Я тебя люблю

Однажды я почувствовал, что что-то не так. Неуловимо. Странно. Я стоял посреди своей кухни с кружкой растворимого кофе в руках, чувствуя, как кто-то на меня смотрит, и не знал, что делать. Такие яркие ощущения никогда не врут, как утверждал мой опыт. Я шутливо называл это ощущение "шепотом призрака". Я стоял спиной к окну, за которым была ночь и думал, кого же увижу, если оглянусь. Это было похоже на ситуацию из хоррор-фильма. "Если ко мне кто-то крадется с ножом, я должен посмотреть!", пронеслось в моей голове, и я обернулся. И увидел ничего. Почти. На долю секунды я увидел своего кота, ныряющего за дверь. На ватных ногах я пошел за ним, но его уже не было. Я осмотрел всю квартиру, ощущая где-то в потаенных уголках своей души нечто похожее на странную, призрачную надежду, но только убедился в том, что его уже давно тут нет. С тех пор я постоянно чувствую на себе взгляд его зеленых глаз, и, где бы я ни был, стоит мне оглянуться, я увижу его. Прячущегося от моего взгляда. На людной улице, в туалете и тихой кофейне, куда люблю заходить за стаканом капучино. Он всегда рядом, где то на периферии взгляда и чувств. Это пугает. От этого тяжело. По ночам я часто слышу, как что-то скребется в его любимой коробке, которую я никак не решаюсь выкинуть, как что-то царапает дверь и точит когти о обои. Раньше я его за это ругал. Один раз, засыпая, я услышал, мурчание с моего рабочего стола, где он любил развалиться во всю свою длинную тушу и мешать мне работать. Ему как будто нравилось мне пакостить, хотя, скорее всего, он просто таким образом просил внимания. А я его сгонял. Тяжело, наверное, котам с людьми, которые не понимают даже самых непрозрачных их намеков. Тогда я судорожно вскочил с кровати и включил свет, но, разумеется, его там не было. Его нигде не было. Его уже никогда и нигде не будет. Той ночью я так и не уснул, зато полностью скурил свою запасную, неприкосновенную пачку сигарет. Их дым больно щипал глаза, но успокаивал. Сигареты – это волнорезы, необходимые, когда море души начинает бушевать. Для тех, кто не пьет и не так хорош в эскапизме, как хотелось бы, они – это последний рубеж. Так и надо сказать назойливым ЗОЖ-активистам, когда они в следующий раз пристанут ко мне на улице. Если честно, я затушил об себя одну. Стало лучше, но на месте ожога появился большой, болящий пузырь с сукровицей. Он еще неделю напоминал мне о себе, а после от него остался шрам - красная, крупная точка на плече. Один раз я увидел до боли знакомые рыжие волоски на своей черной футболке. Один раз, обедая, я заметил, отойдя в туалет, что с моей тарелки пропал кусочек мяса. Раньше за такое я бы на него накричал, но теперь от его выходок меня начинала душить бесконечно горькая тоска. Я не понимал, за что он это со мной делает. Зачем пугает и изводит? Он меня настолько ненавидит? За что? В то время я начал курить намного больше, чем раньше. Я бы запил, но терпеть не могу алкоголь. В детстве меня приучили, что плакать нельзя. Плачут только трусы и недостойные, жалкие и слабые люди. Каждый раз, когда я в детстве начинал плакать, на меня переставали обращать внимание. Поэтому, отныне и навек, у меня сухие глаза. Я не мог прорыдаться и успокоиться. Я мог только курить и запираться в шкафу, вдевая в уши наушники с выкрученным на максимальную громкость джей-роком, и пытаться раствориться. Я бы убил себя, будь я посмелей, настолько это было невыносимо. Я не понимал, за что? Он был толстым и довольным котом, который любил мурчать и любил, когда я беру его на руки и чещу за ушами. Мягкий на ощупь, с красивой, рыже-белой шерстью. Клянусь, он умел улыбаться, несмотря на то что у кошек не так много мимических мышц. Добрый и смешной, с очаровательно глупой мордой. По кошачьему вредный, но не злой. В его больших глазах всегда стояло что-то, что люди называют грустью. Я очень его любил. Несколько лет назад я подобрал его с улицы, подранного в каких-то своих кошачьих драках, вылечил и оставил у себя. А потом оказалось, что у него неоперабельная стадия рака. Врач присылал мне фотографию метастаз в лимфатических узлах, что бы я понял: ему ничем нельзя помочь. Его усыпили и кремировали работники ветеринарной клиники. Я не смог бы держать в руках его мертвое тело, в котором ничего не осталось, и продолжать жить дальше. Это эгоистично и трусливо, я знаю, но все люди иногда могут побыть эгоистичными и трусливыми. Это что-то из юрисдикции инстинкта самосохранения. А теперь он за что-то мне мстит, изводит, мучает. Что я ему сделал? Так проходили месяцы. Я начал думать, что сошел с ума. И думал бы дальше. Еще несколько дней, и я пошел бы к психиатру, который, услышав мою историю, отправил бы меня на лечение. Таблетки, уколы, психи. Это было бы моей реальностью до тех пор, пока я не умру или не научусь врать, что вылечился. Но однажды, потеряв ручку, я заглянул под диван, где, в дальнем, темном углу, увидел его силуэт. Не сводя с него взгляда, я, наощупь, судорожно тыкая по экрану, включил фонарик в своем телефоне, но, посветив, я понял, что он снова исчез. И тогда до меня дошло. Не сразу, через несколько минут, когда я, с сигаретой в губах, пытался унять дрожь в пальцах, но понял: он всегда прятался под диван, когда обижался на меня. И я понял, что нужно сделать. Попросить прощения. Такая очевидная мысль почему то до этого не приходила в мою не самую сообразительную голову. Коты и люди – совершенно разные существа с разными способами коммуникации, так что трудности перевода просто неизбежны, как и неизбежны непонятые обиды. Не думаю, что он понимал, почему мне не нравится, когда он ворует у меня еду или дерет обои. Я тоже много чего не понимал. Может, он обиделся за то, что я бросил его у каких то незнакомых людей? А может вообще по какой то иной, непонятной человеческому мозгу, причине? Это совершенно не важно. Может, он просто по мне соскучился? Я залез в шкаф, взял оттуда его старую миску, и, насыпав в неё немного оставшегося с того времени корма, вернулся к дивану, где поставил миску на пол и уселся рядом. Он всегда выходил и принимал мои извинения. Но не сейчас, хотя я чувствовал, что все делаю так, как надо. Тогда я закрыл глаза. Не помню, почему я решил их закрыть, но это было правильно: он вышел. Я сидел с закрытыми глазами и слушал, как он хрустит кормом, довольно мурлыкая. Протянув руку на звук, я наткнулся на его мягкую шерсть. Почувствовал изгибы его позвоночника. Почувствовал, как он, наклоняясь к еде, постепенно присаживался. Чувствовал, какой он живой и теплый. И тогда я заплакал. В первый раз за много-много лет. Из под моих закрытых глаз текли крупные слезы. Поев, он мяукнул и ушел. Навсегда. Но с тех пор его миска всегда стоит на своем старом месте, на кухне, рядом с холодильником, и в ней всегда лежит корм. Я не могу дождаться дня, когда увижу, что мне нужно насыпать еще.