Расправь свои крылья

Хриплый еле слышный голос Айзека блуждает по темной комнате. Рейчел кажется, что электричество выключили не только в доме — весь мир в миг оказался обесточен. Единственный источник света — глаза Фостера. Разноцветные, обычно колючие или безумные, сейчас они изменились — в них читается беспокойство, нерешительность и совсем не свойственная Заку уязвимость. Она видела его всяким, но таким — ни разу. Гарднер холодна к алкоголю, но чувствует себя пьяной, смотря вверх. Тишину нарушает только их неровное дыхание. Пауза затягивается, но Рей продолжает изучать изменившегося до неузнаваемости Айзека — считает ресницы, падает в расширившиеся зрачки, теряется в собственных мыслях. Все это, от его появления в грязной подворотне до этого странного вечера с шариками и майонезным тортом, — наваждение. Она стоит в центре то ли урагана, то ли циркового манежа: чем дальше, тем страннее. Но каждая секунда, проведенная рядом с Фостером, правильна. И любые его действия или слова безупречны. Застывшее время, наконец, возобновляет ход, и Рей начала жить. С ним. — Хочу… — слова срываются с дрожащих губ раньше, чем она успевает осознать. В голове тут же проносится с десяток пугающих мыслей: может, она не так его поняла? Может, это совсем не то… И чем дольше Фостер тянет, тем сильнее ее накрывает паника. Ровно до тех пор, пока Айзек не вздыхает. В этот миг в его глазах отражается то же смятение, тот же страх… то же желание. Она совершенно точно правильно его поняла — теперь Рей в этом не сомневается. «С днем рождения, Вивьен, спасибо тебе…». — Черт, ладно, — произносит он прямо ей в губы, застыв в нерешительности. Кладет руку ей на щеку, гладит большим пальцем, разглядывая покрасневшее лицо. Он и сам до жути смущен, но видеть в таком состоянии ее — какой-то новый, особый вид удовольствия. Айзека одолевают разные, доселе незнакомые эмоции, и время будто бы застыло на долгие часы, однако подарок сделать надо — незачем тянуть, когда в любой момент может… — Рейчел Гарднер! Это полиция, откройте! Зак отшатывается, как ошпаренный, и в одно мгновение хватает косу, готовясь обороняться от очередного отряда шакалов в погонах. Рей его останавливает — прикладывает указательный палец к губам, кивает на огромный походный рюкзак, затем на дверь, ведущую в ванную. Фостер хмурится, кивает… и раздраженно спрашивает: — И че ты башкой тут машешь? Гарднер требуется пара секунд, чтобы вспомнить, кто именно должен соображать в их дуэте. Всего пара секунд, чтобы глубоко вздохнуть, вновь приблизиться к Айзеку, притянуть его ближе и прошептать в тонкие губы несколько слов: — Бери рюкзак. — Рейчел изо всех сил старается не прыснуть в перебинтованное лицо: в памяти еще свеж образ беззащитного и уязвимого Фостера. — Бери рюкзак, свою косу и иди в ванную. Мы бежим в лес. — В лес? — нервно бормочет Зак, отстраняясь. — А я уж было подумал, что ты решила… продолжить прямо перед этими… Ладно, че… Пошевеливайся.

***

Они бегут уже час. Фостер тащит запыхавшуюся Гарднер за руку, не разбирая дороги — следует заданному направлению, не обращая внимания на ухабы и ветки. Но крики полисменов становятся все тише, и он замедляется — оторвались. Лес, как и их забег, кончается, впереди только промышленная зона: побитые ржавчиной товарняки, тускло блестящие в свете холодного ночного неба рельсы и пара тощих псов, рыскающих вокруг усталых вагонов в поисках съестного. Зак плюхается на жухлую траву и прикрывает глаза, переводя дыхание. Рейчел тоже падает рядом. Сердце Фостера лихорадит, кровь шумит в ушах так, что ничего не слышно, поэтому, когда Гарднер треплет его за руку и он лениво бросает на нее взгляд, хочется ржать. Губы Рей движутся, но кроме звука сбившегося пульса — ничего, лишь гул. Все это время они бежали молча, перекидываясь короткими фразами четко и по делу, без плана и конкретного направления: интуитивно по очереди подбирали наиболее выгодный маршрут. Только теперь, когда лай собак и вой сирен больше не слышны, они наконец могут обсудить дальнейшие действия. — Черт, Рей, угомонись. Может, нахер эту приблуду? — Зак кивает на походный рюкзак, валяющийся между ними. — Подхвачу тебя и унесу подальше без проблем. — Нельзя, — качает головой она, открывая сумку. — Здесь вещи первой необходимости, еда и немного наличных. Без него мы далеко не убежим. — Тогда че нам делать? Соображай давай. Здесь оставаться нельзя. Зак не мыслитель и не стратег, но сейчас говорит на удивление разумные вещи, и Гарднер поджимает губы, понимая, что на этот раз сплоховала: ни плана, ни схемы — у нее нет ничего. Сбежав от полиции, лично нарисовала мишень на своей спине — даже круглый идиот догадается, что сейчас она с преступником. Как в ориентировках к имени Айзека Фостера добавят