Расправь свои крылья

Рейчел медленно открывает глаза. Мир собирается по кусочкам неохотно: сны не отпускают, цепляются когтистыми лапами, но солнце все же разгоняет тени, и Гарднер заторможенно оглядывается по сторонам. Она старалась как можно реже заходить в родительскую спальню — только протереть пыль и проветрить — а тут провела целую ночь и не заметила. Сегодня она впервые спала по-настоящему хорошо: даже кошмары и те разбежались, распуганные острой косой. Спина и шея болели, но Гарднер не чувствовала дискомфорта — с появлением Зака все изменилось. Вот только Фостера и след простыл: сейчас его существование могут подтвердить разве что смятая простынь и одеяло, бережно наброшенное на худые девичьи плечи. Рейчел подскакивает на гудящих ногах и пулей вылетает в коридор, заглядывает в ванную, в свою собственную спальню — второй этаж пуст. Перепрыгивая узкие ступеньки, спускается по лестнице и оседает на последней, силясь унять бешено колотящееся сердце: видит знакомую сутулую спину и выдыхает — он все еще здесь. Осторожно, будто перед ней дикий зверь, Рейчел подходит ближе: Зак сидит на диване, поглощая чипсы. Гарднер отдала бы все что угодно за возможность остановить этот миг. Так бы и провела вечность, завороженно наблюдая, как забинтованные пальцы рассеянно копошатся в шуршащем пакете. — Ты здесь… — сама не знает, зачем озвучивает очевидное. Но сказать это вслух просто необходимо. — Ты правда настоящий? Айзек вздрагивает, оборачивается на тихий голос, и расслабленное лицо меняется: черты опасно заостряются, а глаза недобро сверкают. — Опять за свое? Задолбала, — вместо «доброго утра» выкашливает Фостер, — сколько раз повторять, а? Настоящий я! Может, по башке тебе дать, вбить наверняка? Зака разрывают эмоции. Он столько сделал: сбежал оттуда, откуда сбежать, казалось бы, невозможно; скитался по городам, скрываясь и питаясь говном из мусорных баков; не позволял себе бездумно убивать, когда так сильно хотелось — и ради чего? Потому что верил, что найдет Рей и начнет новую жизнь. Если ему удалось сдержать зверя рядом с ней даже под тяжелой наркотой, если смог привязаться и поверить в то, что Рей тоже питает к нему такие же чувства, значит, у них есть шанс хоть на какое-то подобие светлого будущего. И именно эта надежда стала ключом и силой для преодоления невозможного. А что в итоге? Рей думает, что он ненастоящий. Прошли часы, а она так и не очухалась, только твердила, как заведенная, одно и то же. И как он вообще ей это докажет? Что он должен исполнить, чтобы ее мозги встали на место? Фостер встает с дивана, швыряя чипсы на пол. Мгновение — и он держит Гарднер за грудки, но не поднимает: девчонка стала чуть повыше, достаточно просто сверху вниз на нее посмотреть. Зак чувствует незакрытой бинтами кожей, как обжигает чужое неровное дыхание. Это заставляет его сердце пуститься в пляс. И уже не в первый раз. «Да что со мной такое?!» Рейчел нечего ответить: она только кивает, прекрасно понимая, что он ее не ударит. Убить — да, может, но поднять не косу, а руку — никогда. Разве что отрезвляющую пощечину зарядить может, но и это вряд ли — такие оплеухи были в начале, когда между ними… А что между ними? В какой момент все переменилось?.. До нее доносится аромат: от Фостера пахнет сырными чипсами и сладкой газировкой. Вот оно, лучшее подтверждение — его запах. — Спасибо, Зак… — шепчет Гарднер, прикрывая глаза, и чувствует, как цепкие пальцы ослабляют хватку. — Это лучший подарок… — То есть для тебя счастье — это быть потрепанной за грудки? — спрашивает Зак, недоуменно разглядывая мелкую, пытаясь найти в ее лице хоть какое-то объяснение. — Сегодня у меня день рождения, — смущенно бормочет Рейчел, опустив голову. — И че? «Нет, ну действительно! При чем тут эти бредни? Может, еще про традиции в такой праздник расскажет?» — В день рождения принято получать подарки… — словно в ответ на его мысли терпеливо объясняет Рей, вспоминая, сколько элементарных вещей он так и не узнал. — И ты — мой подарок. — Я? Ты там с лестницы, что ли, кувырком