Звонок

***

      Маяковский хмуро оглядывает дверь, не решаясь постучаться. Сейчас бы лежать под тёплым одеялом в своей квартире, а не стоять под дверью заядлого пьяницы, который доброго слова не скажет, а сразу начнёт нести бред. От него потом на душе будет так тошно и мерзко, что самому захочется напиться чего-нибудь крепкого. Маяковский морщится от «предвкушения» и даже разворачивается, чтобы уйти, но тут же вспоминает, что владелец квартиры позвонил с заявлением, что если Владимир не придёт в ближайшие два часа — произойдёт самоубийство.       Маяковский мысленно готовится к пьяным монологам и стучится в дверь. По ту сторону слышится громкий-громкий топот. Вскоре дверь открывается и Владимира пропускают внутрь. Он старается лишний раз не смотреть в сторону хозяина квартиры, чьё лицо наверняка опухло от большого количества алкоголя. Зрелище по-настоящему мерзкое и отвратительное, особенно если им является хороший знакомый. В случае Владимира так и было. Не ему осуждать за употребление алкоголя: Владимир сам пьёт и порой сильно перебарщивает, но он не имеет привычки уходить в запои на недели и месяцы. Хозяин квартиры же совершенно другой в этом плане. Зато он легко бросает курить и принимается вновь, только когда появляются лишние деньги. Владимир считает, что лучше травиться табачным дымом, чем пить, как свинья и приносить миллиард проблем своим близким людям.       — Здравствуй ещё раз, — говорит «зрелище» каким-то весёлым голосом, будто тех угроз о самоубийстве и не было.       Владимиру хочется прижать этого горе-суицидника к стенке и хорошенько его ударить, чтобы выбить всю дурь и отрезвить. Только рука не поднимается на этого человека: перед глазами появляется его «трезвый» образ, до боли любимый и дорогой сердцу. Владимиру невероятно больно видеть такого человека в столь скотском состоянии, зная что это он сам довёл себя. Сперва пил только для того, чтобы поддержать образ хулигана, последний быстро стал частью жизни, ничего-то для заигрывания с публикой. Превращение произошло слишком резко и незаметно.       — Здравствуй-здравствуй, Есенин, — Владимир нагло проходит сперва в спальню, следом в ванну, а потом и на небольшую кухню в поисках верёвки на люстре, окровавленного ножа или ещё чего-нибудь, что могло бы хоть немного намекнуть на недавнюю попытку уйти в мир иной.       В обеих комнатах не находится ничего такого, если не считать нескольких пустых бутылок из-под выпивки. Владимир морщится, представляя, как Есенин пил прямо с горла, не удосужившись взять хотя бы стакан. Радует Маяковского то, что он не застал этой картины лично. Тогда бы его точно вывернуло на изнанку, или же он бы не сдержался и накинулся на «коллегу по оружию» с кулаками.       — Ты садись за стол, чего стоишь, как чужой? — Быстро говорит Есенин и подходит к одному из шкафов. — Я сейчас тебе компота налью… Посидим с тобой тихо, поговорим, пока лишних ушей нет…       Владимир кивает и садится за стол, на котором горит свеча и разбросана бумага, исписанная вдоль и поперёк. Видно множество перечёркнутых строк, большие кляксы чернил и непонятные слова, которые невозможно разобрать. Глядя на эти «стихи», складывается ощущение словно Есенин сходил с ума, и его рука просто записала поток случайных мыслей и фраз, не связанных между собой.       — Я совсем забылся… Не думал, что ты действительно придёшь, поэтому извиняй за такой бардак, — язык Сергея заплетается, от того половина слов звучит крайне неразборчиво и непонятно.       Есенин суетится: то принимается убирать листы бумаги в стопку, то просто собирает всё в кучу. В конце концов он просто закидывает всё на подоконник с таким видом, словно всё написанное не имеет никакой цены: ни денежной, ни художественной. В какой-то степени это даже грустно.       — Я и не хотел приходить в… — Владимир поворачивает голову в сторону часов, но их не оказывается на месте.       «Пропил часы!» — как пуля приходит в голову мысль, которая вполне может оказаться суровой правдой. Владимир не решается спросить об этом вслух: ему слишком страшно услышать ответ, да и Есенин в таком паршивом состоянии внятно не ответит, лишь расскажет какой-то невнятный бред. Однажды Маяковский выслушал длиннющую тираду о неком чёрном существе, мешающим спать. Тот рассказ напоминал какую-то детскую деревенскую страшилку, но никак не нечто серьёзное, что может мучить разум взрослого человека.       — Так поздно, — всё же заканчивает начатое предложение Владимир пусть и с небольшим опозданием.       — Но ты же пришёл, никто не гнал тебя сюда, а ты вот здесь, прямо на моей кухне сидишь! Хотя мог бы остаться у себя, Володя, но ты же пришёл почти на другой конец города! — Есенин глупо хихикает и наливает в два стакана тёмно-красный компот, после чего ставит сосуды на стол и садится.       — Пей давай, вкусный компот, — Сергей криво улыбается и дрожащими руками подносит стакан ко рту.       Владимир нюхает компот с подозрением. Нет, напиток Маяковский любит, но наличие подобного в квартире Есенина заставляет усомниться в качестве. Ну не мог же этот алкоголик потратиться и лично всё сварить. Скорее всего, украл из подвала или ещё откуда-нибудь. Главное, только чтобы Сергей не украл что-то более серьёзное, из-за чего можно угодить в тюрьму на долгие годы. Тут даже полезные знакомства и слава поэта не спасут от заточения за решёткой.       — Пей спокойно, не бойся: этот компот Галя мне утром заносила, он точно свежий. Кто-кто, а Галя точно не станет меня травить. Добрая она и глупая-глупая, потому что любит меня, хотя я и сказал ей сто раз нет, — Есенин громко-громко смеётся и проливает компот на штаны, но не обращает на это внимания.       Владимир ставит стакан на стол и смотрит на Сергея, чей внешний вид заставляет желать лучшего: огромные мешки под глазами, недельная щетина, безумный взгляд, да и в целом опухшее лицо. Для человека, пившего, как минимум неделю без перерыва, это ещё можно назвать неплохим результатом. Владимиру же невероятно мерзко и неприятно находиться рядом с пьяным Сергеем. Дело даже не в боязни грязи, а просто от осознания того, что этот пьяница может быть другим. Только вот он не хочет подобного, иначе не объяснить его поведение.       Маяковский всё ждёт, когда Сергей заведёт разговор о звонке и о той угрозе самоубийства. Есенин же говорит обо всём на свете: бедной и несчастной Гале, Анатолие, критиках и даже о стихах — но не о чём-то важном. Это злит Владимира, уставшего днём и мечтающего хорошенько отоспаться. Без Есенина в жизни молодого футуриста полно бед и не самых приятных событий. Так что настроения на всех знакомых Сергея просто-напросто нет и явно не будет.       — Серёжа, балалаечник ты хренов, или кем ты себя там считаешь, прекрати уже молоть всякую чушь! — Не выдерживает Владимир. — Ты позвонил мне поздней ночью и заявил, что повесишься, если я не приду через два часа! Я там себя позабыл, так перепугался, а ты теперь говоришь про природу! Говори, зачем я тебе здесь нужен. Иначе я прямо сейчас уйду к себе.       — Не уходи! — Есенин вскакивает со стула и смотрит испуганным взглядом, полного звериного ужаса.       Владимир аж вздрагивает от неожиданности и садится поудобнее, надеясь на более-менее внятное объяснение. Есенин мнётся некоторое время на месте, после садится обратно и тяжело вздыхает.       — Я просто соскучился по тебя… Мне так не хватает тебя, — он поджимает губы и потирает переносицу.       — Но звонишь ты мне, только когда пьян, — закатывает глаза Владимир. — Говори нормально в чём дело, не надо мне тут сопли разводить.       — Да я правду тебе говорю! — Громко цокает языком Есенин. — Володя, ты не представляешь, как мне плохо находиться рядом с тобой, человеком, восхвалющим убийц, — с губ срывается нервный смех. — Но мне ещё хуже без тебя, аж в петлю залезть хочется или вены в ванной вскрыть.       