Детский дом "Вместе"

Детский дом «Радуга», был пожалуй самым лучшим в Питере, и все потому, что одним из его бывших воспитанников являлся Сергей Разумовский. Маленький рыжий мальчик, ставший впоследствии основателем собственной сети и разбогатевший, он никогда не забывал приют, где вырос, стараясь сделать все, чтобы детям было там хорошо, лучше, чем ему в свое время. Поэтому попавшие туда дети были счастливчиками. В конце концов, спонсирующий детский дом благодетель, помогал не только материально, но и проводил время с детьми, давая им свою поддержку и заботу, и тщательно проверял, чтобы здесь работали только любящие детей люди, которые не причинят им вреда. Вот и в этот ничем казалось бы непримечательный день, Сергей Разумовский находился в приюте. Но вот в «Радуге», сегодня произошли непредвиденные изменения, в виде прибытия ещё одного маленького потенциального жителя, который цеплялся из-за всех сил за крепкого даже на вид мужчину, рядом с которым находились ещё два — молодой блондин с обеспокоенно-виноватом взглядом и равнодушный тёмноволосый мужчина лет сорока. Оба они были одеты в полицейскую форму. Директор детского дома общалась со старшим из полицейских, пока Сережа подошёл ближе к ребенку, все ещё жмущемуся к взрослому, с которым пришел. — Добрый день, — Сережа неловко улыбнулся. Мужчина кинул на него взгляд, но ничего не прокомментировал, только кивнул и снова вернулся к наблюдению за ребёнком. Несмотря на в целом хмурый вид и сведённые брови, он выглядел искренне растерянным, его руки зависли в считанных сантиметрах от плеча и головы вцепившегося в его ногу мальчика, словно он не мог определиться, потрепать ли того по волосам, попытаться отстранить от себя или ничего не предпринимать. Растерянность до забавного мило смотрелось на лице человека, что явно привык контролировать ситуацию. Сам ребёнок лишь вздрогнул на появление нового действующего лица, обернулся на долю секунды и судорожно вжался лицом в штанину чужих брюк, словно боялся, что стоит ему потерять бдительность, и его отцепят. Ведущий беседу мужчина едва ли отвлёкся на подошедшего парня, не проявив ни капли интереса, всем видом показывая свою усталость и недовольство сложившейся ситуацией. Директор явно проявляла чудеса терпения и не велась на несколько грубое и пренебрежительное отношение, улыбалась вежливо пришедшим — и абсолютно тепло улыбнулась и подошедшему Разумовскому., они уже видели друг друга и в словах не было нужды. В этом месте он не был чужим. И это место перестало для него таким быть, как только он вырос и смог позволить себе его своеобразно спасти. Хотя бы для других детей, подобных ему, что остались без попечения родителей или других родственников. По сути, с ним поздоровался только суетящийся рядом с ребёнком и хмуро-потерянным брюнетом, блондин. — Здравствуйте, а вы… — он замер на полуслове, явно поняв, кто перед ним. Это заставило Разумовского неловко улыбнуться, простое движение губ, немного нервное, словно подёргивание. Слава — это не то, чего он всегда хотел. Но возможность помогать того стоила. — Я слышал, вы помогаете этому месту. Не удивительно, что мы вас увидели здесь. Мы вам… ребёнка привезли. Рыжий мальчишка вздрогнул снова, сильнее вжимаясь во взрослого. Тот всё-таки погладил его по голове, и на лице блондина отразилось некоторое удивление. Выглядело так, словно даже коллега не ожидал такого от того. Старший всё-таки обратил внимание на Разумовского. Мимика на его лице ни на каплю не стала более благожелательной или дружелюбной — не то, чтобы Сергей рассчитывал — скорее наоборот. — Может быть вы поможете и отцепите этого, чтобы мы смогли наконец уехать? — пробурчал он, недовольно сверля взглядом рыжую макушку ребёнка. Серёжа немного недовольно нахмурился на его слова: — Это — ребенок, и его не нужно отцеплять, с ним нужно поговорить, — обычно Разумовский не говорил с людьми так, но эта ситуация что-то задела в душе, да и Птица недовольно зашипел, соглашаясь. Мальчик, не отцепляясь, всё-таки снова обернулся. Его руки по-прежнему продолжали удерживать чужую ногу даже после того, как он замер во все глаза смотря на Разумовского. Сергею явно собирались ответить. — Завязывай, — обронил молчавший до сих пор тёмноволосый, и его коллега, словно лимон проглотил, замолчал, скривившись, оборвав себя. Выглядел так, словно готов и с ним поругаться и поцапаться, да только сам знал, что не место и не время. — Ребёнок и без того напуган, ещё твои претензии слушать. Езжай в участок, если так нервничаешь, сами разберёмся. — Это, вообще-то, было моим делом, — напомнили ему сухо, с тщательно сдерживаемым раздражением. — Вот им и занимайся, — ответили ему с усмешкой. — Сам же сказал, что нянчиться ни с кем не собираешься, вот и езжай, разгребай оставшиеся нюансы. Никто не ждёт, что ты поблагодаришь за помощь, так хоть другим людям настроение не порть. Тот скривился, со злобой посмотрел почему-то на блондина. — Дубин, — прорычал сорокалетний мужчина. — Ты бы держал своего ищейку на поводке, весь участок бы тебе благодарен был. Тебя к нему приставили, чтобы сдерживать норов, а в итоге за пол года ты и сам стал, миллион раз в бочку затычкой, с ним вместе. — Всего хорошего, Гребцев, — вежливо улыбнулся блондин, словно ему было абсолютно всё равно и на слова, и на слюну