сегодня по-детски

      дазай никогда не испытывал жалости к своим жертвам. он издевался над ними, отводил душу с помощью них и не считал их людьми. только предателями или пешками. вещьми, которые не способны чувствовать.       крики боли его заставляли смеяться, кровь восхищенно замирать, а полные отчаяния глаза жить.       но, черт возьми, он сам стал предателем. он стал вещью, которая не способна чувствовать. его и раньше за человека не считали, но боялись. уважали. перед ним вставали на колени просто потому что знали, кто он такой.       сейчас они тоже знают. только он теперь не машина для убийств. он ебанный предатель. мафия такого не прощает.       осаму всегда считал, что способен на все и не умеет бояться. но если даже самая обычная семья объеденится против общего врага, то непременно победит. портовая мафия не была обычной семьей.       у осаму не было шансов. к      огда на него наступали, направляли оружие, душили, изрезали ножом, он понимал, что все кончено. он не может все. он никчемен. не нужен этому миру.       никому.       но все равно, честно, неспециально время от времени поглядывал на чую. он практически единственный не принимал никакого участия в пытках.       мафиози делали все, что и осаму со своими жертвами. потому что порт предателей не прощает.       ухмылка мори, смех подчиненных осаму, унижение, кровь, боль.       затравленный обреченный взгляд чуи, акутагава, рвавшийся на помощь, агенство, пытавшееся проникнуть в здание мафии.       если бы он выжил, он бы запомнил это навсегда.       его пытали несколько дней, а потом бросили в темницу. с мертвым взглядом.       там не было ничего, что помогло бы ему умереть, ничего, чтобы выбраться.       он обречен здесь мерзнуть, умирать без шансов на нормальную жизнь.       скрипнула дверь, и осаму даже не поднял взгляда. как-бы он не был разрушен в свои пятнадцать, все равно у него был какой-то стержень внутри. сейчас он надломился. не осталось ни гордости, ни злости, ни жажды мести и крови.       не осталось былого осаму дазая.       — хей.. осаму?

чуя

.       он слишком резко обернулся. боль распространилась по всему телу, он всхлипнул. от всего, что с ним случилось, от чувств, от того, что влсхищающийся раньше им чуя видит его таким.

сломанным, грязным, никчемным.

      накахара впервые назвал дазая по имени.       — чуя, чуя, чуя..       — тихо-тихо.       он просто сел рядом, положив голову осаму к себе на колени. головой прислонившись к грязной тюремной стене, и заплакал.       безмолвные слезы отчаяния, понимания, что выхода нет.       — я.. я тебя очень люблю, — зашедшись кашлем, выдавил дазай.       — тише, осаму..       — прости, пожалуйста. чуя. я недостоин тебя.       накахара промолчал. дазай не ехидничал, а просто говорил, что думал. он, правда, сломан.       если ему помочь выбраться, то он на следующий день совершит самоубийство или вновь попадет сюда. а чую тогда будет ждать участь осаму.       он все продумал.

шансов нет.

      — я тебя люблю больше всех на свете, осаму.

перестав всхлипывать, дазай тут же замер. накахара никогда так не говорил, даже в шутку. для него проявление чувств было слабостью.       дазай не блистал умом как раньше, но сразу понял, что это конец.       поэтому тут же поймал пистолет, брошенный чуей.       — я тебя люблю, — одновременно. губы в губы.       ладони, сжимающие друг друга до хруста.       застывшие на щеках слезы.       обреченный взгляд.       и выстрел. друг в друга.       закончилась история невозможной любви, которой нельзя было случиться.       два мертвых тела лежали в камере, когда охранники прибежали и с ужасом замерли в дверях.       если бы осаму был живой и не сломленный, если бы ему было пятнадцать, он бы захохотал. и чуя вместе с ним.       но их больше нет.

потому что предателей не прощают.