Кулинарный практикум

Чжу Цзаньцзинь любил смотреть, как другие готовят. Сам процесс завораживал неимоверно, а уж если результат оказывался еще и вкусным… Самому готовить было не так интересно, как и в компьютерных и онлайн играх он все же любил взгляд со стороны, а не от первого лица. Вот только любишь ты готовить сам, или не любишь — организму плевать. После тренировки, когда домой добираешься хорошо, если к полуночи не есть хочешь уже, а жрать. Доставка, конечно, понятие круглосуточное, но… не тянет Приходится готовить самому, перебив голод яблоком, и уговаривая себя не хватать куски со сковороды. Горячее ведь не бывает сырым, а пахнет так, что хоть в обморок падай. Нет уж, раз он готовит нормально, то и есть тоже нормально будет. Хотя, кто спорит, что со сковороды — вкуснее. Чтобы избавить себя от соблазна — пять минут вейбо, не больше. И даже будильник выставлен. Глухая ночь, все спят, нового ничего. Хотя… Ролик всего ничего, секунд сорок, но оторваться не получается, и Чжу Цзаньцзинь смотрит его на повторе, пока не зазвенит будильник. Посмотрел бы еще, но лапша с курицей — пахнет, и желудок вторит жалобным урчанием. Но перед тем как подцепить первую порцию с тарелки и отправить в рот, — снимок. И отправить Лю Хайкуаню с комментарием «Тоже не сплю» Ответа нет, нет даже просмотра, видимо приятель уже спать лег, ответственно готовясь к новому дню. Лапши на тарелке уже тоже нет — съел и не заметил, такое с ним часто бывает. Зато теперь можно спокойно упасть в койку и уснуть, до утра, а потом снова разговоры, тренировки, улыбки… Вот только Хайкуань не выходит из головы даже наутро. Рассказать кому — смешно будет. Хорошо, что рано не надо никуда и можно крепко зажмуриться, накрыться для верности одеялом, и оказавшись в душной темноте признаться хотя бы себе самому — пропал. Пропал с концами, за два года знакомства и полтора более-менее активного общения. Они познакомились на каком-то концерте — делили одну гримерку, и общения-то всего было пара просьб передать оставленные на чужом столике салфетки, да дотянуться до бутылки с водой. Чжу Цзаньцзинь даже имя не запомнил, мало ли с кем оказывалось сидеть спиной к спине. Но через месяц был другой концерт и снова одна гримерка на двоих. После этого концерта он запомнил имя. Когда они встретились в третий раз уже не стали разбирать кому куда, а пошли куда ближе, и, кажется, тогда они все-таки должны были гримироваться отдельно. Потом он подписался на Лю Хайкуаня сам, не дожидаясь ничего, а тот подписался в ответ. Так, среди тренировок, занятий и съемок у него появился друг, с которым можно было все. Он не смеялся, когда Цзаньцзинь успевал расправиться со своей порцией раньше, чем он сам, не удивлялся тому, как много он ест — черт возьми, да Цзаньцзиня девушка как-то бросила из-за этого! — и даже делился едой. Ну, если еда предполагала эту самую дележку. Последнее удивляло его больше всего. Сам он делиться не то чтобы не любил вовсе нет. Просто почему-то с детства считал, что угостить можно только кого-то очень близкого, а уж позволить таскать из своей тарелки… И ведь не голодал же в детстве, ничего такого, а откуда взялось — непонятно. Но в обычной жизни эта настройка не мешала и поэтому Чжу Цзаньцзинь решил, что обращаться с ней к врачу не стоит, так и жил с ней до сих пор, сейчас точно уяснив, что Хайкуаня, например, не то что к своей тарелке подпустил бы, а сам накормил. Воображение то ли от недостатка кислорода — под одеялом все-таки душно, пора бы и выбраться, — то ли от чего подкидывает картинки. Вот Хайкуань чуть нагибается, — все же десять сантиметров разницы в росте, — чтобы ему не тянуться, вот аккуратно подбирает лапшу, облизывается и улыбается. От такой улыбки тянет улыбнуться самому, и пусть там ямочки на щеках, как у дурачка какого, не важно. Главное так улыбаются ему. Жужжит, проезжаясь по тумбочке телефон