полетевшую в его сторону. Зато они занимались делом. Да, пусть немного не так, как привыкли действовать другие, может, немного нагло и на грани с законностью — он сам был в шоке перманентно, но уже почти начал привыкать — но они были действенными. И даже в этом деле, их помощь оказалась весьма кстати. Хотя помощью можно было бы назвать скорее Гребцева, который больше мешал, чем помогал. Тем более, что Прокопенко сам дал добро на их вмешательство в этот раз. Серёжа смерил всех троих спорщиков взглядом, что-то для себя решил, но в разговор больше не вмешиваясь, сейчас его больше волновал ребёнок. Разумовский присел рядом с малышом на корточки. — Давай познакомимся? — предложил он. Тот с сомнением на него посмотрел, кусая губы. Его взгляд был слишком равнодушным, а голос слишком спокойным для того, что он произнёс дальше: — Вам то, как меня называли там? Или как в свидетельстве о рождении написано? Что за пресловутое «там», Серёжа не знал. Но по сжатой челюсти того, за кого ребёнок продолжал цепляться, понял, что ничего хорошего «там» не было. — Думаю, его больше интересует твоё настоящее имя, боец, — мужчина отчего-то снова взлохматил волосы мальчишки, пытаясь того успокоить. Тот как-то слишком чутко реагировал на чужое недовольство, и вряд ли для него имело значение, что сейчас злятся не на него. — А можно меня тоже Игорь звать будут, как вас? — ребёнок посмотрел вверх, запрокинув голову. — В память о человеке, что меня спас. Вы ведь уйдёте и больше не придёте, а имя останется. Меня никогда не называли Олегом с хорошими намерениями. Шипением Птицы в голове Сергея прервалось долгим и очень нецензурным монологом. Серёжа лишь мысленно покачал головой, никогда не любил мат, но вот смысл, вкладываемый в них, он полностью поддерживал. Нельзя так с детьми. С любыми. Попытка мальчика выбрать себе имя в честь того, кто ему помог, казалась бы умилительной, если бы не железная логика, с которой он говорил, что Игорь больше не придёт. Серёжа сочувственно покачал головой, совсем незаметно вздрогнув, когда услышал имя Олег. Птица же на этом моменте замолчал. — Олег… хорошее имя, — слегка дрогнувший голос Разумовского остановил не знавшего, что ответить Игоря. — Не стоит отказываться от него только потому, что его использовали по отношению к тебе плохие люди. «Успокойся, Птенчик, » — тихий, казалось бы немного раздражённый голос Птица раздался у Серёжи в голове. Вот только с недавних пор Разумовский знал, что под этими показными эмоциями скрывается забота и беспокойство. Ребёнок не улыбается, нет, скорее тень улыбки мелькает на его губах. И до чего же грустная она и такой же чрезмерно взрослый для ребёнка взгляд голубых глаз. — Вам больно, — произносит ребёнок. — Больнее, чем мне было, когда меня так называли, хотя вы просто услышали это имя. Уверены, что мне стоит его оставить? Или вы тоже планируете уйти? Будет грустно. У вас занятные глаза. — Серёженька, воспитанник этого же детского дома, — вмешалась директриса, пока Разумовский прибывал в неком ступоре от слов мальчика. Вовремя, мысленно отметил Игорь. Кажется, их взаимодействие было слегка напряжённым для рыжеволосого мужчины. Скорее из-за слишком странных — и, кажется, очень проницательных — слов ребёнка, чем по какой-то иной причине. — И здорово нам всем помогает. Он часто здесь бывает. Может, отпустишь майора Грома обратно работать? Тебе стоит поскорее завести друзей. — Мне не нужны друзья, — мальчик смотрит на женщину с едва заметным вызовом. — Люди врут. — Друзья нужны всем, — вмешивается Дубин, качая головой. Кажется, о его присутствии все вспоминают только тогда. — И тебе в том числе. — Это не вам решать. Я не буду навязываться и тратить нервы ради тех, кому на меня будет всё равно, — он с тяжким вздохом, словно перед падением в воду, отцепился от ноги Грома и обхватил себя руками, смотря на всё вокруг так, словно ожидая угрозы. Разумовскому хватило этого времени, чтобы отойти от удивления, от слов мальчика, да и не мог не ответить на этот жест, который был ему до боли знаком. — Я буду к тебе приходить, — протягивая руку и касаясь чужого плеча в осторожном жесте поддержки. — Я не буду говорить, что не все лгут, но мне не будет все равно на тебя. Ребёнок склоняет голову, оглядывается на Грома с грустной улыбкой, и шагает на встречу Сергею. — Вы не врёте, пока что, — говорит он Разумовскому. Серёжа неуверенно улыбается в ответ под тихое «Вот ведь детектор лжи!» от Птицы: — И не собираюсь, — потом все же тихо интересуется, — скажи, что ты имел в виду, когда говорил про глаза? С ними что-то не так? Ребёнок закрывается от него. Словно ответ может слишком дорого стоить. Давит из себя улыбку. — Дети всегда говорят странности, разве нет? — Я не буду спрашивать сейчас, — взгляд Серёжи посерьезнел, когда он понял, что вокруг слишком много людей, но Птица заинтересованно шебуршился внутри, чувствуя что-то, но пока не решаясь строить догадки. — Просто помни, — приблизившись, Разумовский произнес это так, чтобы никто больше не слышал, — если ты видишь что-то, что не видят другие — значит лишь то, что ты особенный, но другим об этом и правда лучше не знать. Собственный опыт. Голубые глаза распахиваются, и улыбка мальчишки становится более искренней. Ни директор, ни Гром и Дубин никак не комментируют происходящее.