спустилась? — Зак отворачивается, скрывая смущение. — Слух, я не знаю, че с тобой не так. Может, просветишь немного? Почему ты думала, что я ненастоящий? Зак возвращается на диван и, похлопав по свободному месту, приглашает Рей сесть рядом. Рейчел немедля присаживается, поджимая под себя ноги. — Ну, я лежала в психбольнице… — Это я шарю, — перебивает Фостер, вызвав на ее лице мимолетное удивление. — Сразу по делу и попроще объясни, что там с тобой произошло и почему я должен быть ненастоящим. Зак поднимает с пола чипсы и продолжает их грызть, ожидая ответа. Вид у него беспечный. Гнев уже отступил — так же резко, как и настиг, поэтому тишина в ответ не раздражает, только заставляет звучать собственные мысли громче. Рей молчит долго. Все как обычно: пустой взгляд в никуда, вот только бледные пальцы теребят края растянутой футболки. Зак невольно подмечает, что руки Гарднер все так же миниатюрны, и их по-прежнему легко накрыть полностью его ладонью. Фостер дергает плечом, отгоняя неприятные воспоминания о том, в какой именно момент он держал ее за руки. — Мне сказали, ты ненастоящий, и все, что случилось, я выдумала, — наконец раздается отрешенный голос. — Я очень-очень долго не верила. Я, честно, им не верила, Зак… Но они все повторяли. И кололи. Повторяли и кололи. — Рей медленно поворачивается к нему, смотрит как-то странно, будто виновато. Не на эту эмоцию он надеялся… — И я им поверила. Прости, пожалуйста, что оказалась такой слабой… — Мда. Должно быть, тебе нихерово так промыли мозги. — Рейчел удивленно вздергивает бровь: такая проницательность Зака стала для нее неожиданностью. — Но теперь-то ты точно знаешь, что я… э-э-э… настоящий? И что то, что с нами было там, на этажах — правда? — Правда, — эхом повторяет Гарднер и неожиданно утыкается лбом в его плечо. — Я больше никогда не забуду. Обещаю… Зак напрягается от тяжести на плече, но всего на миг. Дебильно лыбится и треплет белесую макушку, наводя небольшой хаос на голове Рей. Сейчас он чувствует себя как никогда уютно. И ему не хочется, чтобы этот момент закончился. Опустив взгляд, он встречается с глазами мелкой, но выглядят они иначе. Так, что он чувствует самое нежелаемое в этот момент. — Не улыбайся. «Какого хера сейчас? Какого хера к Рей?» — мысленно воет Зак, сопротивляясь всепоглощающему желанию пустить кровь. — Почему? — недоуменно спрашивает Гарднер. «Не лезь. Не касайся. Молчи! Не дай мне тебя убить!» Рей осторожно возносит руку, но Фостер резко отодвигается, не позволяя дотронуться. Опускает голову, пряча глаза за отросшими волосами. Смотрит в пол, сжимает кулаки, шумно и сбивчиво дышит. Зверь внутри скребется, режет по живому, просится на волю, но Заку удается его сдержать. Удается… Вспомнив, как Рей умирала у него в руках. Нет. Он не хочет этого. Айзек не хочет ее смерти. — Потому что я могу тебя убить, но… не хочу этого. Рей смотрит на него, будто впервые видит: ищет объяснение на спрятанном под бинтами лице, а не найдя, хмурится. Фостер встает с дивана и скрывается в ванной. Некоторое время Гарднер сидит в замешательстве, поглядывая на часы — скоро уходить, но прежде хотелось бы убедиться, что с Айзеком все в порядке. Она в неуверенности стоит напротив закрытой двери и не решается подать голос. Зак выходит сам с мрачным выражением лица и хочет ей что-то сказать, но Рейчел его опережает. — Хорошо, я подожду. — Девчонка едва уловимо кивает и сбегает в гостиную — копошится в ящиках, достает стопку каких-то паршивых бумажек, авоську, перебирает мелочь в маленьком кошельке. — Я дождусь, когда ты захочешь меня убить, Зак. Я буду ждать… Заку эти слова словно обухом по голове, но он ничего не отвечает — уходит в свою комнату, чтобы заменить испачканные чипсами бинты. Гарднер нужно в город по каким-то тупым делам, но она обещает вернуться как можно скорее. Объясняет, где что лежит, и оставляет его в одиночестве перед теликом. Зак лишь пожимает плечами и закидывает ноги на кофейный столик, лениво щелкая каналы. «И какого хрена она стала настолько странной?»