еще одно? Перебинтованный парень с косой и блондинка — пара хоть куда, совсем «незаметная» и «не вызывающая вопросов». И даже будь у нее друзья — здесь впору бы засмеяться, но Рей не до смеха — позвонить не сможет, ведь брошенный на диване в гостиной телефон наверняка бы отследили. «Нужно было продумывать план, а не хлеб с майонезом есть… и думать о Заке…», — хмурится она, прикидывая, как добраться до крупного города. Туда, где проще затеряться. Было бы неплохо угнать машину и уехать подальше. Хотя Зак наверняка, как и Рей, водить не умеет. А общественный транспорт — слишком палевно. Наверняка ориентировки на Айзека висят на каждой остановке. «Что же делать?». Вокруг тишина. Лес спит, как и все его обитатели, но Фостер все равно прислушивается к окружающим звукам, скучающе ковыряя палкой сырую землю. Рей все еще гоняет какие-то думки, отключившись от мира, Зак же, напротив, не перестает напряженно наблюдать. Пусть он и глуп, но режим «сдохни или умри» на протяжении всей жизни сформировал в нем четкие инстинкты: отличный слух, устойчивый метаболизм, быстрая реакция, легкое ориентирование в пространстве и выносливость. Разве что зрение после ожога подводило, особенно в темноте. Но с острым слухом это и не нужно. Любой неизвестный звук — Зак в полной боевой готовности. Именно поэтому сейчас он широко улыбнулся и едва не воскликнул на весь лес: — Слышь, Рей? Рядом же железка! Можем съебаться на поезде! Не дожидаясь ответа, Фостер энергично вскакивает на ноги, подхватывает рюкзак, неожиданно потерявший вес, а другой сгребает Рейчел. Рассеянная девчонка послушно сжимает врученную косу: Зак доходчиво объяснил, куда именно воткнет черенок, если она не будет следить за лезвием. Но Гарднер и без этого аккуратно держит отполированное древко — для нее это не орудие смерти, а символ свободы. Коса, как и ее хозяин, — погибель для любого, но не для Рейчел. Фостер не замедляется ни на секунду — надежда успеть на поезд открывает второе дыхание. Обычный человек давно бы уже сдох еще на первом километре бега с «грузом», но не он. Он поступает куда более опрометчиво, игнорируя гудящие ноги и грубые камни под сбитыми подошвами. Глупый. Глупый-глупый Фостер забывает, насколько ценна его ноша — спотыкается на очередной кочке и роняет Рей. Едва не падает на нее, лишь чудом успев выставить руки. Соленый пот давно пропитал бинты, и мелкие капли медленно рушатся на бледное лицо внизу. Гарднер не сводит с него глаз: в них плещется лютая смесь испуга и сочувствия. Она за него волнуется. Только что ее хрупкое легкое тело разбилось о камни, потому что он облажался. Рейчел больно, но она жалеет не себя, а его — монстра, забывшего о главном. До слуха все еще доносится гул поезда, но Фостер в другом мире. В том, где руки дрожат, ноги не слушаются, а в глазах плывет. На кой черт ему это сильное тело, когда он не справился? Бесполезная тупая туша, что не в состоянии удержать тощую девчонку. — Зак, — глухо доносится сквозь звон в ушах знакомый голос. Он изо всех сил пытается сфокусироваться на ее бледном лице, на теплом прикосновении маленьких ладоней к забинтованным щекам, но ничего не выходит. Снаружи и внутри — пустота. — Зак, — мягко вторит Рейчел, гладя шершавую ткань на его лице. — Еще немножко… Нельзя сдаваться сейчас, когда мы так близко. В ее глазах можно утонуть, в них хочется погрузиться и никогда не всплывать, просто остаться в прохладе и тишине. И он опускается все глубже. Его боль, ее боль, их боль — все отходит на второй план. Он останется в ее глазах навсегда дрейфовать в безмятежности: пусть ищейки приходят, смыкаются кольцом, лают и рвут его на части — он уже не в этом мире. Он — в ее глазах. Зак не вдупляет, откуда у него такие ассоциации, но не противится им. Всяко приятнее думать о таком, чем вспоминать, как он сравнивал глаза Рей с вонючим болотом и потонувшими в нем дохлыми жабами. На первый взгляд не самый завидный комплимент, однако в далеком детстве Айзек радовался грязным лужам с вонючим зеленым торфом. В той дыре, где он скитался, других водоемов, как и способов смыть грязь и кровь, попросту не было. Извращенное понятие очищения. Но именно Рей очистила его сердце от душащих мыслей. Смыла это паршивое слово «монстр» с его изуродованной кожи. Первая, кто назвал его человеком. Правда, глаза тогда дохлые были. Как у жабы. Будь Фостер заводным солдатиком, Рейчел бы решила, что он сломался: бинты не скрывают отрешенного выражения лица, а глаза стекленеют. Лишь руки, выставленные вперед, едва уловимо дрожат. Айзек где угодно, только не у железной дороги. Боль в спине почти нестерпима: острые каменные грани впиваются все глубже, и Гарднер приходится прикусить губу, чтобы не выдать себя скулежом. Но с каждой секундой давящей тишины