Маяковский внимательно слушает, он не собирается устраивать сцены ревности и выяснять отношения. Сейчас беспокоит только то, что Сергей может действительно наложить на себя руки. Этого Владимир себе никогда не простит. Не потому что он боится божьего суда, осуждения или слухов, а из-за того, что Сергей слишком дорог сердцу. С ним, Есениным, плохо, когда он нетрезвый, а трезвым он бывает крайне редко. По крайней мере, на длительный срок.       — Поэтому и звонишь пьяным? Чтобы изначально было плохо? — Тяжело вздыхает Маяковский.       — Пьяным звоню, потому что не так стыдно, — еле слышно отвечает Есенин. — Сам знаешь — чем больше пьёшь, тем меньше стыда…       — Знаю, Есенин, да только вот стыдно тебе должно быть бухать неделю, а потом угрожать самоубийством. Когда это закончится? — Владимир знает, что внятного и чёткого ответа на вопрос не последует.       Есенин грустно пожимает плечами, и Владимир замечает слёзы в чужих глазах. Хотя, возможно, это просто свет от свечи так падает. В любом случае Сергея становится на мгновение жалко, но чувство проходит, стоит только вспомнить, что в алкогольной зависимости Есенина виноватых нет. Он сам виноват в паршивом своём состоянии, которого и врагу не пожелаешь.       — Я не знаю… Хочу, пытаюсь, но всегда срываюсь, и всё возвращается на круги своя, — Сергей опускает голову. — Вот ты почему не бросаешь курить? Потому что не можешь без сигарет, вот так я с алкоголем.       — Я не бросаю курить, потому что могу сохранять здравый рассудок даже с сигаретой в зубах. Прекрати сравнивать наши зависимости: у них разные последствия, — Маяковский поправляет пиджак.       — Но мы оба не можем бросить! — Сергей размахивает руками. — Не знаю как ты, — он показывает пальцем на собеседника. — Но я безумно хочу завязать и начать жить нормально, чтобы даже не смотреть на алкоголь… Ну не могу держаться дольше недели: всегда срываюсь и пью, как не в себя.       Маяковский смотрит на Есенина и вспоминает, как тот выглядит трезвым. Таковым Владимир давно не видел Сергея: они снова на некоторое время попробовали разбежаться. Инициатива полностью принадлежала Есенину, которому было «стыдно», если, конечно, верить его словам.       — Я так устал, Володя… Ты даже не представляешь, как сильно я устал… — он укладывает голову на руки, находящиеся на столе.       — Эх, Есенин, Есенин, балалаечник ты хренов, ну что с тобой мне делать? — Владимир тяжело вздыхает и поднимается со стула.       Сергей по-прежнему лежит, не поднимая головы, когда чувствует, как на его плечи накидывают пиджак, пропахший сигаретами. Есенин вздрагивает и смотрит на гостя странным измученным взглядом, который будто бы говорит: «Просто убей меня, прошу, просто убей».       Владимир садится на корточки и гладит Сергея по спине, решая, что сейчас делать. Расспрашивать о вероятности самоубийства явно бесполезно, а времени на сон остаётся всё меньше и меньше. Читать нотации и говорить про вред алкоголя Владимир не будет, потому что знает, насколько подобное раздражает и выводит из себя. Есенин как-то пожаловался на Анатолия и его бесконечные рассуждения о том, что скоро Сергей пропьёт весь свой талант и будет жить на улице.       — Серёж, давай мы сейчас хоть немного уберём беспорядок и ляжем спать? А утром решим с тобой, что делать дальше. Давай? — Почему-то говорит Маяковский вместо того, чтобы развернуться и уйти.       Возиться с пьяным человеком, неспособным вылезти из своей зависимости, бесполезно и глупо, ведь это не принесёт никаких положительных результатов. Владимиром же руководствуются воспоминания о трезвом Сергее, с которым было так хорошо и приятно проводить время.       — Давай, я с тобой на всё согласен, — соглашается Есенин и поворачивает голову в сторону Владимира.       На мгновение тот видит любимый образ и невольно улыбается. В голову лезут приятные воспоминания, которые совсем скоро «разобьются» о пьяное отёкшее лицо Сергея, боящегося «детских страшилок» и не способного бросить пить ни при каких обстоятельствах.

***