***

Время тянется. Солнце достигло зенита, а Рей все не появляется. Фостер периодически подходит к окну и сквозь щелки плотно закрытых (на всякий случай) жалюзи всматривается в окрестности, ища глазами знакомую белобрысую голову. Но снаружи ничего интересного: старушка с собакой, редкие машины, какие-то дети на площадке. Словом, скучная дневная обстановка. Заку всегда больше нравилась ночь. Ночью все маски спадают — люди демонстрируют своих демонов под действием алкоголя и других веществ. Фостер поежился, вспомнив гадость, что он вколол себе на этаже сучки Кэтт. «Неужели мое нутро такое чудовищное?» — вопрос, возникший сам собой. Если алкоголь и вещества раскрывают человеческую душу, то его душа безнадежно сгнила и истлела вместе с некогда белой нежной, детской кожей. «Монстр! Инструмент! Убийца! Урод!» — сотни, если не тысячи раз слышал в свой адрес Айзек. С самого раннего детства. Помнит ли он хоть что-то светлое из своей жизни? В здоровом смысле этого слова, не маниакальную эйфорию от брызг чужой крови? Фостер хмурится: не помнит. В голову лезут лишь картинки из относительно недавнего прошлого, и во всех них мягкая улыбка Рей, даже несмотря на то, что улыбаться получалось у мелкой действительно скверно. Мелкая… Можно ли воспринимать ее так сейчас? Прошли годы, девчонка вытянулась, обрела формы, стала… красивее. Зак трясет головой, отгоняя странное определение внешности Рей. Когда они вместе выбирались из того ужасного места, она была еще девочкой. Умной, не по годам развитой, но все же оставалась ребенком. А сейчас?.. Зак блуждает по дому Гарднер, с опаской вглядываясь в интерьер — вряд ли, конечно, здесь есть ловушки, но, помня о том, как был устроен этаж Рей, Фостер не может не поддаться легкому волнению. Ее реальный дом несколько меньше, однако Зак без проблем ориентируется в нем — окружающее действительно сильно похоже на то место, где он несколько раз чуть не сдох. Да, тогда девчонка его сильно удивила. Он и подумать не мог, что у Рей столько скелетов в шкафу. Казалось, будто в ней собрались все обитатели этажей: Эдди — в стремлении придать шарм смерти и присваивать души; Кэтрин — в садизме под грифом «правосудие»; Грэй — в вере в бога; Дэнни — в нездоровом желании видеть то, что хочет, несмотря на методы; и сам Зак — с непоколебимыми убеждениями и эгоистичной тягой лишать жизни без суда и следствия. Фостер понял это не сразу: в тюрьме было достаточно времени для анализа и рассуждений. Настолько достаточно, что даже тугодум вроде него смог докопаться до сути вещей. И все же. Именно Рей стала той, кто впервые назвал Зака человеком. Любой другой бы трижды задумался, являются ли эти слова из уст жестокой хладнокровной девочки хорошим знаменьем. Но Фостер так далеко мыслить не умел. Для него эти слова стали переломным моментом, заставляющим поверить в то, что он еще может изменить свою жизнь и прожить ее нормально. И отчего-то сильно хотелось, чтобы «нормальную жизнь» они поделили на двоих. Но… чокнутая Рей все еще спит и видит, как Зак своими руками убивает ее. Почему? Почему она рассматривает этот исход как единственно верный? Да, они пообещали друг другу, и что с того? Сроки не оговаривались. Может, Зак прибьет ее, когда уже будет пердеть своей старой дряхлой задницей? Эти мысли выматывают. И вообще, где шляется Рей? Фостер взглянул на часы — понимал, что означают стрелки — по времени ее нет уже час. Решив отвлечься, Зак возвращается к телевизору и, полистав каналы, натыкается на какой-то фильм.

