Морозом по коже

Отец нависает над тобой коршуном, кричит так громко, что в ушах звенит, а мать безуспешно пытается его успокоить, на шею вешается, а он только отмахивается от неё, словно от мухи назойливой. — Не хочешь жрать дома — будешь жрать помои в психдиспансере. Не надейся, что я тебя сдам куда-нибудь в санаторий. Будешь лежать в общей палате со старухами-обоссыхами и жалеть о том дне, когда вдруг решила поголодать, — его слова звучат привычно грубо и резко, а тебе откровенно похуй, если честно. Хочется лишь спать, жуткая слабость охватывает твое тщедушное тельце и тянет в объятия не то Морфея, не то старухи с Косой. — Ты слышишь меня? — Да, папа, — смотришь на него из-под полуопущенных ресниц пьяным, ничего не выражающим взглядом и про себя усмехаешься. Этот человек… он действительно настолько дорожит своей репутацией, что готов отказаться от любимой и такой желанной дочери? В таком случае в вашей семье сумасшедшая не ты, а он, этот чертов кусок дерьма. — Я постараюсь хорошо кушать. — И не дай бог это опять произойдет… Ты хоть понимаешь, что опозорила всю нашу семью на всю школу?! — он опять срывается на истеричный крик. — Извини, — слушать его возмущения дальше нет ни желания, ни сил. — Можете выйти, я буду готовиться ко сну. — Сейчас только семь часов вечера. Через полчаса спускайся поужинать с семьей. Мать смотрит на тебя, такую маленькую и тщедушную, с нескрываемым сожалением. В её взгляде так и читается: «прости, что так вышло, дочка». Ты киваешь, обозначая, что с тобой ничего страшного не случилось, и это всего лишь чистая случайность. Женщина облегченно выдыхает, семенит за отцом, и прямо в дверях хватает его под руку, прижимаясь к крепкому плечу. Желудок впервые за долгое время напоминает о себе, сложившись в кусок тряпочки и противно ноя. К ужину ты так и не спускаешься, пытаясь заглушить тупые спазмы ибупрофеном, но, так ничего и не добившись, ложишься в кровать и засыпаешь. ** На следующий день вся школа шепотом обсуждает случившееся, прячась у тебя за спиной. Откуда-то слышатся едкие смешки, замечания и странные слухи о том, что якобы ты упала в обморок вовсе не из-за того, что голодала. Даже Алёна держится отчужденно, а твой сосед по парте пересаживается от тебя к другой девушке. Ты прикрываешь глаза и разминаешь шею, которая так сильно затекла за тринадцать часов сна. Голова до сих пор кружится, а в животе ощущается неимоверная тяжесть от завтрака — желудок уже совсем отказывается переваривать. Бесит. Даже учителя поглядывают на тебя странно-неодобрительно, будто украдкой, почему-то через каждые десять-пятнадцать минут урока интересуются твоим самочувствием и жестко осаживают, как только пытаешься выйти к доске и ответить. День проходит странно-быстро и вовсе без общения с кем-либо. На перемене ты идешь в столовую вместе с классным руководителем, а потом спешно ешь огромную порцию курицы с картошкой под его испепеляюще-пристальным взглядом. Мужчина не дает тебе и куда-либо отлучиться сразу после еды, будто зная, что, только скрывшись в кабинке туалета, ты выблюешь всё съеденное до конца.Ты уверена, над этим постарался отец — чтобы над тобой целый учебный день стояли и наблюдали. А может мать, беспокоится же, хоть и не подаёт вида. Дмитрий Александрович сегодня тих, как никогда. Если обычно он едко шутит, едва слышно хихикает над пошлыми шуточками пацанов с задних парт, то сегодня лишь наблюдает за классом сосредоточенно и делает какие-то пометки в своей записной книге. «Это из-за меня» — вдруг доходит, невзначай. Из-за твоего обморока сегодня всё так тихо, из-за него теперь к тебе относятся как к дорогущей фигурке, которую боятся даже тронуть. — «Это из-за меня. Я виновата». — Все помнят, что у нас скоро вступительная контрольная работа по литературе? — он устало мнет переносицу. — Да, — устало шепчешь ты. Надоел. Хуже горькой редьки этот человек, противный и ужасный. Тебе хочется спать неимоверно, слабость накрывает со всей страшной силы, поэтому ложишься на парту и руки под лицо подкладываешь. — Помним. Любим. Скорбим. — Я не понял, кто это тут язвит? — он подходит к тебе и своей громадной рукой по парте бьет. — Экая смелая стала, как за ней стали ходить и в ротик заглядывать. Думаешь, всегда так будет? Что все так понимающе к твоей дурости подростковой относиться будут? Мир не такой, как тебе это пытаются внушить родители, без своих родителей ты — никто, пустое место. Не будь это твой отец, я бы в жизни не стал бегать за какой-то малолетней соплячкой и следить, насколько хорошо она ест, — но внезапно он осекается, только заметив крупные горошины слез на твоих глазах. Не плачь. Нельзя. Не при них. Ты твердишь себе это, словно псалом читаешь. Проглатываешь все обидные слова, как проглатывала ненавистные куски курицы на обеде, а потом половину следующего урока стояла на коленях на обоссаном полу туалета и от всего избавлялась. Нельзя. Не стоит показывать свою слабость. Заживо съедят. Ты это правило от отца усвоила, именно он учил тебя никогда не показывать другим своих чувств, хранить все в себе. Когда-то даже мельком оговорился, что ему и твою мать пришлось учить быть сдержанней. Так что, возможно, твоя мать была и другой. Живой и теплой. Жизнерадостной и улыбчивой. Но он сломал её. Сломал, как переломил бы в своих руках деревянный карандашик. Как сейчас ломает тебя.