Кровь Ириса

      Мэй была в своих покоях в гордом одиночестве. Она попросила всех, даже Сино-Одори, оставить ее, чтобы она могла прийти в себя и успокоиться. Встреча, на которой, она надеялась, все изменится, прошла не очень успешно. Точнее, провалилась с треском.       Ей не достался престол, ведь заручиться поддержкой аристократов империи было трудно — в нее мало кто верил, а потому ей необходимо было позволить сёгуну Ясухара Саваде занять престол, как и было оговорено ранее.       Это ставило под угрозу само существование Мэй. Ей нужно было послушаться совета Такао, который говорил за весь клан, разумеется, и как можно скорее исчезнуть. Она могла остаться с их кланом, могла путешествовать по миру, но не оставаться здесь, во дворце. Однако сначала ей нужно было закончить все дела с сёгуном.       На их встрече Ясухара был поразительно добр и мил, но в глубине его глаз видела девушка опасность. Даже скрывая свои намерения, он все равно буквально источал ее. Это заставило Мэй окончательно увериться в правильности своего решения. — Я подпишу нужные бумаги, — произнесла она. Никаких эмоций не отразилось на ее лице, ничто не указало на то, что она делала это по нужде, а не по собственному на то желанию. Но она была единственной наследницей Кина Хаттори, и не престало ей терять лицо даже перед лицом ее врага.       Он сделал все, о чем просила (скорее, требовала) Мэй, пусть и нехотя. Не хотел остаться злодеем в ее глазах, но оным, по сути, в ее истории и был. Не самым худшим, разумеется, ведь мало кто потягается в этом с привратницей, но все же.       Наутро открылось лицо Савады, когда усилились посты и появились новые. Мэй теперь не оставалась одна нигде, кроме своих покоев. Она была уверена, что, останься она во дворце, смерти бы не избежала. Впрочем, у девушки оставались друзья и вне клана: Йоко Наён заверила всех, применив немного изящного запугивания, что и сама неплохо справится с охраной принцессы. За что Мэй была ей невероятно благодарна.       Ее друзья, как и обещали, смогли организовать побег, и Мэй оказалась в безопасности. Взяв Кирин, что служила напоминанием о ее верном своему слову и делу хозяине, направилась Мэй туда, куда глядели ее глаза. А глядели они как можно дальше от дворца.

***

      Минули многие дни, за ними потянулись недели. Девушка, по чьим венам текла кровь Ириса, наследница великого императора Кина Хаттори, а ныне беглянка, отправилась посмотреть мир.       Первым делом она навестила клан, что был к ней добр и благосклонен очень долгое время. Она поблагодарила всех и каждого, ведь они рисковали жизнями, а некоторые, увы, не выжили. Но они шли биться за нее, зная, что их может ждать. Теперь их образы навечно закрепились в памяти Мэй, которая поклялась, что не забудет их жертв.       Она провела в новой деревне без малого три дня, но они были полны счастья, спокойствия. Друзья, присутствие которых в ее жизни было гордостью, рассказывали истории о своих жизнях, веселились и шутили как в последний раз, прекрасно понимая, что Мэй могла к ним больше никогда не вернуться.       В последний день, когда все прощались, Мэй провожали не со слезами и горестью, а с радостью, ведь для нее начиналась совершенно новая жизнь. Девушка поговорила с добродушным дедушкой Чонганом, у которого ей посчастливилось прожить долгое время, приняла его мудрые советы и наставления, забрала подаренный им мешочек с разнообразными травами. После — долго обнималась со всеми, прежде чем, опираясь на трость одной рукой, а другой ведя Кирин, покинула деревню.

***

      До того, как обосноваться в небольшой деревне вдалеке от столицы, ее интриг и опасностей, Мэй навестила Ичиро Накамура, что долгие годы был ей отцом и растил ее как родную. Она оставила ему много своих сбережений, чтобы он мог прожить свою старость в покое и достатке. И только ему девушка призналась, что под сердцем носила дитя от возлюбленного, который погиб во имя клятвы, во имя чести.       Она призналась, что узнала о беременности незадолго до его смерти, но сообщить любимому не смогла. Она приняла его решение убить себя, пусть и очень страдала. И она попыталась отговорить его, просила отца поговорить с ним, но Масамунэ оказался непреклонен и тверд. "Мне не за что его винить, ведь таким я его встретила и таким полюбила!" — говорила она с грустной улыбкой на губах. — То был его выбор, а я могла лишь принять это или отвергнуть".       И жила Мэй в одиночестве. Родила сына, которого нарекла именем Мокити. И была счастлива, пусть и была своего рода затворницей. Каждый день она проводила почти одинаково, перемены вносил только лишь ее сын. И она непременно рисовала, читала, писала — делала все, что ей нравилось раньше. Пусть и одна, но все еще жила дальше, бережно храня в сердце светлую память о возлюбленном.       Каждый вечер она читала сыну на ночь разные сказки, но более всего ему нравилось слушать ту, в которой рассказывалось о героическом воине, чья жизнь до боли напоминала историю Масамунэ. И однажды, когда мальчик спросил свою мать об отце, Мэй рассказала ему почти ту же сказку, лишь уточнив получше все подробности. И Мокити был горд, что его отец жил и умер, как настоящий герой.       И Мэй рисовала его портреты по памяти, а Мокити с удовольствием их разглядывал. А когда он вырос и покинул родной дом, то забрал пару с собой.       И пусть Масамунэ никогда не знал, что у него будет дитя, он был бы счастлив его увидеть. И Мэй верила, что где-то там, далеко-далеко, с высоты небесного свода, Масамунэ смотрит за ними и помогает им.