и приходится выбраться из одеяльного кокона на волю. Плечи и спину тут же протягивает холодком. Зато сигнал — не напоминание от менеджера, а ответ в вейбо. Хайкуань проснулся и прочитал его вчерашнее сообщение. «Полуночный зажор — святое. Если нет планов на день — приезжай." глупость, конечно, и наверняка ничего не значащее сообщение, но Чжу Цзаньцзинь улыбается, как школьница. Жизнь продолжается, и, к счастью, то, что ночью казалось болезненно-безнадежным, сейчас становится светлым и чистым, как первая любовь. С таким настроем даже нелюбимая утренняя каша, с одиннадцати ставшая обязательным номером программы «Подъем-душ-завтрак," заходит на ура. Зато к каше полагается кофе, чтобы глаза хотя бы открылись. Погода чудовищная и серое марево за окном не отличить от вечерних сумерек. Он с тоской смотрит на вставшую наглухо улицу внизу — не видно подвижек до самого перекрестка, и плотность машин такая, что, кажется, можно пробежаться по капотам и крышам, чтобы оказаться на той стороне. В воздухе, стоит только приоткрыть окно, тонкая водяная взвесь, будто у фонтанов, и сырость, которая в минуту выстуживает комнату. Чжу Цзаньцзинь вздрагивает и зябко передергивает плечами. Надо одеться теплей. И на метро что-ли… Станция недалеко от его дома, а вот к Хайкуаню надо идти подольше, и все равно хочется спать. Он зевает, кажется, челюсти сейчас начнут заедать, или вывихнет чего доброго, и голова будто ватой набита. Приходится остановиться и взять еще кофе. И снова без молока, большой стаканчик, которого как раз хватает чтобы дойти до дома друга. Только остановившись у подъезда Чжу Цзаньцзинь понимает, что приехать то он приехал, а вот ответить, что скоро будет — позабыл. Ситуация чудовищно неловкая, хоть ты уезжай обратно, звонить стоя под дверью глупо, к тому же у Хайкуаня могут быть какие-то свои дела… Словом, мыслей столько, и ни одной дельной. И он действительно собирается уезжать домой, разворачивается и собирается сделать первый шаг, чтобы потом, дома, выбранить себя же за глупость, но тут дверь открывается, пищит за спиной резко и пронзительно, но писк перекрывается знакомым голосом. — Чего не звонишь? Или номер квартиры позабыл? — Лю Хайкуань смеется и протягивает руку, Чжу Цзаньцзинь пожимает горячие пальцы и улыбается в ответ. — Пока доехал — забыл тебе написать, подумал, что неловко выйдет являться совсем неожиданно. И номер… да, забыл. — Он действительно отвратительно запоминает цифры. Таблица умножения на семь — тема для страданий всех школьных лет, а уж номера телефонов… — Я, когда переехал — месяц запоминал. Отличается от прежнего на одну цифру, а в памяти никак не уложить было, все время старый лез. Но как я удачно вышел! Ни слова упрека или обиды, которые были бы уместны в этом случае. Чжу Цзаньцзинь вообще не уверен, что Хайкуань умеет сердиться. Кажется, он приветлив и дружелюбен со всеми, словно нет ничего, что было бы способно его хоть как-то задеть. И это замечательно, потому что можно подобраться поближе и греться этим теплом, для себя заменяя «дружелюбие» на «чувства» Цзаньцзинь не собирается ничего говорить даже, чтобы не смутить друга, не оттолкнуть. Чтобы оставить себе мечту. Он отдает себе отчет, что больше всего это похоже на тихое помешательство, но если тихое и никому не мешает, то почему бы и нет? — Так что у тебя со временем? — Голос заставляет выбраться из мыслей и оказывается, что они так и стоят у подъезда, будто школьники. Хотя, конечно, вчерашние школьники и есть… — Свободен до поздней ночи. А если надо совсем сильно, то и до утра. Домой завтра на неделю слетаю и вернусь. — Странно давать отчет о своих передвижениях, но Цзаньцзиню хочется. Пусть Лю Хайкуань знает где он, что не делся никуда. Наверное, глупо думать, что тот о нем заскучает — с его-то темпом жизни, но… Когда за последние полгода никакие отношения не могут продлиться дольше