Who Is She?

      Она конкретно не помнит, когда перестала различать трещины: августовская ночь сама треснула, как скорлупа, и из неё вытек тихий свет. Маски все падали, одна за другой, в глубину, где дно выглядело зеркалом. Осколки звенели, как тонкие рыбки из стекла, путаясь в Её сбитом дыхании. Каждый хранил интонацию, которую Она когда-то произносила не своим голосом. Чужим.       На мгновение всё стало нелепым и таким прекрасным: стены дышали, часы откашливались временем, а лампы мигали, как веки — это город пытался моргнуть и не смел. Из-под кожи у Неё проступали буквы (не) забытых имён, расправлялись, как крылья падшего серафима. «Оставь нас порознь, так безопаснее», — шептали они, но в их шёпоте слышалась мука от переигранной пьесы.       Она опустилась к стеклянному саду и вобрала — нет, далеко не пальцами — памятью, теплом на выдохе, беззвучным согласием. Осколки повиновались странному приливу: перестали ранить и, поворачиваясь фасетками, легли ребром к ребру — кто-то невидимый прорисовал узор заранее. Хаос сдался, но не исчез, просто занял своё место, как было положено.       И тогда произошло то, что обычно приписывают чудесам или «ошибкам» вселенной: щёлк! Все Её — резкие, глухие, смиренные, язвительные — слились и стали одним целым. Гладкой, как лезвие, и правдивой, как старый шрам. В отражении возникло бледное лицо, которому отнюдь не понадобились подписи, ведь оно было страшнее и прекраснее прежнего, потому что наконец совпало с сущностью. И мир, заметив это совпадение, на секунду перестал дышать.       Теперь у Неё не было запасных голосов. Была только одна Она — целая, как утро после бессонной ночи, и нереальная. И этот факт, простой до кромешной боли, казался сюром: впервые жизнь носила именно Её, а не наоборот…