Под водочку

О решении запить дешевый коньяк пивом, а пиво — водкой, Паше предстояло очень сильно пожалеть к утру. Но пока он пребывал в полубезумном эйфорическом состоянии безбашенной легкости и бездумности, и даже помятое Хлебниковым лицо, саднящие костяшки, мокрая голова и оставленная в прихожей лужа воды, натекшая с ботинок и куртки, не сильно портили настроение. Было смешно без причины до спазмов в животе, было обидно из-за сказанного Олегом и проигранной драки, но как-то приглушенно, а ещё неистово хотелось ебаться, но в квартире он был один, а шмару было не вызвать по ряду причин. Например, он в душе не ебал, где его мобила. И лишних денег у него, в общем-то, не было. Их не было даже на нормальное бухло, какие там шмары. Наверное поэтому, когда водка, которой он залил пиво с коньяком, ударила в голову, в Пашином воображении как живой нарисовался Хлебников. Хлебников был обнажен и стоял перед ним на коленях в одних стрингах — почему-то женских, кружевных, красных, каких никогда не было у Пашиной бывшей жены, но какие были у той короткостриженой белобрысой немки из порно, на которое он любил дрочить в юности. Хлебников стоял на коленях и оперативно брал в рот Пашин член — его руки были сцеплены за спиной, а светлые брови как-то беспомощно заломаны. Тени заостряли высокие скулы и делали ромбовидные серо-зеленые глаза почти черными, влажно блестящими. Член на эту подсунутую мозгом странную фантазию отреагировал вполне однозначно, натянув ткань домашних треников. Низ живота обдало жаром. — Старайся лучше, принцесса, — просипел Паша воображаемому Олегу, прикрыв глаза и сжав себя сквозь белье. — Чему тебя учили в этой твоей Москве? Воображаемый Олег помычал недовольно, зло глянув из-под ресниц, но все-таки насадился глубже и втянул щеки. Его молчание было музыкой для ушей. Как говорится, опытным путем выяснилось, что засунуть член за щеку — отличный способ заткнуть столичного щегла с его надменными язвительными комментариями в сторону их безрадостной таёжной действительности. Лучше было бы только уткнуть его мордой в пол и взять сзади, как послушную сученьку, слушая жалобные собачьи поскуливания, приглушенные ворсом пыльного ковра — такого же бардового, как трусы немки из порно, сейчас обрамляющие бледный зад воображаемого Олега. Наверное, будь Паша трезвым, он бы задумался, насколько нормально представлять, как трахаешь другого мужика, и не говорит ли это о латентном пидорстве и кризисе ориентации — все-таки, сорокет уже был не за горами, и нельзя это было не учитывать. Но Паша был феерически пьян, и подобные мысли просто не успевали формироваться в его голове. Воображаемый послушный Олег в красных стрингах вытеснил из неё все посторонние вещи. — Смотришь на нас всех, как на говно…а сам чем лучше? Пидор московский, — сообщил Паша своей фантазии интимным шепотом. — За базар надо отвечать, Вася. Я уже говорил, какая ты сука? Воображаемый Олег продолжал молча ему отсасывать, не считая нужным отвечать на Пашины риторические вопросы. Ох, как же каменно у Паши стояло на его молчание. — Был бы ты и в жизни таким покладистым, цены б тебе не было, — сказал он, искренне кайфуя от происходящего. Накидаться стоило хотя бы ради того, чтобы вот так ни о чем постороннем не думать и не загоняться из-за того, насколько правильно ты поступаешь. В Пашином распоряжении был старательный Олег, и сейчас Паша был на двести процентов уверен, что воображаемый Хлебников лучше любой живой шмары. Во-первых, потому что он был бесплатный и отзывался на малейшее движение Пашиной мысли (все-таки, он был в его голове). А во-вторых, ему очень шли кружевные красные стринги. Даже больше, чем той немке — первой влажной фантазии прыщавой Пашиной юности. — В коленно-локтевую вставай, — невнятно скомандовал Паша, только с третьего раза правильно произнеся фразу. Но Олег знал, о чем он попросит, еще до того, как тот озвучил приказ. С пошлым чмоком выпустив твердый Пашин член изо рта и тыльной стороной ладони вытерев натекшую слюну с подбородка, он привстал с колен и развернулся к Паше спиной, чтобы опуститься