ей становится все невыносимее. Ни сдавленный шепот, ни мольбы — ничто не действует: Фостера здесь нет. И Рей остается последнее средство. — Ай, бля! Ты че, сбрендила? — ошарашенно восклицает Зак, резко выпрямляется и трет саднящую от оплеухи щеку. — Прости, мне надо было как-то привести тебя в чувство, — еле слышно отвечает Рей и пожимает плечами. — Слезь с меня, пожалуйста. Только сейчас до Фостера доходит, что он сидит верхом на девчонке. Наваждение спадает, и странные мысли про бездонные колодцы, холодные синие воды, вонючие болота с дохлыми жабами и ощущение, что весь мир сошелся в одной единственной точке — все исчезает из памяти. Он вновь становится собой: выругавшись, встает на ноги, чувствуя тело. Руку помощи Гарднер не протягивает — нехер культяпками махать. Рейчел медленно поднимается сама, рассеянно отряхивается, распускает волосы и вновь собирает в хвост. — Не тормози, — раздраженно бросает Зак. Закидывает на плечо рюкзак, подхватывает косу и дергает Гарднер за руку. — Живо давай. Как по команде вдали раздаются лай собак и крики копов: все-таки догнали. Безвольной куклой Рей следует за ним, послушно передвигает ноги, спотыкается, шатается — не отстает, отрешенно смотря перед собой. Товарняк набирает скорость, но последний вагон еще в зоне досягаемости, и Фостер дергает тонкую руку с удвоенной силой. Не видит ничего вокруг — только вагон с призывно открытой дверью. Он почти не касается земли, будто за спиной у него не тупой рюкзак, полный ненужной херни, а самые что ни на есть настоящие крылья. Метр за метром под стук тяжелых колес. Еще один. Еще. И вот перебинтованная рука цепляется за ржавую ручку — мышцы вопят, но он умудряется зашвырнуть Рей внутрь и запрыгнуть следом. Бросив прощальный взгляд на толпу орущих полицейских, Фостер с довольной улыбкой показывает фак и закрывает дверь, а следом глаза. Он смог. Первые мгновения темнота товарного вагона оглушает, выбрасывая из реальности. Шум поезда сливается с бешено скачущим пульсом. Но постепенно сознание возвращается в привычную колею, и Зак начинает различать странные звуки. То ли стоны, то ли всхлипы — неясно, но они точно принадлежат Рей. Разгребая руками вонючую солому, Фостер ползет вглубь и щурится: скрюченная девчонка сидит в углу, спрятав голову. — Эй, Рей, ты чего? — Он легонько треплет ее по спине и тут же замирает. По темному вагону разносится протяжный всхлип. Глупый-глупый Фостер: упав на камни, чертова Гарднер изодрала себе спину — тонкая кофтенка пропитана кровью. — Дура, блядь! — Заку внезапно становится страшно. Почти так же, как тогда, на этажах, когда пуля доктора Дэнни прошила ее насквозь. Так страшно, что он вопит на всю железную дорогу. — Какого хера ты молчала?! — Ты сказал бежать. И я побежала… — шепчет Гарднер, не поднимая головы. — Прости… — Дура! Идиотка! — Фостер нашаривает в полутьме рюкзак и в панике начинает потрошить его, вываливая наружу нехитрое содержимое. — Черт, Рей! Наконец из проклятой бездонной ноши вываливаются бинты — куча бинтов, по всей видимости, предназначенных Заку. Фостер хватает один из рулонов и вмиг оказывается рядом с Рейчел. — Снимай это тряпье, — говорит он, разрывая зубами полиэтиленовую защитную упаковку. — Че смотришь? У тебя все шмотки в крови. — Не могу. — Голос слабеет — силы покидают Гарднер. — Это еще почему? — Зак хмурится, прикидывая, как сам все сделает за нее. — Я… я буду голая. — И че? Гарднер устала. Уже нет никакого желания спорить, отпираться и придумывать отговорки. Хочется лечь прямо здесь и проспать несколько часов кряду. Но все же она расходует последние остатки сил и слабым голосом терпеливо поясняет: — Я девушка. Ты парень. Я стесняюсь перед тобой раздеваться. Шестеренки заедают, но все же крутятся — Фостер в момент отворачивается от Рей и сжимает зубы. Не то чтобы он мастак по части социализации, но немного познаний на тему отношений между мужчиной и женщиной имеет. Например, что последние не могут щеголять с голыми сиськами на людях. Видимо, по той же причине Рей не хочет раздеваться перед ним. Пока Айзек складывал «дважды два», Гарднер отключилась. Фыркнув что-то нечленораздельное, он кладет бинт рядом с Рей, собирает барахло обратно в рюкзак и убеждается, что дверь вагона надежно заперта. Рухнув в гору сена в метре от Рейчел, бережно кладет косу рядом с собой и вскоре засыпает без сновидений. Рейчел просыпается раньше — неудачно сменила позу во сне, и боль моментально выдернула ее из дремы. — Зак?.. — сонно бормочет Гарднер, потирая глаза. Фостер не откликается. Через щели вагона не пробивается свет — судя по всему, снаружи все еще ночь. Привыкнув к сумраку, Рейчел замечает рулон справа от себя. Айзек прав: нужно обработать рану и забинтовать ее. Убедившись, что он крепко