Как я стал предателем

Сперма отвратительна на вкус. Антон и так догадывался об этом, а теперь знает наверняка. Привкус у неё такой же, как у его жизни — горький, забивающий собой любые приятные оттенки и застревающий где-то в районе нёба. Обволакивающий до тошноты. Антону казалось, что при наличии настоящей любви (а у него явно такая) эндорфины делают своё подлое дело, и вот тебе и член чужой как карамелька. Ага, хуй там был, простите за каламбур. Но главное, что Антон вынес из всего произошедшего — ему плевать на эти свои недовольства. Неважно, что горло дерёт, а колени саднит. Похер, что вместо бабочек в животе и чудесного осознания «ах, я всё же гей» внутри чёрная дыра и осколки сердца, блуждающие по организму и мерзко колющие остальные, менее эмоциональные органы. И абсолютно невообразимо, совершенно охуенно Антону поебать, что его больше никто не любит. Жизнь — она же вообще не обещала тебе ничего такого, сильно хорошего. А если уж судьба расщедрилась на минутку положительных эмоций — так, будь добр, цени и береги их, даже если вызваны они случайным минетом, подаренным тобой своему коллеге на разъёбанной кухне не своей квартиры. У всех свои поводы для радости. Антон устало нажимает на ролик с говорящим, нет, орущим названием «Gays of Thrones». На экране появляются мужчины, не обременённые глубоким сценарием, но с большим количеством глубоких (во всех смыслах) актёрских задач. Всё происходящее на экране вызывает у Антона исключительно хриплый смех — тяжёлый, вымученный, отработанный перед объективами камер. Жить с этим смехом он давно привык — точно так же Антон смеётся на концертах, когда играет в весёлые игры с человеком, с которым ему совсем не весело и не смешно. С ним только больно, обидно и невыносимо плохо. Как до этого дошло, спросишь ты, любопытный зритель? Антон представляет себя на сцене «Москино»: за спиной — четыре двери, перед глазами — чёрная бездна зала и слепящие софиты. «Сегодня мы сыграем для вас «Истории» — это длинная форма импровизации. В основу нашей истории ляжет ваша, мы только зададим один вопрос. Есть ли в зале те, кто когда-нибудь влюблялся в коллегу?» Ладно, слишком много рук. «Есть ли в зале те, кто влюблялся в коллегу-мужика, будучи сам мужиком, мужественно так влюблялся, любил по-мужски, очень вот прямо как в кино любил, только мужик мужика?» Ух ты, никого. Вот такие дела.