это верный знак того, что ты разругаешься с организаторами фестиваля и мы снова освободимся не раньше десяти. наружу пробирается истинно злое, ядовитое бурчание, что некстати залежалось в проклятой шкатулке. вялость и тлен, что вселенской усталостью полегли под нижним рядом трепыхающихся ресниц, больше не вызывают в урамичи идиотских подозрений. почти не вызывают. по крайней мере, он без раздумий плюхается рядом с второгодкой, игнорируя вразумительную просьбу держать здоровенную задницу подальше от новой пачки сигарет, и мельком заглядывает в раскрытую на острых коленях тетрадь. сиюминутный интерес к исписанным разлинованным страницам по ощущениям сменяется расшифровкой календаря майя. на земле наравне бытуют две легенды: что в беспросветной тьме щелчок породил тысячу мнений и что врачи увешаны золотом за изобретение лучшего закодированного языка. никто доныне не смог оспорить ни первую, ни вторую. и пускай омота в членстве тех, кому с почётом выделяют отдельный комитет и графу в голосованиях, но он готов настоять на олимпийском гран-при для музыкантов (и проч., проч. творческих единиц) за несравнимую хаотичность и крайнюю обособленность. — эти недоумки из школьного комитета поручили мне сочинить миленькую песню о любви в честь предстоящего фестиваля. — поясняет хамбэй, сминая уголок бумаги. — а меня девушка бросила, представляете? — сочувствую. как насчёт идеи просто исполнить кавер? — наша школа хочет выделиться талантами. звёздами пиздатыми, твою мать! — отросшие тёмные волосы спадают на бледный лоб, будто грубые тени от фонарных столбов на свежо выпавший снег. — если схалявничаем, не видать нам бесплатного музыкального зала для репетиций. — так напиши. любовь же разной бывает. не обязательно к человеку. ты вот, например, не жалеешь денег на энергетики. тоже чувство ведь. скулы урамичи покрываются багрянцем словно зудящей аллергической сыпью, когда в ответ ему прилетает прыскающий смешок, игривым пушком одуванчика лоснящийся к слуху. — ты сравниваешь нездоровую зависимость от сладкого и любовь друг с другом? — крошечный клык выглядывает из-за широкой улыбки кикаку, как презабавная морда собаки из окна машины. омота немного растерянно вздёргивает вверх уголки губ. — как чёрство даже для такой неприступной горы мышц, как ты. слова, что по одной из мириады функций, должны ранить, поддеть за нечто оголённое и болезненно пульсирующее, воспринимаются ими двумя мимо проходящим ветром, камешком в кроссовке, гудками машин в разгар часа пик. да, неприятно, но как-то совсем по-глупому, что даже возмущаться незачем. хамбэю порой нужно безобидно попрыскать ядом, чтобы утихомириться. чему удивляться? подросток-неформал, с бушующими гормонами, лихим нравом, так и ещё с вероятными проблемами в семье. урамичи проявляет молчаливое понимание, ловя себя на мысли, что сам-то не сильно старше и особеннее, чтобы мудрить с берестяными истинами. однако перед уходом то ли рок-н-рольная, то ли гранджевая катастрофа брякает по струнам незатейливую мелодию, мычит что-то под нос, чиркает в тетради пару строчек и вдруг, в приступе нахлынувшего возбуждения, подрывается с места. — спасибо за совет. в музыке ведь, как в спорте — нет границ, да? до вечера, урамичи-сан! шурх. диковинное копошение в животе переползает очередную черту.