спит, Гарднер наощупь находит бутылек с антисептиком и сменную одежду. Намотать бинты вокруг торса не оголяясь — та еще задачка. Быстро не получится. И Зак может проснуться, услышав возню — слишком острый слух, даже шум поезда не спасет. Рей снимает грязный кардиган, оставаясь в одной футболке, неприятно прилипающей к ранам из-за засохшей крови. Аккуратно пытается отодрать ее от тела и понимает, что так просто это у нее не выйдет. Тогда Рей решительно сжимает в зубах кардиган и резким движением льет антисептик прямо на спину. Жгучая боль пробирает до костей, кричать хочется до срыва голоса, но Гарднер вместо этого изо всех сил сжимает ткань зубами и пропускает лишь еле уловимый глухой стон. Багровая ткань с легкостью отходит от раны, и Рей резко сдирает ее с себя, отвернувшись от спящего Фостера. «Кажется, он услышал меня», — догадывается она, видя, как Айзек ворочается во сне. Далее счет идет на секунды. Раз — и она щедро льет антисептик на чистую сложенную футболку. Два — быстро приматывает ее к телу. Три — ныряет в свой бесформенный балахон. Потом, когда будет возможность уединиться, нормально подойдет к вопросу, а сейчас главное не закричать от боли. Вспомнив, что полицейские видели, как они запрыгнули в вагон уходящего поезда, Рей спешит разбудить Зака. Нельзя долго оставаться здесь — в любой момент патруль может остановить товарняк и задержать беглецов. Они спрыгивают в пригороде на рассвете. Дальше придется пешком. И нужно срочно найти место, где Рей сможет спокойно обработать раны.

***

«Сегодня, 10 июня Х года полиция напала на след сбежавшего из тюрьмы Айзека Фостера. По показаниям свидетелей преступник был замечен в доме Рейчел Гарднер, проживающей в городе Х штата Х. Напоминаем, что Фостер обвиняется в серии убийств, грабежей и похищении Гарднер, а также подозревается в убийстве ее родителей — Линды и Джона Гарднер в Х году. Рейчел прошла курс реабилитации и через три года после похищения была отпущена под наблюдение в родительский дом. Сотрудники полиции неустанно вели контроль над домом Гарднер, опасаясь, что преступник намерен убить девушку. По словам очевидцев, Рейчел отсутствовала в доме, когда в нем заметили убийцу. На момент прибытия сотрудников правоохранительных органов в доме никого не оказалось. Однако внутри были замечены следы, принадлежащие, предположительно, Фостеру: окровавленные бинты, грязная мужская одежда, черные волосы на кровати в комнате родителей Гарднер. Также в коридоре дома обнаружена надпись «С днем рождения, Вивьен» и надутые контрацептивы. Полиция забрала улики на экспертизу. Предварительно открыто расследование по статье «убийство», но следователь Роберт Браун не исключает того, что Фостер мог вновь похитить Рейчел Гарднер, чтобы осуществить желаемое в иных обстоятельствах. Уважаемые граждане, полиция просит вас соблюдать меры предосторожности, а также незамедлительно сообщить, если увидите Рейчел Гарднер и Айзека Фостера, по телефону…» — Бля, уже из каждого утюга наши рожи транслируют, — в полголоса шипит Зак, оседая на землю. С момента, как они сбежали прямо из-под носа полиции, прошло чуть больше суток. Бессонная ночь в непрерывном движении измотала обоих, даже дрема в куче сена под размеренный гул поезда не помогла. Хочется уже скрыться где-нибудь и перевести дух, да и пожрать надо, но Рей отвергает такой план: заброшки и маргинальные районы будут осматривать в первую очередь. Малявка права, Зак и сам не понаслышке знает, что такое постоянно находиться в бегах. Все бомжатники, притоны, гетто и районы нищих действительно небеспочвенно являются первыми в списке на обыск, но именно в таких районах гораздо меньше шансов быть опознанным левым прохожим или городскими камерами. Поэтому Зак чередовал места обитания, нередко прокрадываясь в чужие дома, чтобы поесть, помыться и сменить бинты. Приходилось воровать, калечить и убивать ради того, чтобы выжить. И если он привык к такому темпу жизни с раннего детства, то Рейчел никак нет. Сразу видно: девчушка провела последние годы пассивно и к длительным скитаниям по самым неприветливым маршрутам не готова. Но хоть догадалась собрать немного пожитков и какой-то жратвы. На первое время хватит — не придется задерживаться для очередного ограбления, можно продвинуться как можно дальше за достаточно короткий срок. Зак усмехается: Рей даже небольшой плед прихватила, сказав, что ночью будет не холодно, если они прижмутся друг к другу. Фостера эти слова смущают до зуда в заднице, но спорить он не стал. Все-таки мозгом операции у них является Рей, ей виднее. Правда, таскать барахло Заку не нравится. При случае он опустошит рюкзак наполовину, обязательно. Они сидят под окнами многоквартирного старого полураздолбанного здания в очередном стремном