***

Оставлять Фостера хочется меньше всего, но у нее действительно важные дела: теперь, когда он вернулся, нужно отменить сделку о продаже дома, купить побольше продуктов — тощий Зак ест за троих, а еще сходить за новой партией лекарств. Рейчел больше не нужны горькие пилюли, но рецепты нужно использовать, иначе доктор Фрост начнет задавать ненужные вопросы. Айзек запросто мог бы убить дотошного психиатра, но Гарднер не хотела смерти врача — она даже по-своему привязалась к спокойной мягкой женщине. Бросив последний взгляд на застывшего перед телевизором Зака, Рейчел осторожно закрыла за собой дверь: вернется так быстро, как только сможет. Усатый агент недоверчиво хмурится, слушая последние новости: странная девочка, еще недавно умолявшая продать ее дом, теперь наотрез отказывается подписывать бумаги. Такие жирные комиссионные — и в трубу. Но ничего не поделать: до завершения сделки клиент имеет право отказаться. Пожевав губами, пожилой мужчина благосклонно кивает, мол, ничего страшного: чокнутая Рейчел Гарднер еще может передумать, и терять такой хороший лот совсем не хочется. Провожая глазами тонкую фигуру, мистер Докинз вспоминает, как она впервые пришла к нему — тогда ей было лет пятнадцать, не больше. Только-только вышла из психиатрической лечебницы и сразу заявила, что хочет продать родительский дом. Докинз только развел руками — нельзя, рано. Гарднер спросила, когда будет можно, отрешенно кивнула, услышав ответ, и исчезла. За три месяца до совершеннолетия пришла вновь и повторила просьбу: продать. Неважно, за сколько и кому, главное — побыстрее, как только ей исполнится восемнадцать. И вот сейчас — на попятную. Странная, очень странная девочка. Забирая бесполезные лекарства из аптеки, торопливо скидывая продукты с полок в корзину, расплачиваясь на кассе, стоя в автобусе, Рейчел то дело и поглядывает на часы: слишком медленно. Мысли постоянно возвращаются домой, туда, где ее ждет Зак. Чем он сейчас занимается? Доедает скудные запасы из ее холодильника, таращится в телевизор или крушит новенький книжный стеллаж? — Эй, доченька. Рейчел не сразу замечает, как к ней обращается какая-то старушка. — Ты же та самая бедняжка, которую вырвали из лап серийного убийцы? Господи, как же тебе досталось… — старушка искренне сочувствует, качая головой. — Будь осторожна, милая. Говорят, этот монстр сбежал из тюрьмы. Как бы что чудовищное с тобой не сделал…

***

Фильм оказался какой-то розово-сопливой херней, но Зак почему-то продолжает его завороженно смотреть. Герои сильно влюблены друг в друга и пережили много разных вещей, и вот к концу мужик готовит подарок своей пассии на день рождения. Делает торт по поваренной книжке, какие-то цветные хуевины по дому развешивает, шарики… Фостер вдруг вспоминает: «Сегодня у меня день рождения» «В день рождения принято получать подарки» — Такие, че ль? — говорит в экран Зак и хмурится. — Херня какая-то. Ну ладно. Хочешь подарок, Рей? Будет тебе подарок. Зак решительно встает с места и направляется на кухню — изучает картинки в поваренной книге, обреченно понимая, что делать придется все наугад. После следует по дому в поисках шариков и цветных херовин. Херовины не нашел, но зато нашел шарики в тумбе у кровати, где Фостер провел последнюю ночь. Чуть позже находит и альтернативу херовинам. Не совсем то, что было на экране, но тоже цветное. Возвращается к телевизору и смотрит на процесс поздравления. — Че… Какого ху… *** Рей ничего не отвечает старушке. В голове набатом бьет одна-единственная мысль: нужно домой, к Заку. Ей все еще чертовски страшно: что, если она вернется, но вместо косы у двери будет стоять старый потрепанный веник; что, если кровать в родительской спальне окажется идеально застеленной, а разбитое