месяца, а то и пары недель, уже хочется чего-то другого. Может и зря он тогда согласился разойтись, но, честно, больше уже не мог. Да и вообще, сказал и сказал, сколько можно объяснять каждый свой шаг? Хватит уже. — Домой это здорово… — Лю Хайкуань вздыхает почти завистливо и тянет его к дорожке, уступая место молодой женщине с коляской. — Дверь подержи. Замок открывается со смартфона, но придержать дверь все равно надо, пока то женщина, пусть и с помощью Хайкуаня, совладает с коляской. Та большая, в ней не один ребенок — двойняшки сладко спят, не просыпаясь от тряски. — Так вот, меня тут пригласили на кулинарное шоу, вроде как приготовьте свое любимое блюдо, а я никак определиться не могу, что же готовить. Чтобы несложно, но при этом эффектно. Родители уехали, одному не съесть точно, а для чего существуют друзья? От того, что Лю Хайкуань просто назвал его другом, сразу становится лучше жить. Даже противная морось становится терпимой. Цзаньцзинь чувствует, как губы сами расплываются в улыбке, наверняка широкой, такой, что ямочки на щеках видны во всей красе. — бесчеловечные эксперименты на живых людях? — Зачем так сразу? Может мне просто интересно, есть ли такая еда после которой сможешь поправиться даже ты. — Нет ее. — В этом Цзаньцзинь уверен точно. Поразительный дар родителей, вечный повод для зависти всей труппы. Неслыханный приз в генетической лотерее… Сколько бы и чего он не ел — ни грамма в плюс. Весы как замерли на шестидесяти трех килограммах, так и не двигаются последние года четыре. С другой стороны, как им всем в балетном классе твердили — «танцор должен есть» И этому правилу он всегда следовал. Плюс прорезавшаяся в школе болячка не давала о себе забыть. Когда вывернет пару раз желчью, мигом забудешь, что это такое — пропущенный завтрак. Даже сейчас в кармане шуршала пачка какой-то смеси из орешков и фруктов, чтобы если что — быстро съесть — Это вызов. За легким трепом оказывается, что они добрались до магазина, достаточно большого, чтобы в нем можно было заблудиться. Но они не собираются этого делать. Бодрый забег между стеллажей и холодильников и вот они уже у выхода. В руках у Цзаньцзиня — кочан брокколи, на короткой ножке — пленка, закрывающая срез, если потереть пальцем — противно скрипит. У Хайкуаня — пакет с остальными продуктами, с края свешивается, будто собираясь улизнуть, пучок зелени, где-то на дне — мясо, и хорошо бы им не попалась никаких животных. Не то, чтобы он их боялся, просто жалко. Зачем дразнить несбыточным? Обратно они идут молча. Погода, кажется, окончательно решила испортиться. На плечи словно по кирпичу уложили, Цзаньцзинь зевает во весь рот, прикрываясь, почему-то брокколи, а не ладонью, и сворачивает к призывно светящейся кофе-станции. Запах согревает, картонный стаканчик почти обжигает пальцы, из дырочек в стике расплывается чай, растворяется в кипятке, меняя цвет. У Хайкуаня — кофе, с сиропом и, кажется, еще и корицей, пахнет по крайней мере именно ей. — Можно? — Конечно. Я себе сейчас другой возьму. Брокколи лежит между ними, похожая на букет и Цзаньцзинь улыбается, поднося стаканчик с кофе к носу. Глубокий вдох, такой, чтобы аромат вошел в легкие, щекотно согрел горло и возвращает его обратно, возвращаясь к своему чаю. — Ты чего? — На лице Хайкуаня такое явное непонимание, что Цзаньцзинь не удерживается и улыбается. — Я уже кофе за сегодня перепил. Еще одна чашка и давление скакать начнет. А пахнет так вкусно, что я не удержался. Кто другой бы начал спрашивать, похмыкал бы, что в двадцать небольшим сетовать на давление — глупость и закидоны, но Хайкуань в ответ просто щедро улыбается, наверняка запоминая, и молча пьет свой кофе. С ним даже молчать хорошо, не надо лихорадочно придумывать темы для разговора. Они просто молча пьют каждый свое и так же молча поднимаются почти одновременно, и идут к дому. Если бы Цзаньцзинь