районе, куда не сунется ни один здравомыслящий человек. Дом Рейчел уже далеко, но их положение не настолько отчаянное, чтобы оставаться на ночлег в каком-то закоулке. Самый верняк сейчас — проникнуть в чью-нибудь квартиру и восстановить силы. Фостер вновь вытягивается во весь рост и осторожно заглядывает в открытое настежь окно — оттуда они услышали новостную сводку. Внутри темно: единственный источник света — телевизор позволяет увидеть лишь дремлющую в кресле бабку. «С ней проблем не будет», — думает Зак и проверяет старые подгнившие рамы, готовясь запрыгнуть внутрь, как вдруг его останавливает Рей. — Что ты делаешь? — Голос обманчиво спокоен — Фостер еще на этажах научился считывать истинные эмоции Гарднер. И за годы не утратил этой способности. А Рей так и не обзавелась новыми навыками строить из себя куклу. — Там старуха перед теликом дрыхнет. Я ее прирежу, и мы сможем спокойно переночевать здесь. — Зак… — Рей поднимает руку и хватает его за рукав кофты. — Не надо. — Слух сюда. — Зак наклоняется ближе к ее лицу, хватает за грудки и сквозь зубы цедит, обдавая бледные щеки горячим дыханием: — У нас нет вариантов. Ты валишься с ног и скоро отрубишься где-нибудь по пути. Тебя, манатки и косу я в одно рыло тащить не буду, одного раза хватило. А еще жрать хочется. Поэтому стой на стреме, я сам все сделаю. И пушку наготове держи. Рейчел изумленно смотрит на Фостера: и когда он только успел развить такую сноровку? Впрочем, из тюрьмы сбежать тоже нелегко. Особенно когда по твою душу сшили смертный приговор. Гарднер решает позже выведать у Айзека, как ему удалось организовать свой «побег из Шоушенка». Вряд ли это тот случай, о котором говорят «дуракам везет». Айзек явно стал соображать лучше, и это не может не удивлять. Некоторое время они молчат, не меняя положения. Зак нехотя выпускает Гарднер из хватки и вновь берет свою косу, собираясь проникнуть в квартиру. Рейчел пытается ему что-то сказать вслед, но Фостер не намерен больше тупить и перебиваться по улицам, пребывая в постоянном напряжении. В чужой квартире спокойнее: можно перевести дух, как минимум, на пару часов. Грациозно и тихо миновать окно не вышло: старые рамы треснули, едва он ухватился за них руками, грязное стекло звонко посыпалось. Зак не медлит — в момент оказывается напротив старушки и возносит к ее горлу косу, прицеливаясь. Но стоит Фостеру замахнуться, как он останавливается и опускает орудие. — Блядство… В кресле оказался труп. В приоткрытом рту проглядываются насекомые, глазные яблоки сожраны, само тело уже почернело в конечностях, однако запах не сильно бьет в нос — в квартире настежь открыты все окна, да и грязные бинты притупляют обоняние. Зак наклоняется, чтобы рассмотреть жмурика поближе, следов насильственной смерти не находит. Вероятно, старуха отправилась в мир иной за просмотром телика в тишине и спокойствии примерно неделю назад. И, судя по еще одному «аромату», щедро обоссалась. Фостер находит какое-то грязное одеяло и накрывает труп — лицезреть такое приятного мало. Бегло осмотрев халупу, Зак не обнаруживает ничьего присутствия. Кругом лишь старая подгнившая мебель, тараканы и грязь. Когда Фостер видит подобное, всегда задается вопросом: разве такая смерть лучше тех, что причинял он? Сгнить в разрухе в полном одиночестве и собственной моче — та еще лажа. Да и соседям, очевидно, насрать. Но, интересно, кто же открыл окна?.. — Эй, Рей. Залезай. — Зак протягивает руку и помогает ей подняться внутрь. Гарднер застыла на месте, смотря на прикрытый труп. Морщится — слышит смрад, витающий в воздухе. «Мертва уже давно, — догадывается Рей, глядя на грязное одеяло, и переводит взгляд на Фостера. — Неужели мы останемся ночевать здесь?». Рей не боится — этот запах привычен. Такая же вонь довольно скоро начала исходить от ее родителей. Но грязь… По крайней мере, у нее дома не бегали насекомые, а мебель и стены не покрывала плесень — Гарднер старалась поддерживать уют и порядок. Особенно вокруг родителей. Сшитых вместе и обложенных игрушками. Ужасная композиция, если смотреть на нее трезво, но Рей нравилась. Именно такая обстановка ей казалась до жути правильной. Сгнить в кресле паршиво. Навязчивая мысль починить старушку, сделать ее счастливой закралась сама собой. Рейчел напряженно сводит брови: с момента, как она начала лечение в психушке, подобные идеи не посещали ее голову. Она в принципе шить перестала, а ведь раньше это было чуть ли не единственным хобби, помогающим заглушить переживания и крики родителей. Способом сбежать от реальности и удовлетворить себя — хоть где-то она полезна. Хоть где-то ее существование не приносит разрушение. Но сейчас ее передергивает от собственных мыслей. Неужели таблетки действительно работали?.. — Расслабься, — говорит