зеркало в ванной целым? Она не бежит — идет спокойно, стараясь не привлекать лишнего внимания, но коленки предательски дрожат, а пальцы стремятся сложиться в молитвенном жесте. Два квартала, налево и два раза направо — осталось совсем ничего… но мягкий голос, неожиданно раздавшийся за спиной, треножит не хуже лассо, и Гарднер застывает на месте. — Здравствуй, Рейчел! — доктор Фрост аккуратно касается ее плеча, заглядывая в глаза. Взгляд у нее мягкий и теплый, но Рей не видит ничего из-за красной пелены, подступившей к глазам. — А я как раз шла к тебе домой, надеялась поздравить с днем рождения. Восемнадцать лет! Такая замечательная дата! — психиатр улыбается, показывая яркий бумажный пакет с бантиком. — Добрый вечер, мисс Фрост, — Рей давит мину, за которой привыкла прятаться от людей. — Я не хочу отмечать, простите. — Ничего страшного. — Протягивая подарок, врач берет Гарднер под руку и уверенно направляется в сторону скрытого в розовых кустах дома. — Это совсем необязательно. — Вы не обидитесь, если я не приглашу вас сегодня? — голос Рейчел спокоен и тих как всегда, но сердце бешено заходится в груди: мысли о том, что Зак мог померещиться, давно ушли на второй план. На первом — страх. — Я очень устала… — Конечно, — Фрост вновь смотрит на свою пациентку, но уже иначе: во взгляде печаль и беспокойство. — Но поговорить нам все же стоит… — Через два дня на приеме? — Рейчел останавливается у калитки, не решаясь открыть низкую деревянную дверку. — Как обычно? — Боюсь, придется сейчас. — Психиатр опускает голову, и теперь Гарднер не просто волнуется — она в панике. — Мы можем присесть? Не снимая безразличное выражение с лица, Рей кивает и щелкает задвижкой: в саду как раз есть скамейка. В бога девушка больше не верит, но сейчас она готова поверить в кого угодно, лишь бы Зак не вышел на шум. Анна Фрост умрет в ту же секунду, а привлекать лишнее внимание к своей персоне Гарднер совсем не хочется. Да и врача ей жаль — к мягкой женщине, проявлявшей почти материнскую заботу, она все же успела привязаться. Тихо сев, Рейчел смотрит на своего психиатра, выжидательно сложив руки на груди. — Сбежавшего из тюрьмы Айзека Фостера пару недель назад видели в соседнем городе, — после растянувшейся на полжизни паузы тихо говорит Фрост. — Тебе нужно быть осторожнее. — Зак — игра моего воображения. Он лишь образ, который я сшила из убийц, увиденных в криминальных новостях, — бесцветно отвечает Рей, слово в слово повторяя один из сотни разговоров, что они вели в стенах лечебницы. — Разве нет? — Прости меня, — пряча лицо в ладонях, шепчет врач. — Это было частью терапии. Мы решили, что тебе лучше думать так, чем знать, что маньяк, сдерживавший тебя в каком-то заброшенном здании, реален. Признав, что его не существует, ты пошла на поправку. И если бы Фостера казнили, все было бы хорошо как раньше. Но теперь, когда опасность реальна, я не могу оставить тебя в неведении. Полиция уже прочесывает этот городок, наверняка не просто так… — Хорошо, — кивнула Гарднер, указывая на распахнутую калитку. — Я вас поняла. Спасибо, что предупредили. Фрост смотрит долго — изучает ничуть не изменившееся лицо своей пациентки и не может понять, почему Рей, когда-то давно с такой маниакальной решимостью державшаяся за веру в своего Зака, реагирует настолько… никак. — Для меня его больше не существует, — будто прочитав мысли врача, все так же спокойно поясняет Рейчел. — Со мной все будет в порядке. В подтверждение своих слов Гарднер трясет пакетиком из аптеки. Пузырьки звенят, и Фрост поджимает губы: таблетки действуют слишком хорошо — на следующем приеме нужно будет скорректировать лечение. — Хорошо, Рейчел. Мы обсудим твое состояние и чувства через два дня. Я буду ждать, — врач