набрался наглости, он бы подумал, что это похоже на совместный быт давно живущих вместе супругов, которым порой даже говорить не надо, достаточно переглянуться и каким-то образом понять все, что один хотел сказать другому. Но сейчас даже думать не хочется. Просто промозглый серый день становится приятным. И это хорошо. Этим можно наслаждаться. В чужой квартире тихо и спокойно. Немного не прибрано, но они оба, насколько он знает, не маньяки, для которых разложенные по цветам книги и выстроенные по линеечке тарелки с чашками — важнее всего. Зато открытое пространство, с высокой стойкой-столом, разделяющим кухню и жилую зону. По-европейски, но Цзаньцзиню такое нравится. Пока Хайкуань переодевается — все-таки спальня отдельная, и это тоже хорошо, он пристраивает брокколи в стоящий на стойке кувшин и садится напротив. Голова вроде проясняется, но спать все равно хочется. Цзаньцзинь борется с желанием растечься по стойке и задремать, подложив под голову вот хоть толстовку, или стопку журналов, явно впопыхах оставленную с краю. — Может тебе кофе сделать, чтобы ты его хоть нюхал? А то ты, кажется, сейчас уснешь. — Нормально все, не нужно. — Цзаньцзин встряхивает головой и трет лицо, прогоняя сон. Точно, снять толстовку и станет прохладней. А уж если поболтать и вовсе отлично получится размаяться. — Тебе помочь чем? Хайкуань поворачивается к нему от стола и кивает. — Капусту разбери пока, раз уж ты ее нес. — Он выдает Цзаньцзиню миску под маленькие плотные головки, нож, чтобы удобней было, и опять поворачивается спиной, смешивая маринад для мяса. Хорошо, что отвернулся, так можно, например, спокойно разглядывать спину Хайкуаня, в майке смотрящуюся прямо сказать замечательно. Руки действуют сами по себе, глаза сами по себе и никакой разбалансировки. Когда от капусты остается только длинная кочерыжка и пара совсем уж маленьких кусочков, он отправляет их в рот. И пусть брокколи предполагается отваривать, на его вкус она и сырая ничего. — Еще что-нибудь? — Опыт совместной готовки у него был большой, что в общежитии, пока учился, что с труппой, готовить вместе всегда веселей, да и быстрее, особенно, когда устаешь так, что еще чуть-чуть и носом клевать начнешь. — Да вроде ничего, мясо только полежит и можно будет жарить, это быстро. — Хайкуань собирается сказать что-то еще, но отвлекается на телефонный звонок. Цзаньцзин не прислушивается, смотрит только как тот ходит по комнате, словно раскручивая спираль, пока не замирает у окна, а потом отодвигает створку и выходит на балкон. Пока Хайкуань беседует с кем-то — голоса не слышно, но виден маячащий в окне силуэт, — Цзаньцзинь осматривается. То, что он принял за журналы оказывается стопкой комиксов. Американские, про Мстителей, совсем не похожие на привычные томики маньхуа, они лежат вперемешку, словно их хозяин просто сгреб выпуски в стопку, когда убирался. Он открывает один потом другой, потом, заинтересовавшись, ищет уже целенаправленно, перебирая тонкие яркие журналы. За этим его и застает вернувшийся с балкона Хайкуань. — Извини, я… -Прости, я… Извиняться они начинают одновременно и так же одновременно смеются. И пока Цзаньцзинь продолжает смеяться, — всегда успокаивался медленно, ничего не мог с собой поделать, — Хайкуань продолжает. — Репетицию завтра перенесли, что-то там в зале ремонтировать надо, но обещали быстро справиться. — О, мы так один раз чуть в коридоре не остались. Тоже говорили, там всего чуть-чуть, подтянем кран, а в итоге пришлось в танцклассе всю систему отопления менять. Так что не обольщайся. Хайкуань фыркает и отворачивается к плите. Грохочет сковородка, шипит мясо, пахнет — умереть можно, и, несмотря на завтрак, на кофе и чай, хочется есть. Признак, конечно, тревожный, но, если ничего не сгорит, то потерпеть осталось совсем чуть-чуть. Маринованное мясо жарится быстро, капусту тоже, по-хорошему, в кипятке