локтями на жесткий ворс древнего багрового ковра, заставшего, наверное, еще Пашиного прадеда. У реального человека мысли о чем-то подобном легко могли бы сбить настрой, да и ковер был одним из самых дерьмовейших плацдармов для игрищ, потому что оставлял болезненные ожоги. Но Олег был только фантазией, и ему было плевать на это с высокой колокольни, а Паше доставляло удовольствие представлять, как тот стирает себе локти и колени почти до крови, как болезненно стонет, прогибаясь в пояснице, и послушно утыкается лбом в пол под давлением легшей на затылок тяжелой Пашиной ладони. — Хорошая сученька. Послушная, — прохрипел Паша, зажмурившись от удовольствия. — Совсем не такая неприступная, как кажется. Мысль о том, как плотно Хлебников сжал бы его внутри, обжигала волной вполне реального кайфа, заставляя сладко и почти болезненно пульсировать и без того истекающий смазкой член, по которому он рваном ритме двигал кулаком, то замедляясь, то ускоряясь. У Олега были узкие крепкие бедра и очень красивая белая спина с четко прорисованными мышцами. Почти насквозь проспиртованному Паше мерещилось, что из неё прорезается акулий плавник, но, почему-то, это совершенно не охлаждало пыл — напротив, перспектива поиметь опасную хищную тварь, сейчас гибко гнущуюся под ним ласковой домашней кошкой, только подогревала и без того какое-то запредельное возбуждение. Так странно — жена никогда не вызывала у него подобных ощущений, хотя он действительно любил её, пока со временем они медленно, но неотвратимо не превратились в чужих людей, встречающихся исключительно из-за подрастающей общей дочки. Возможно, дело было как раз в том, что она была его женой, матерью его ребенка, и он просто не мог позволить себе опуститься с ней до животных инстинктов, не мог открыть ей своих самых откровенных, стыдных, с юности зреющих фантазий. С воображаемым Олегом можно было все, потому что он не был родным и любимым, не был другом, не был даже настоящим сейчас, хотя и в жизни он был довольно бесчеловечный — слишком идеальный, будто робот из научно-фантастической книжки. И потому представлять, как он послушно выполняет все капризы и безропотно сносит пошлые обращения в женском роде, было чертовски приятно. Хлебникова хотелось поставить на место, хотелось унизить, может быть, даже сломать, чтобы не смел смотреть презрительно, чтобы не судил, не разобравшись, чтобы не нарушал устоявшийся порядок и не сносил их иллюзии шаром-молотом, не спросив, как ебнутый демонтажник. Судя по поведению, он никогда не слышал, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, но это были его проблемы. Будь у Паши возможность, он бы сейчас гнул живого Олега, а не воображаемого, но живого Олега в одиночку было не заломать, так что оставалось фантазировать, упиваясь горькой властью проигравшего, и сыпать оскорблениями в пустоту своей проросшей одиночеством и неуютом темной квартиры. Воображаемый Олег жалобно поскуливал, латая Пашино израненное эго, и хрипло звал его по имени, сжимаясь на члене, а Паша тянул его на себя за бледные бедра, жался грудью к спине, наваливаясь сверху, сжимал зубы на плече так сильно, будто собирался вырвать кусок мяса, и ощущения были такие живые, что не имело никакого значения, насколько все это реально. Возможно, его фантазия была куда реальнее всего того, что происходило в его жизни до этого. Приятнее — уж точно. Поэтому, когда Паша с хриплым стоном кончил в Олега, он почувствовал себя отмщенным за все жизненные неудачи разом, будто в лице воображаемого Хлебникова поимел саму жизнь, никогда не бывшую с ним ласковой. — Свободен, — сказал Паша, отдышавшись, и хлопнул Олегу по бедру. — Можешь уебывать по своим ахуенно важным пидорским делам. Ты же усвоил урок, Вася? — Меня зовут Олег, — сухо ответил тот и встал с пола, с невозмутимым лицом натянув красные стринги обратно. Паша уставился на него, с трудом фокусируя взгляд на торчащем из спины Хлебникова плавнике, проступающих под линией челюсти жабрах, перепончатых пальцах и стеклянно блестящих глазах, а потом истерически расхохотался. Белочка была стремная.