мягко улыбается, закрывая за собой калитку. — Еще раз с днем рождения, прости… что я принесла тебе такой плохой подарок в такой чудесный день. — Все в порядке, — повторяет Гарднер, слабо махнув рукой на прощанье. Фрост скрывается в конце улицы, и Рей встает — медленно, внимательно смотря по сторонам, подходит двери. Пакет из аптеки и ярко-красная сумка с бантиком остаются на лавочке. *** Зак со всей осторожностью связывает между собой два шарика и подвешивает их под потолком в противоположенном углу от такой же «композиции». Правда, шары какие-то странные… масляные и с пипкой на конце, как сильно их не надувай. Но Зак отмахивается от этих мыслей так же быстро, как орудует косой — воздушные и ладно. В фильме он увидел цветастую надпись „Happy Birthday Vivien“ и предположил, что это поздравление. У него ушло не менее пары часов на выведение букв, звучание которых он даже не знает. Зак крепко сжимал в правом кулаке фломастер и старательно чертил буквы, линия за линией. Торт тоже оказался тем еще квестом. На картинке была какая-то херь, похожая на батон, белая субстанция — и так несколько слоев, а сверху ягоды. В холодильнике нашлись похожие на вид ингредиенты, правда, ягод никаких не оказалось. «Что ж, гениален тот, кто может додумать сам» — с этими мыслями Зак взял хлопья и старательно повтыкал их в субстанцию, пытаясь изобразить… Едва Фостер спускается со стремянки, как со стороны входа в дом раздается щелчок. Быстро осмотрев плоды своих трудов, Зак поспешил навстречу. Осторожно закрывая за собой дверь, Рейчел задерживает дыхание и оглядывается — надеется увидеть скрюченную спину. Но вместо этого лицезреет нечто совсем иное. Стена у лестницы расписана старыми засохшими фломастерами — в разбросанных в странном порядке буквах угадывается поздравление, предназначенное некой Вивьен. А по углам развешаны… Нет, это просто невозможно. Раньше Гарднер знала только об одной функции презервативов — отец однажды популярно объяснил ей, что имей он в нужный момент резинку, «не прозябал бы в этом клятом доме с двумя чокнутыми кретинками». Но сейчас, созерцая наполненный воздухом латекс, Рей начисто забывает о злых словах мертвеца. Даже свое имя — и то не может вспомнить. Потому что среди всего этого великолепия стоит он — с вымазанным майонезом батоном хлеба на блюдце. Реальнее не придумаешь. Настоящий, живой… и, кажется, смущенный. — Ты че так долго? — Зак смотрит на малую, застывшую как каменное изваяние, и фыркает. — Шуруй сюда, бестолочь. Долго я его еще держать буду? Гарднер медленно подходит — коленки вновь дрожат, но уже по иной причине. Затаив дыхание, переводит взгляд с забинтованного лица на булку и не может сдержать удивленное «ой»: кукурузными хлопьями на майонезе выложен силуэт птицы — принять можно за что угодно от кляксы до расплющенного червяка, но Рей точно знает… это птица. — Вот тебе нормальный подарок. А то заладила… На, короче… торт, — сунув батон ей в руки, Зак плюхается на стул, неоднозначно махнув рукой. Не решаясь заговорить, девушка осторожно отрезает кусочек трехслойного хлеба и медленно пережевывает под тяжелым взглядом Фостера. — Спасибо… — такую еду не жаловала никогда, но чутье подсказывает, что с этого дня хлеб с майонезом… трехэтажный хлеб с майонезом и хлопьями станет ее любимым блюдом. — Это очень вкусно, Айзек… — Зак, — поправляет Фостер. — Прости, Зак. Голова готова разорваться на миллиарды ошметков по всей чертовой гостиной от странного поведения Рей. Фостер хмурится, следя за тем, как малая жует этот кулинарный высер. В конце концов, Зак не сдерживается: — Че, серьезно? По твоей гримасе можно подумать, что ты только что говно какое-то сожрала. — Фостер смущен, но еще больше не верит в то, что этот максимально неэстетично