прополоскать да вынуть… Он еще раз предлагает помощь, и Хайкуань все же соглашается, хотя той помощи всего ничего — достать палочки из ящика под столешницей. — Помощник из меня так себе, конечно, — он улыбается, когда Хайкуань расставляет на столе две большие тарелки. На одной овощи — успел же еще и морковь нарезать и порей, — а на другой мясо в глянцево блестящем соусе. — А ты хотел вот так, сразу? — Хайкуань смотрит на него преувеличенно строго, будто на нерадивого ученика и Цаньцзинь подыгрывает, опускает ресницы и принимает самый скромный вид, на какой только способен. Не сидели бы оба за столом — ногой бы повозил еще по полу для полноты картины — Я надеялся, что учитель Лю будет так добр… — В следующий раз — возможно. Палочки ты достал вполне профессионально, вот если сумеешь еще чай выбрать… Из-под опущенных ресниц не видно, приходится поднять взгляд, и этого хватает, чтобы вцепиться в столешницу и чуть ли не лицом попасть в овощи. Хайкуань поглаживает подбородок, словно там бородка выросла, и смотрит так, что хочется земной поклон отбить сразу же, как перед императором. Цзаньцзинь старается сдержаться, но смех рвется сквозь стиснутые зубы, и наконец, прорывается здоровым гоготом. Впрочем, в одиночестве он смеется не долго. Хайкуань сначала тихо фыркает, а потом смеется тоже, громко, взахлеб. — Я еще, между прочим, капусту разбирал! — Точно, еще и капуста! В следующий раз обязательно подпущу тебя к сковородке. А потом и к духовке тоже! А пока — пробуй, и скажи, чего не хватает. Есть под испытующим взглядом немного неловко, но Цзаньцзинь справляется. Подцепляет палочками мясо, потом капусту, морковь и еще раз мясо и с очень умным видом жует, разглядывая рисунок на столе. Взгляд Хайкуаня становится осязаемым, кажется, еще секунда и он засопит. Доводить до этого не хочется, и Цзаньцзинь наконец начинает говорить. — Очень вкусно, но, может, побольше перца? Я, конечно, не говорю, что сюда надо сычуаньского насыпать, но хоть чуть-чуть острее? Вместо ответа Хайкуань молча пододвигает ближе к нему набор со специями и тоже начинает есть. Спустя какое-то время тянется за перечницей и сам. Мясо они разбирают на двоих быстро, овощи тоже уходят в лет, и остается только выпить чаю, и, наверное, можно звонить в службу такси и заказывать машину. — Тебе же далеко ехать, я правильно помню? Оставайся, у меня переночуешь. — Хайкуань стоит спиной, расставляя по полкам специи, и Цзаньцзиню хочется думать, что это он от… смущения что-ли. Хотя, конечно, вряд ли. Просто Лю Хайкуань — настоящий друг, в отличие от него, напридумывавшего себе всякой дребедени с самого утра. Так что лучше будет отказаться, чтобы, во-первых, не смущать друга, а во-вторых, не накручивать себя. К тому же, завтра вставать рано. — Мне еще вещи собирать, и от меня до вокзала ближе будет. Так что я домой. Спасибо за ужин, очень вкусно было, правда. Он быстро обувается, в последний момент прихватывает толстовку, и почти бегом бежит к лифту, потому что машина уже внизу, а еще потому, что ему на секунду показалось, что Хайкуань готов был его остановить, и Цзаньцзинь не хочет себе признаваться в том, что остался бы. В машине полумрак, негромко играет какая-то инструменталка, он не вслушивается даже, сидит, закрыв глаза, пока его не окликает водитель. А дома остается только собрать вещи — сколько их там на неделю: кошелек, паспорт да шорты с футболкой, — и упасть спать. Хотелось бы, как в кино, не раздеваясь, поперек дивана, но привычки, вбитые с детства, не дают красиво пострадать. Душ, почистить зубы, пройтись по квартире, проверяя все ли выключено, и только потом — спать. В Хайкоу он приезжает как турист, каждый раз, выбрав себе такую традицию. Мог бы прилететь самолетом, и быстрее, и проще, и вставать не надо рано, но куда интересней продремать в поезде, а потом слоняться по парому, то глядя, как удаляется