Мак

Деймон думал, что всего-то хочет жену брата. Он ведь хотел его место на Железном Троне — Семь Королевств у ног, отчего бы не возжелать заодно и место между ног его королевы? Тело Эйммы, томно оплывшее после многих тяжёлых родов и ещё более тяжёлых выкидышей, сохранило крупицы былой стати и гибкости, появилось в нём вдобавок и что-то более притягательное: отвратно-манящая извечная готовность зачать. Запах течной изнемогающей суки, жаждущей покорно подставиться кобелю — от неё несло сквозь шлейф изысканных притирок и масел, пробивалось душком свежей сдобы, сладким до тошноты. Деймон замечал, как маслянисто сверкали глаза придворных остолопов, стоило им оказаться ближе к Эймме, юркнуть в ближний круг Визериса, туда, где Деймону полагалось быть по праву рождения постоянно. Замечал Деймон и насколько быстро искры влечения угасают, как кривит лица мужчин гримаса почтения и даже восхищения их королевой, вытравливая похоть. Эймма тоже видела эти перемены и бесшумно вздыхала, находя взглядом светлую макушку дочери. Лицо её постепенно светлело и расцветающая улыбка возвращала ей уверенность любимой жены и матери, унимая боль отвергнутой женщины, делала красивой. Деймон, в неизменной тоске Совета или ещё более нудной придворной пирушки, от скуки тоже поглядывал на Рейниру. И думал, что сохрани её мать хоть часть черт, что так щедро передала дочери, он бы легче поддался влечению и овладел наконец Эйммой в каком-нибудь укромном уголке Красного замка, зажимая ей рот или, напротив, дав вдоволь накричаться на его члене. Беда Деймона заключалась в том, что Эймма и до первых родов не влекла его достаточно сильно. Беду Деймона при рождении Эймма нарекла Рейнирой. Годами позже, стискивая зубы в бессильной злобе, стискивая пальцами шею подвернувшейся в борделе девки или собственный член в унылом уединении покоев, Деймон признавался себе на краткий миг, пока семя толчками покидало его тело, а образ Рейниры — мысли — он никогда не хотел Эймму. Не её ненавидел бессонными ночами за мирный сон в покоях принцессы, не её переливчатый смех звучал в ушах его на поле боя за мгновение, пока к беззащитному горлу летит сверкающим лучом чужой клинок. Рейнира. Она вся — крохотный серебряный мотылёк, объятый пламенем, угодила в тёмную порочную паутину его грёз и билась там — так-так-так — в сбивчивом ритме истерзанного сердца, трепала нити заслонов, умело опутанных Деймоном вокруг его страхов и мечтаний, и все его паучье естество, алчущее невинности мотылька, стремилось к ней. И он вновь и вновь уходил из-под разящего удара клинка и убивал первым. — Я должен уехать. Звучит так, словно он что-то решает сам, без унизительного оттенка в шёпотом передающихся по двору словечках «ссылка», «изгнание». Она оборачивается медленно, продолжая рассеянно гладить Сиракс: — Ты уходишь сейчас? Он невольно улыбается, хотя вымученная усмешка привычно портит, а не украшает его лицо: — Едва ли, дорогая племянница, я откажу себе в удовольствии обогнать тебя напоследок. Он и так лишает себя слишком многих удовольствий, связанных (скованных) с нею. — Вот как? — она выгибает брови и лукаво щурится. Солнечные блики, отражаясь от чешуи Сиракс, падают на лицо Рейниры алыми всполохами. — Ты теряешь хватку, дядя, ещё немного и какой-нибудь рыцарь собьёт тебя с коня на турнире. И тогда я выйду за него замуж. Чертова дрянь. — Раз условие именно такое, боюсь, тебе придётся до старости оставаться одной, не думаю, что твой отец это одобрит, а уж мамочка, — он язвительно цокает языком. Во рту горчит. — Так что лучше понизить требования к избраннику, принцесса, и пойти за кого-то хуже меня. — Другого выбора нет? — Меня могут убить в бою и тогда… — Не говори так, — резко обрывает она, в глазах — ледяное пламя, и тушуется. — Не накануне похода. — О, — он шутливо кланяется. — Принцесса печётся о моей жизни, как это лестно, неужто станешь молиться Семерым за своего дядюшку Деймона? — Не думаю, что мои молитвы нужны такому воину, как ты, — сухо бросает она, обиженная девчонка. — Ты возьмёшь с собой жену? От изумления он теряет дар речи и бдительность, делая неосмотрительный шаг, и Сиракс угрожающее рычит. Рейнира торопливо шикает что-то, касаясь лбом могучей шеи дракона. — Или возьмёшь ту девку, рабыню? — лицо её скрыто тенью крыла Сиракс, но голос не скрыть. Он сочится презрением и досадой. Деймон касается её плеча. Тонкие нити паутины меж ними опасно натягиваются: — Я бы взял тебя. С собой. Она вскидывает голову, совершенно с детской надеждой и радостью тараторит: — Ты можешь! Давай улетим сейчас, никто не спохватится до вечера, а мы будем уже так далеко, что… — Что твоему папочке потребуется как минимум на день больше времени, чтобы насадить мою голову на кол, — он касается кончиками пальцев её возмущённо дрогнувших губ. Отстраняется. — Я привезу тебе подарок. Обещаю. Она отводит взгляд, а когда снова смотрит ему в лицо — печали и след простыл, да и стоило ли ждать иного от взбалмошного дитя: — Это должен быть самый лучший подарок, дядя.