выглядящий многослойный бутерброд может быть вкусным. — Правда, вкусно, — отвечает Рейчел, пережевывая, — Тебе отрезать кусочек? — Это твой торт. — Праздничным тортом принято делиться. Фостер усмехается и согласно кивает — попробовать ведь интересно, че за херню он наготовил. Правда, Зак понятия не имеет, каким должен быть торт на вкус — он никогда их вживую не видел, только на картинках. Результат его трудов слишком далек от увиденного, но Рей, кажется, не лжет — ей и правда по кайфу его стряпня. Гарднер отрезает кусочек и протягивает Заку — он забирает, слегка коснувшись ее пальцев, отчего Рей вздрагивает. Откусывает. Жует. Вдумчиво. Долго. Смакуя. По кухне разносится довольное чавканье, а Рейчел не может оторвать глаз от своей руки: только что, передавая майонезный бутерброд, она касалась забинтованной ладони Зака. Собственные пальцы кажутся чужими — ни согнуть, ни унять дрожь. Фостер как ни в чем не бывало продолжает пожирать именинный торт, а виновница неожиданного торжества так и сидит напротив, не шелохнувшись. — Ну, вроде нормальное хрючево. Надеюсь, потом не будем в толчок по очереди бегать. Гарднер дергается, приходя в себя — в очередной раз мысленно благодарит Зака за непосредственность: скажи он что-то другое, так бы и осталась каменной статуей в собственной кухне, на свой же день рождения. Зак смотрит на нее и широко улыбается. Почему-то сейчас она выглядит забавно и мило. Не как сумасшедшая, желающая поскорее разлететься на ошметки от поцелуя с косой, а как обычная девушка с легким румянцем и едва заметно поднятыми уголками губ. Нечастое зрелище: Заку нравится, когда ее щеки розовеют. Но ведь он еще не все подарил… остались еще две вещи. В первой он уверен, но во второй… — Слух, Рей, доедать будешь? — Фостер кивает на остатки «пирога», не торопясь переходить к заключительной части дня рождения. Гарднер только отрешенно качает головой, медленно поднимается и, пошатываясь, обходит стол. Мир, от которого она так усердно пряталась, не планируя в нем задерживаться, накрывает резко, неожиданно, как цунами. Она под водой — ни вдохнуть, не выдохнуть. — Зак… — несмело, будто хочет коснуться страшного чудища, тянется рукой к его волосам. Пахнет от него ее детским шампунем. Если бы Рейчел были доступны такие элементарные вещи, как смех, наверное, расхохоталась бы: от Фостера, убийцы до мозга костей, веет ромашкой. Весь он воплощение абсурдных контрастов. — Зак… — нерешительно повторяет Гарднер, кладя ладошку на острое плечо. — Спасибо тебе… Айзек поворачивает голову, недоуменно глядя снизу вверх: не привык слышать благодарности. Бинты ничего не скрывают, видно, что хмурится, но Рейчел не обращает внимания — взгляд прикован к его глазам. — Спасибо, что ты есть… — шепчет она и невесомо касается взъерошенной макушки губами. Все та же ромашка… Фостера словно током прошибло — он замирает, боясь спугнуть Рей с ее странным порывом. Не будь его тело изуродовано рубцами, покрылось бы мурашками. Чувствовать ее, ощущать горячее дыхание на макушке чертовски приятно. Он блаженно прикрывает глаза и улыбается, едва не начиная мурчать, как довольный котяра. Но Рей отстраняется, а Зак пытается максимально продлить ощущения, сдерживаясь от желания выругаться и вернуть девчонку рывком на место — и дальше дышать ему в макушку, едва касаясь животом сутулой спины. Желательно вечность. — Нам нужно уходить, — стальным голосом произносит Рей. — Почему? — Зак оборачивается и подмечает, что ее глаза вновь потускнели. — Сюда может прийти полиция… По твою душу. — Дерьмо! — он встает и пинает один из стульев, — Ты уверена, что именно сегодня? — Нет, но нам лучше не рисковать. Рейчел медленно подошла к Айзеку и взяла за кончик мизинца. — Я соберу все необходимое. Прошу, не