Айзек, заметив изменения в лице, что всегда кажется каменным. — Она уже давно дохлая. Пойдем, тут есть одна более-менее пригодная для ночевки комната. Не дожидаясь ответа, Зак берет Рей за запястье и ведет в спальню. Внутри темно и сыро. Кругом разбросаны какие-то тряпки, но хотя бы нет обилия тараканов, как на кухне. Да и от трупа подальше — вони меньше. Кровать покрыта плесенью и птичьим дерьмом — спать на такой не вариант, но Фостеру удается найти относительно чистую простынь им под жопы. Уж лучше сырое старое белье, чем гнилой грязный пол. Окно решает прикрыть, как и дверь, ведущую в гостиную с трупом. Гарднер тем временем стоит неподвижно, наблюдая за тем, как Зак обустраивает им временное пристанище. Айзек не перестает удивлять. Сначала подарок, затем разумный анализ ситуации, а сейчас наведение какого-то подобия уюта? Рей щипает себя, настраиваясь на то, что вот сейчас-то она проснется и наконец убедится: все это сон, проделки воспаленного сознания и дурные мысли, вызванные пропущенным приемом таблеток. Вновь на сад и дом будет плевать. Вновь Айзек станет лишь мороком из ее сновидений. И в этот раз Рей совершенно точно найдет способ умереть, не в силах больше создавать себе иллюзию хорошей спокойной жизни без призраков. К черту. — Эй, че застыла? Голос Зака заставляет Рей вздрогнуть и прийти в себя. Фостер возвышается над ней и смотрит прямо в глаза. Дыхание перехватывает от такой близости — достаточно сделать полшага, чтобы упереться в чужую грудь, и Гарднер с трудом сдерживается, чтобы не поддаться этому порыву. С нее уже и так достаточно странных выпадов в попытках убедиться, что Айзек имеет плоть и кровь. Очередная такая попытка чревата затрещиной. Касаться Зака приятно, но не посредством подзатыльников. — Иди поищи что-нибудь полезное и проверь водопровод. Я пока разгребу здесь хламье. — Фостер пинает коробку с неизвестным содержимым в сторону, освобождая угол у книжного шкафа. Вдруг осекается, словно в голову пришла блестящая идея — серьезно смотрит на Рей и добавляет: — Свет не включай. — Хорошо… Прости. — Рей опустила голову и попятилась. — Я… буду тебе полезной. — Тц… — закатывает глаза Зак и, ничего не ответив, принимается за подготовку угла, где стоит единственный аккуратный во всей обстановке книжный шкаф. Рейчел удаляется в сторону ванной, погрузившись в раздумья. Ровный строй мыслей, никогда не подводивших, всегда готовых услужить, нарушен — Гарднер рассеянно оглядывается по сторонам, не в силах сконцентрироваться. В их тандеме это она должна продумывать, просчитывать каждый шаг. Но нет, стоило покинуть порог дома, как все изменилось: последние дни направляет их именно Фостер. Такой бесполезной Рейчел отродясь себя не чувствовала, а даже если и чувствовала — не придавала значения, ведь ей было все равно. Сейчас же ее заботит, кажется все: от мурашек на бледной холодной коже и сквозняка в ногах до светящихся в темноте глаз Айзека и его перебинтованных рук, держащих крепко, но бережно. И на смену нервному недовольству приходит злое отчаянье: как можно так измениться, а главное, отчего? Ответ где-то близко, но Рей совсем не хочется его искать, и, раздраженно тряхнув головой, она дергает вентиль на водопроводной трубе. Кран неохотно выплевывает хилую струйку холодной воды. Пользоваться такой не вариант — не хватало только простыть и стать… еще бесполезнее. Острожные шаги отдаются эхом в длинном коридоре, пока, наконец, Гарднер не находит захламленную кухню. Вертит очередной рычаг и впервые за вечер удовлетворенно кивает: газ есть. Выцепив пару пыльных кастрюль, набирает немного воды, морщась от холодного покалывания в суставах, споласкивает и ставит на голубой огонь. Айзек будто чувствует, что к ней сейчас лучше не соваться — остается в дальних комнатах, и Рейчел расслабляется окончательно: куда спокойнее подхватывает дымящийся котелок и, помня дорогу, без труда возвращается в ванную комнату. Привести себя в порядок в таких условиях невозможно, но она все равно остается довольна результатом. Ровно до тех пор, пока дело не доходит до спины. Сменить повязки не получается. Как ни старайся, без помощи Зака не справиться, но думать о том, как Фостер будет прикасаться к ее спине, снимать полоску за полоской, касаться рассеченной кожи… Ни одной эмоции столько лет, а теперь целый калейдоскоп: Гарднер представляет высокую фигуру за плечом и не может понять, что чувствует. В крови бурлит адский коктейль из приятной радости и липкого страха. Слишком сложно, слишком громко, слишком… Все это слишком, и Рейчел вновь трясет головой, силясь выбросить непрошеные мысли. А потом крадется в комнату, решив, что будет действовать по обстоятельствам. Вот увидит Зака — сразу поймет, стоит ли рисковать и просить