Утро добрым не бывает

Иногда Сун Цзиян не хочет ничего делать. Совсем ничего. Совершенно. Он просыпается с мыслью, что хорошо было бы, чтобы он был не актером и моделью, а никому не известным человеком. В такие дни ему кажется, что быть доставщиком готовых обедов – идеальная работа. Он жмурится, переворачивается на другой бок и бурчит в подушку, что он – не он, делать ничего не будет, и вообще, Сун Цзияна нет, отключили за неуплату, попробуйте позвонить позднее. Сверху наваливается теплое и тяжелое, фыркает у него над ухом, лохматит и так то стоящие дыбом волосы, и гладит по шее, чуть-чуть забираясь под футболку. Хаосюань соглашается со всем и сразу, натягивает на них обоих одеяло, пряча от мира и наступившего дня, и целует в нос и почему-то в ухо, от этого становится смешно, и то, что должно было стать возвышенной и пафосной печалью о бренности всего сущего, мгновенно перерастает в детскую драчку с попытками выпихнуть друг друга с кровати. Успокаиваются они так же быстро, может быть потому, что под одеялом быстро заканчивается воздух, ну, или поцелуи тоже играют в этом какую-то свою роль. - Все равно ничего делать не буду. Надоело. - И не надо. Я сделаю. Хаосюань поднимается с постели, тянется сладко, закидывая руки за спину; пижамные штаны съехали с одного бока, футболка задралась, Сун Цзиян готов им вечность любоваться, если честно. Может быть именно поэтому и не спорит, когда его уговаривают все-таки подняться и дойти до ванной. В ванной зеркало над раковиной, кабина душа, и целая батарея флаконов, баночек и бутылочек. И это тоже повод для зависти. Если самому Сун Цзияну, для того, чтобы выглядеть так, как надо, приходится прилагать чудовищное количество усилий, и держать при этом в уме все запреты и со скрипом выбитые разрешения дерматолога и диетолога, то кое-кому достаточно просто плеснуть в лицо водой и провести по волосам расческой. Впрочем, Сун Цзиян видел однажды, как Хаосюань и с помощью пятерни справился. Ужасно несправедливо. - Чем тебя умывать? Росы с Инчжоу я что-то не вижу. Хаосюань стоит у него за спиной, держит за плечи, и улыбается, разглядывая отражение в зеркале. Самому Сун Цзияну даже смотреть не хочется, знает же, что увидит: неприлично красивого Хаосюаня и себя, серого, бледного и заспанного. Чтобы без страха смотреть на свое отражение надо работать и работать. - Сначала маслом. Дотянуться до нужного флакона Хаосюань ему не дает, усаживая на скамеечку, на которой обычно стоит корзинка с полотенцами. Теперь в зеркале отражается только голова, да и то, если шею тянуть. И он тянет, не желая упускать ни капли такого зрелища. У Хаосюаня крупные ладони, жилистые запястья, и тем удивительней осторожные, ласковые прикосновения. Да, стереотипы, но не врать же себе. И тем больше удовольствия в том, как его гладят по щекам и подбородку, по спинке носа, по лбу, стараясь не выпачкать в масле падающие на лицо пряди. И к крану тянется, чтобы намочить руки, почти укладываясь на него грудью. Зараза. Но сказать не хватает времени, Хаосюань начинает его умывать, смывая остатки масла с лица, и как-то умудряется не забрызгать ни себя, ни его. Сам Сун Цзиян почему-то после умывания вечно отжимает рукава. Зато от поглаживаний и прохладной воды кожа хотя бы перестает быть серой и розовеет, делая его на шаг ближе к придуманному стилистами и имиджмейкерами образу. Дорога в тысячу ли начинается с первого шага и он сделан. Пенка привычно щекочется, как облако из газировки, и повисает на щеках и кончике носа неровными комками. Точнее, Хаосюань усаживает эти комки на его лицо с таким видом, будто он тут реинкарнация Моне, с его импрессионизмом, и смывает с уверенностью в том, что они здесь – лишние. - Надеюсь, зубы за меня ты чистить не собираешься? Обычно тут у Сун Цзияна короткая передышка, пока мокрое после умывания лицо чуть-чуть подсохнет, впитав в себя влагу. Как раз хватает времени почистить зубы и примериться к следующему средству. - Что ты, зубы это святое. Хаосюань смеется, совсем не смущаясь, и, пока Сун Цзиян достает щетку и пасту, умывается, фыркая и плещась под струей воды, как тюлень. Зараза! Вода то ли впитывается, то ли испаряется, щетка отправляется в стаканчик, к своей подружке-близняшке, только кислотно-желтой, а Хаосюань опять достает нужную банку. И еще, и еще. Тоник, сыворотка, увлажняющий крем, все то, что он по контракту обязан был вымазывать на себя, Хаосюань находил быстро и безошибочно, а главное – смотрел. Смотрел ему в глаза, пусть и в отражение в зеркале, но так, что у Сун Цзияна пальцы поджимались на ногах. - Ты чего? – От смущения хотелось забраться обратно под одеяло и не выбираться вообще, никогда, ни за что. И почему у него нет матраса-монстра, питающегося людьми? Сун Цзиян сейчас радостно бы принесся в жертву, добровольно и, возможно, с песней. - Ничего, просто. – Хаосюань пытается спрятаться за челкой, но волосы после умывания мокрые, и никак не выходит. Он выходит из-за спины Сун Цзияна и тянется к крану. Руки моет тщательно, будто хирург перед операцией, и оторваться от этого зрелища не выходит ну никак. Глазеть, впрочем, при этом Хаосюань на него тоже не перестает, и Сун Цзиян греется под этим взглядом, ловит его, как цветок- солнце, а потом встает с поднадоевшей уже табуретки и решительно заставляет Хаосюаня развернуться. Тот растерянно хлопает ресницами и улыбается, пока Сун Цзиян оттирает его от раковины, прижимает к двери и целует. И, может быть, у них все получилось бы, как в кино, если бы не одно но – дверь они, как оказалось, забыли закрыть. И вместо того, чтобы жадно целовать Хаосюаня, стараясь втиснуться в него покрепче, пришлось очень постараться, чтобы не упасть на пол. А потом пытаться просмеяться, цепляясь друг за друга. Но весь идиотизм ситуации наконец-то поднял Сун Цзияну настроение. Уже не хотелось работать в доставке готовой еды, хотелось, наоборот в эту доставку позвонить, чтобы не готовить самому, поцеловать Хаосюаня в нос и пообещать себе ближе к вечеру устроить маленький праздник кинестетика – затолкать любовника под душ и отмыть, самому, лично, не пропустив ничегошеньки. Если утром тебя умывают – вечером надо личного умывальщика отмыть самому.