злись… Найди себе что-нибудь теплое в вещах моего отца… Я быстро… Прости. Зак ничего не отвечает — треплет белесую макушку и улыбается. Ему бы, конечно, хотелось остаться в теплом чистом доме подольше, но то, что Рей намерена уйти вместе с ним, снимает все огорчения. Малявка будет рядом и это главное. Они вместе как-нибудь справятся. Найдя более-менее подходящий для бомжевания шмот, Фостер залазит под кровать и достает оттуда тесак и пистолет — те самые трофеи из тюрьмы. Ему они так особо и не пригодились, когда Фостер обзавелся косой, но он почему-то продолжал таскать эти две вещи с собой. Теперь он четко знает, что с ними сделать. Спрятав оружие по глубоким карманам своей новой толстовки, Фостер спускается в гостиную ждать Рей, погрузившись в размышления о последней части поздравления. Рейчел самозабвенно собирает необходимые для побега вещи: провизию, небольшой плед, охапку бинтов для Зака, фонарик, зажигалку, мыло, антисептик, швейные принадлежности… Времени мало, все с собой не унесешь. Надо еще придумать, где бы снять со счета накопления — наверняка и ее искать начнут. Доктор Фрост точно спокойно не отнесется к тому, что ее пациентка исчезает с радаров, едва услышав правду о Заке. И пусть хоть тысячу раз он виновен в преступлениях, Рейчел теперь так просто его не оставит — уйдет на край света за Айзеком. Это для них он монстр и убийца, но для Гарднер он человек. Человек, подаривший ей надежду. Закончив со сборами, она волочит в коридор плотно набитый вещами походный рюкзак. — Да брось ты его, а то дристанешь еще от тяжести, — доносится с кухни, — лучше иди сюда. У меня есть кое-что для тебя. Она бросает рюкзак и послушно подходит к Заку. Он стоит, оперевшись на обеденный стол и дожевывает последний кусок «праздничного торта». Бинты скрывают лицо, но Рейчел готова поспорить — Фостер сильно смущен. С чего бы вдруг? — Ближе, — приказывает он, жестом маня к себе. Рейчел подходит к нему так близко, что еще шаг — и уткнется лицом ему в грудь. Поднимает взгляд и встречается с его. Теперь Гарднер уверена: Айзек действительно сильно смущен. — Вот. Это тебе, — он протягивает ей пистолет и тесак. Рей принимает их, случайно коснувшись чужих рук. — С днем рождения. — Спасибо, Зак. — на лице растягивается едва уловимая улыбка. — И еще… — чешет затылок в нерешительности, отводит взгляд, — Все это я сделал, увидев фильм, где мужик поздравлял бабу с днем рождения. После подарка он… Блядь, как бы это сказать?! — Говори, как есть. — Рейчел догадывается, что могло так сильно смутить Фостера, но хочет услышать ответ именно от него. — Короче, они там поцеловались… В засос. — Айзек немного медлит, явно раздражаясь. — Черт, я не знаю, обязательно ли это вообще делать. Короче, Рей, решай сама. Я не шарю в этих традициях ничерта. — А ты бы хотел… поцеловать меня? Не в бровь, а в глаз. Зак не задумывался о своих желаниях — преследовал цель сделать приятно Рей, но сейчас понимает, что, наверное, хотел бы попробовать. В конце концов, он никогда ни с кем не целовался. Что это вообще такое? Действительно ли оно так приятно? Фостер хмурится, пожалев о своих словах, но соврать не может — кивает. — Тогда давай… Как в том фильме. — Она делает шаг к нему и уничтожает полностью расстояние — стоит напротив, порозовев, и в нерешительности заглядывает ему в глаза. Зак наконец смотрит на нее. Глаза вновь чуть блестят, щеки красные, губы… Пухлые губы чуть приоткрыты. Он наклоняется, сокращая расстояние, не сводя взгляд с чужих губ, робко кладет свои руки на узкую талию, чувствует миниатюрные руки на своей груди. Дышит слабо, боясь испортить момент. И когда расстояние становится никчемным, он останавливается и прямо в губы спрашивает: — Ты действительно этого хочешь?