о помощи. Но Фостера нигде нет, будто испарился. Опустившись на кучу тряпья, Гарднер упирается глазами в проем. Минуты тянутся одна за одной, веки тяжелеют, а в черепной коробке сгущается молочный туман. Осоловело моргая, она продолжает вглядываться в темноту, пока та не обступает со всех сторон, окутывая уставший разум мягким покрывалом. На мир опускается плотный занавес, оставляя и пугающий побег, и адскую боль, и беспокойный голос Зака на той стороне. Умывшись водой в одной из оставленных Рей кастрюль и сменив бинты, Зак возвращается в комнату. Рей мирно сопит, провалившись в глубокий сон, но видно, что девчонка замерзла. Неудивительно: июнь в этом году выдался холодный, а в их временном пристанище ничуть не теплее, чем на улице. Фостер садится рядом. Спать не собирается: кто-то должен быть настороже на случай внезапной облавы. Всматриваться во тьму неинтересно, рубить начинает не по-детски. Изучать книжки не умея читать — тоже. И тогда Зак переключается на Рей. Ее лицо спокойно — видимо, снится что-то нормальное или вовсе ничего. Так лучше, чем тогда, в ее доме. Но кое-что нарушает сонную идиллию: малявка дрожит, сжимаясь в клубок, тщетно пытаясь отыскать тепло под тонким пледом. Это напоминает Фостеру будни на этаже: твердый скрипучий диван, тряпка вместо одеяла и он, свернувшийся таким же образом, пытается себя обогреть. Не бойся Зак огня, мог бы развести костер прямо в комнате. И даже пытался пару раз, но глаз так и не смог сомкнуть. Страх, пробирающий до костей, не позволял расслабить мышцы: казалось, что усни Зак, оставив костер без внимания хоть на секунду, пламя тотчас настигнет его, опаляя кожу вновь и вновь. Однако с годами Зак немного обуздал свою панику и частенько грелся у костра, пока пребывал в сознании. Фостер ловит себя на мысли, что если бы не деревянный пол в квартире, он бы развел костер прямо здесь, чтобы Рей смогла немного согреться, да и ему оставаться в сознании в такой обстановке было бы легче. Но увы. В текущих условиях это чревато или пожаром, или излишним вниманием к источнику света в квартире гниющей бабки. Зак хмурится, слыша, как стучат от холода зубы Гарднер, и это раздражает. — А-а-ай, к черту, — протягивает Зак и подвигается ближе к Рей. Осторожно обхватывает ее за плечо и чуть прижимает к себе. — Не хватало, чтобы ты еще с заразой свалилась. Гарднер еле слышно стонет и сопит, но не просыпается — обнимает Зака и лицом сползает на крепкую грудь, умиротворенно вздохнув. Фостер замирает, улавливая непривычное ощущение спокойствия и уюта. Однажды он уже чувствовал подобное… на этажах, когда малявка заштопала ему живот и уснула. Тогда он долго смотрел на нее, сам не зная почему. И допер, что не хочет ее убивать. Наоборот, в момент, когда Диккенс выстрелил в Рей, Зак растерялся: зачем ему выбираться во внешний мир, если снаружи не будет ее? Фостер сам не понял, как он, всю жизнь скитающийся в одиночку и никому не нужный жестокий убийца, вдруг остро почувствовал необходимость иметь рядом Рей. Им уже давно не управляло обещание убить. Это было что-то другое. Приятное, трепетное, никогда ранее не посещавшее Фостера чувство. Он не знал, как охарактеризовать эти эмоции, не знал, что это такое. Но спроси его кто-нибудь о том, с чем он может это сравнить, Зак бы ответил: дом. Рядом с ней Фостер чувствовал себя дома, даже сейчас, спустя годы. Но что чувствует Рей?.. То же самое или что-то другое? Зак не знает. Память услужливо подкидывает не случившийся поцелуй — сердце тут же выписывает кульбит. Его взгляд опускается на чуть приоткрытые губы и на некоторое время застывает на них. Фостер никогда раньше не задумывался о таких вещах. Приятно ли целоваться? Скорее всего. Зак помнит лица влюбленных парочек в переулках и то, с каким маниакальным удовольствием кромсал их, довольствуясь предсмертными воплями. Фостер ежится: отчего-то именно сейчас его прошлые поступки отзываются в груди неприятным вязким ощущением. И почему он вообще вспомнил влюбленные парочки? Какая здесь связь с Рей? Айзек злится: его всегда раздражали моменты, когда он не мог охарактеризовать собственные чувства и желания. Хотел ли он поцеловать Рей? Хотел. Почему? Потому что так в кино было? Черта с два. Зак ненавидит ложь, а лгать самому себе — тем более. Им так и не выдалось возможности обсудить этот момент. Рей сама проявила инициативу, ей должны быть известны причины. А Фостеру, как и всегда, просто не хватает ума понять все самому. Он шумно и глубоко вздыхает и утыкается носом в чужую макушку. Пахнет приятно, какой-то сладкой дрянью, даже после суток скитаний по грязным улицам и поездки в вонючем товарняке. Зак вдыхает запах Рей, словно желая впитать его в себя, и сам не замечает, как проваливается в спокойный глубокий сон.

