Морозом по коже

Сколько себя помнишь — всё одно и то же. Мать — женщина сорока лет, уставшая, худощавая и слабая женщина с ногами-веточками и вечно пустыми, словно рыбьими, глазами, отец — вечно занятой, совсем не молодой мужчина с седой бородкой, однако всё еще свежий и красивый, даже не смотря на то, что глубокие морщины уже залегли на его лице. Ты поздний ребенок, и тебе — самое лучшее. Лучшие игрушки, лучшая одежда, лучшие преподаватели на дом и лучшая школа. Но и ты должна соответствовать — должна быть кроткой и сдержанной, такой, чтобы не перечила и не прекословила старшим никогда. И всегда отличная учеба — даже четверки не допускались и жестоко карались. Не физически, ведь синяки и всяческие следы насилия на теле юной леди не допускались, только лишь морально — тебя игнорировали, запирали в комнате до тех пор, пока не выучишь этот предмет так, что без запинок будешь рассказывать от первой строчки из учебника до последней. Однако после пятого класса, когда начался период полового созревания, ты резко не оправдала надежд своих родителей по одному из важных аспектов — внешнему виду. Аппетит у тебя заметно увеличился, бедра раздались вширь, и уже на начало шестого класса ты не смогла влезть ни в одну из своих блуз и юбок никаким образом. Ты ела много и часто. Ты съедала весь завтрак, состоявший из тарелки с кашей, яйца и стакана сока, и просила еще. И еще. И еще. Естественно ты полнела, росла, и вещи приходилось менять часто. К концу восьмого класса домашние уже не стеснялись вслух говорить о том, насколько ты полная, и как стыдно для девочки из такой семьи быть настолько объемных форм. Тебя насильно садили на голодные диеты, но ты умудрялась всё-таки ухватить пару-тройку плюшек с общего стола, и быстро бежала в комнату, чтобы не успели отобрать. Тебя не пускали за общий стол, чтобы не было соблазна, и постепенно ты начала есть совершенно отдельно от всех — в своей комнате. Однако проклятый вес не хотел уходить, начались проблемы с кожей вдобавок, а еще проснулся интерес к противоположному полу. Хотелось делать все, что делают твои сверстники — оставаться у друзей с ночевкой, вместо уроков гулять с мальчиком, который тебе нравится и робко держаться с ним за ручку, играть в компьютерные игры и забить на учебу. И именно тогда уже отец взялся за твое воспитание. Он не бил, но наказывал гораздо строже, чем мать — за любое неповиновение ты лишалась прогулки с друзьями и могла лишь выйти во двор дома, если очень хотелось на улицу. Двор был большой, на территории располагался небольшой яблочный сад и там жило три огромных, но добрых и умных, овчарки. За невыученный урок — лишалась любых вкусностей, будь то конфеты, печенья или фрукты. Он проводил с тобой беседы по поводу «невинности и непорочности до брака», говорил о том, что истинная леди не выражает своей симпатии к человеку, чей доход меньше дохода её семьи, она не обращает на таких людей внимания и не впускает в свой круг друзей. И он насмехался над твоим весом. Жестоко. А когда ты начинала рыдать — удивлялся, почему это ты рыдаешь вместо того, чтобы что-то предпринять. Так в твоей комнате появились собственные весы и самодельный «календарь веса». Ты не ела сутками, взвешивалась каждый день голой по утрам и вписывала в пустые клетки, по датам, результаты, что уменьшались день ото дня. В конце-концов ты пришла к тому весу, что был идеалом по мнению твоих родителей. Их не смущало, что у тебя поредели волосы, не смущало то, что ты испытывала сильнейшую слабость и мучалась от любого куска пищи, съеденного вне нормы. Ты была худа, кротка и не имела никаких связей с людьми, ниже тебя по статусу. И парня у тебя к семнадцати годам ни разу не было. Ни в физическом, ни в каком-либо другом плане. Родители ликовали. Конечно, ведь им удалось сделать то, что они хотели — воспитать девушку высоких моральных качеств, которая, в отличие от остальных деток-мажоров, не будет впустую прожигать жизнь. У тебя теперь вообще жизнь расписана на десять лет вперед. Через девять месяцев учебы ты сдашь экзамены и поступишь в отличнейший гуманитарный ВУЗ, на третьем курсе выйдешь замуж за перспективного парня лет на десять тебя старше, сразу же после окончания обучения вы сделаете ребенка и ты станешь хранительницей домашнего очага и уюта. Отец передаст дело всей жизни своему зятю и будет лишь издалека наблюдать за тем, насколько успешно продвигаются дела его фирмы. И что было самым страшным во всем этом, тебя полностью устроил созданный родителями план. Точнее, ты была готова подчиниться чему угодно, ведь не видела жизни за пределами своей «золотой клетки». У тебя просто отбили желание знать и видеть что-то за пределами твоего идеального и степенного мирка, где каждый шаг — строго спланированное мероприятие. Тебе просто не хотелось иного. И если в двенадцать лет ты хоть как-то пыталась взбунтоваться против этого уклада, то теперь ты просто с покорностью следовала ему. Училась словно проклятая, даже в дни каникул и ходила гулять строго по графику, да и то, выгуливая собак или же совершая ответственную миссию за присмотром за младшим братом. Родители хотели, чтобы ты уже в таком возрасте познала радость заботы над малышом. Единственное, в чем у тебя все шло не по плану — это твои отношения с едой. Несмотря на многолетние ограничения, тебе все же не удалось выработать устойчивое к ней отношение. В какие-то моменты тебя тошнило даже от её запаха, а в другие ты могла опустошить весь холодильник и приняться за вещи не особо-то для человека съедобные — собачий корм, например. И после таких «срывов» ты долго и мучительно очищала желудок, выпивая литры и литры теплой воды с марганцовкой. Но иногда одна вода не помогала — и тогда в ход шли пальцы — сначала два, потом три, а потом и вся пятерня. Рвотный рефлекс отказывал. Волосы бессовестно лезли, а ногти — слоились. Единственное, чего тебе хотелось после — лечь и забыться. Забыть о том, кто ты, забыть всё, что тебе довелось испытать на себе. Мать пыталась помочь. Она водила тебя к психиатру, он прописывал антидепрессанты, но как только ты «слезала» с них, все начиналось заново. И в конце-концов она пустила это на самотёк. «Захочешь — сама вылечишься». Ты смеялась. Но этот смех не был задорным и звонким. Он был сдавленным, больным, таким сиплым и обреченным.