Мак

Деймон думал, когда же девчонка набросила ему на шею петлю, где выучилась вязать невидимые смертельные путы, крепости коих и чертовы пираты позавидуют? Как умудряется она затягивать узлы все туже каждым приветственным, неподобающе-радостным для принцессы взмахом узкой, белее снега Стены, ладони? Ладони, нежной и хрупкой, не знавшей ни тяжести клинка, ни смрада крови врага, бьющей меж пальцев из вспоротой плоти — ничего из того, что ей хотелось познать, хотелось, Деймон не сомневался, до дрожи в острых, стёсанных о чешую дракона, мальшески-узловатых коленках, надёжно запрятанных под платьями. Но Деймон видел — насквозь так, как она проникала в его измученное лихорадочным томлением тело, проникала болезнью, впитывалась порами кожи как дым сражения. Ни одна «плохая жидкость» не вывела бы яд Рейниры из его тела, хоть заживо загнивай, да и потеря хороших, великих, королевских жидкостей — его крови, щедро окропившей поля боев и турниров, его семени, не менее щедро влитого во множество шлюх — не даровала исцеления. Ни исцеления, ни ребёнка. Рейнира заменяла ему дитя, пока её отец пыхтел над Эйммой, пытаясь заполучить сына, а та, бедняжка, то рожала, то теряла детей, то оплакивала их, едва ли находя время на старшую дочь. Рейнира, увядая от скуки среди шумных нянек-наседок, тянулась к Деймону с осторожностью дикого цветка и то, что цветок покрыт острыми, как мечи его, Деймона, будущего трона, шипами, он осознал, стоило шестилетней паршивке прокусить ему палец в отместку за его честную победу в гонке на драконах. Деймон яростно охнул и отвесил ей затрещину раненой рукой. Голова Рейниры мотнулась в сторону, серебряный шёлк волос взвился студёной метелью, раскрывая беззащитно-ошарашенное лицо. На пухлой детской её щеке протянулся алый след, и у Деймона сжалось сердце то ли от предчувствия наказания от дорогого братца-короля, то ли… Он поднял дрогнувшие пальцы и бережно стёр кровь, выдохнул — красивое личико племянницы не пострадало — это его кровь всего-то, эка невидаль. — Никогда больше, — шепнул он, прижав указательный палец к её губам. И Рейнира послушно кивнула, принимая правила, пробуя соль его слабины на вкус. Лучше бы она перегрызла его проклятую глотку, сожрала целиком. Там, на мосту, честная победа осталась за ней. Ведь выступила она против смутьяна как истинная Королева — гордая и непоколебимая в своей правоте, не ведая, что выбила из-под его ног почву, а из рук — драконье яйцо, когда обратилась снова в наивную вздорную девчонку на миг, столь краткий… иной, не он, не Деймон, знавший каждую морщинку в уголках её глаз наперечет, и не заметил бы перемены. Он смотрел на Мисарию, заверяя — наследник будет, да и к чему направлять взор на Рейниру, раз всё его тело и так ощутило колебание соленого морского воздуха от её смешка. Мисария вспыхнула и стремительно скрылась за спинами жалкой горстки Золотых плащей. А Рейнира предложила ему желанное исцеление, предложила убить её, избавиться от препятствия между ним и троном. Будь все настолько легко. Она смотрела снизу-вверх, совсем как после единственной оплеухи от дядюшки Деймона в далекий день своего детства. И в светлых глазах её горел тот же вызывающий огонёк, и у Деймона так же мучительно сводило в груди, только теперь плевать он хотел на возможный, неизбежный, гнев правителя. Плевал он на всё, наконец-то сминая трепещущие губы Рейниры позднее, гораздо позднее, так поздно, что они ничего не могли больше изменить. Резко, без раздумий, как прислоняют сталь к мокнущей и не заживающей ране, он ответил на её поцелуй, обжёгся так, словно кровь дракона в его жилах давно испарилась, выкипела в яростной потребности обладать телом, что призывно льнуло к нему теперь в сумраке и порочной духоте. Седьмое пекло — прохладный родник в сравнении с тем, что пробудило в нём почти невинное касание юркого языка Рейниры, который вырвать бы стоило за все насмешки. А он лишь охватил её лицо ладонями слишком нежно, слишком по-доброму и дёрнулся изумлённо, почувствовав, насколько крепко и зло, уцепилась она в его волосы, притягивая ниже, ближе к себе. А ведь она и впрямь могла бы разорвать ему горло своими мелкими белыми зубками… Он увернулся машинально, потом — снова, и замер только встретив полный тоски и обиды взгляд. Взгляд, полный разочарования. Он сдавался. Опять сдавался, переплетая свои мозолистые от меча пальцы с её до тошноты мягкими пальчиками. Она тихо вскрикнула — грубая поверхность стены ободрала ей кожу, Деймон мстительно надавил на её запястье сильнее. Как бы хорошо она смотрелась под ним, скованная кандалами, чтобы руки не двигались вовсе, чтобы она разве и сумела, что молить не делать ей больно или плакать беззвучно, не зная его языка. Деймон пару раз забавлялся так с девственницами в борделе да с новыми рабынями в осаждённых крепостях — ничего необычного, их слёзы скорее раздражали. Рейнира бы умоляла, на общем их языке… продолжить. Он видел её насквозь. Она всё ещё оставалась его диким цветком. Дурманящим пламенно-красным маком. И запах её ударял в голову Деймону даже сквозь слои королевских тряпок под ветошью маскировки, похлеще опиумного дурмана, пока он жадно, стараясь надышаться впрок, вжимался лицом ниже её судорожно дрожавшего живота. А потом он сумел отстраниться. Подняться с колен. Уйти. Не тронув её. Шаги отдавались болью в затылок. В крохотные, вновь недоступные чьему-то кроме его взгляда, ожоги от пальцев Рейниры. Багряные на белом. Драконья кровь в его жилах оказалась слишком хорошим удобрением для дикого мака. Он распустился в его сердце.