***

Солнечный луч лениво ползет по лицу, намереваясь добраться до глаз, чтобы нарушить сонную идиллию. Рейчел хмурит брови, стараясь спрятаться от навязчивого светила, хочет поспать еще подольше, как вдруг осознает, что слышит чужое сердцебиение. Прямо у себя под ухом. Глухое, размеренное. Гарднер осторожно вдыхает чужой запах — пахнет кровью, улицей и свежими бинтами. Грудь поднимается и опускается плавно, словно волны спокойного моря, качая и убаюкивая. Рей застывает, боясь шелохнуться. Она не знает, как оказалась на груди Айзека, и это смущает. Если сама — он может психануть, проснувшись. А если это он ее прижал к себе?.. Рейчел чувствует, как начинают гореть щеки. Ее еще никто и никогда не обнимал так. Никто, кроме него. Еще тогда, на этажах. В его объятьях спокойно. В его объятьях безопасно и тепло. И Гарднер не отказывает себе в порыве прижаться чуть сильнее, уткнувшись носом в крепкую грудь Зака. Он забавно ворчит, немного ворочается, но не просыпается. Рей приходится сдержать собственный голос и сжать челюсть — Фостер прижал ее ближе к себе прямо за израненную спину. Ей больно, но не настолько, чтобы вырваться из кольца его длинной руки. Не хочется совсем. Но нужно встать. Что-то решить с повязками, пока они еще находятся в относительной безопасности. И Рейчел нехотя и очень осторожно пытается выбраться из чересчур крепкой для спящего хватки. — Не уходи. Два слова. Всего два слова, сказанных, скорее всего, неосознанно, а Гарднер широко улыбается, глядя на умиротворенное забинтованное лицо. Если бы он ее сейчас такой увидел, захотел бы убить?.. Рейчел тянется к его волосам, чтобы убрать с лица мешающую прядь. Какой Айзек без бинтов? Гарднер готова поставить на кон все: он ненавидит свой внешний вид. Фостер совершенно точно не относится к числу тех, кого беспокоит чужое мнение. Всех неугодных и несогласных можно заткнуть одним взмахом косы. И все же он продолжает заматываться в бинты, старательно скрывая изуродованную плоть. Но Рей кажется, что за слоем ткани прячутся правильные и красивые черты, которые не испортить никакими ожогами. Рука застывает в дюйме. Рей слышит вой сирен где-то совсем рядом. Гадать о том, по чью душу приехали полицейские, не собирается — трясет Айзека за плечи, стараясь не прыснуть от того, какой он забавный, когда сонный. Впрочем, терпеть приходится недолго: не выспавшийся Зак вспыхивает, как спичка. — Какого черта, Рей?! — хрипло и звонко спрашивает он, перехватив ее руки на запястьях. — Нужно бежать. Теперь и до Зака доносится шум с улицы. Он хмуро смотрит на Гарднер и подбирает косу. — Нам нужно уйти тихо, — говорит она, прикладывая указательный палец к губам. — Сейчас светло, в погоне у нас мало шансов. — Да тормози, может, они не за нами, — отвечает Фостер значительно тише, косясь на огромный походный рюкзак. Действительно, удирать от погони — это последнее, чего бы он хотел едва проснувшись. — Здесь труп, Зак. Может быть, кто-то из соседей вызвал полицию, пожаловались на запах от соседской квартиры. В любом случае, мы должны бежать. Если они действительно приехали проверить эту женщину, нам следует поторопиться. Фостер поднимает рюкзак, неразборчиво ругаясь себе под нос, берет Рей за запястье и тянет за собой. — Куда ты нас ведешь? — изумленно спрашивает Гарднер, едва успевая семенить следом — снова Зак слишком быстро соображает. — В ванную и оттуда в лес. Че, забыла, как мы такое у тебя дома провернули? Шевелись давай, пока за жопы не поймали.