материк, то подгоняя неторопливую платформу, чтобы скорее состыковалась с островом. Он приезжает не часто, может быть раз в полгода, на неделю, как сейчас, или дня на три, если не выходит больше, и Хайкоу всякий раз постоянен. Ничего не меняется, кроме, разве что, вывесок. Дома по-прежнему оплетают цветы, кошки ходят, важно задрав хвосты и носы, и самое главное — тепло. Утром он чуть не замерз, потому что не мог придумать, зачем ему в Хайкоу толстовка и плотные джинсы, оделся полегче, и все равно успел озябнуть. А сейчас куртка висит где-то на спинке стула в его комнате, а сам он не ходит даже, а шляется, как сказала бы тетушка Вонг, без особой цели и смысла, пряча глаза за большими очками, а лицо под козырьком бейсболки. Шорты, кеды, футболка — как у всех, и никто не признает в нем актера, лицо с обложки. Можно зайти в какую-то пекарню, почему-то торгующую европейскими пирожными, взять себе чайник с чаем, забавно выглядящее пирожное и устроиться за стойкой с видом на улицу, на которой опять гордые кошки, горячее солнце и почти никого из людей. Этим и хорошо, что нет нужды — это самое лицо держать. Наука нехитрая, ее Цзаньцзиню вбили еще в первой хореографической студии, куда его привела мама. Учитель Гао говорила им, малолеткам, собиравшимся перед первым в жизни выступлением, в котором все по-настоящему, и костюмы и сцена, и занавес, и пусть в зрительном зале только родители, но ведь все равно! — «Запомните, всегда улыбайтесь. Не получилось движение — улыбайтесь, больно — улыбайтесь, страшно — улыбайтесь." Цзаньцзинь запомнил это накрепко, и пусть первые улыбки были слишком напряженными, пусть натянутыми, неестественными, но потом с каждым разом получалось все лучше и лучше. Учитель Гао была права, улыбаться надо было всегда. Особенно, когда плохо, и чем хуже, тем шире и искренней должна быть улыбка. Люди любят улыбчивых, обаятельных, а уж отработанная естественная улыбка, такая, от которой ямочки на щеках — беспроигрышный вариант. Плохо было одно, эта улыбка очень быстро прирастала к лицу, и даже он иногда путался сам в себе, не имея сил понять, это он улыбается, потому что ему и правда хорошо, или потому что привычка. Молчащий второй день телефон коротко вздрогнул, прося внимания. На экране Хайкуань позировал с тарелкой мяса с овощами и улыбался в кадр. И даже фартук, нацепленный поверх свитера, его не портил. «с перцем и правда лучше. Как отдыхается?» «греюсь на солнце, наслаждаюсь безвестностью и пирожными." Цзаньцзинь сдвигает тарелку с меренгой поближе к исходящей паром чашке, делает несколько кадров, и отправляет фотографии Хайкуаню. А пока снимки загружаются, пробует пирожное, и пишет вдогонку «Очень вкусное, лучше, чем Павлова, и можно есть с чужими людьми!» Хайкуань не отвечает достаточно долго, времени хватает, чтобы ополовинить чайник, доесть пирожное, и посмотреть, как по улице неторопливо прокатывается поливалка. «Вызов?» «Да?» Хайкуань больше не пишет, но даже от этого короткого обмена репликами становится хорошо, и даже не надо ничего додумывать, все прекрасно само по себе и немного двусмысленно, и в этой двусмысленности Цзаньцзинь радостно теряется. Еще два дня нежданных каникул проходят в тишине и практически в растительном существовании. Он спит допоздна и поднимается, когда дома родителей уже нет, а завтрак, заботливо приготовленный мамой, едва теплый. На холодильнике, под магнитом-снежинкой, таким непривычным во всегдашней жаре Хайкоу, его ждет список продуктов и дел. Что с того, что ты известен, сто снимаешься в кино, и мелькаешь на билбордах? Это там, на материке ты Чжу Цзаньцзинь, а здесь, на острове — А-Цзинь, у которого есть домашние дела. Ну, хоть пол мыть не заставляют — и то хорошо. Пока еще не так жарко он разбирается с делами, и даже, на волне, рассортировывает свои старые конспекты, в которых где схематические зарисовки, где постановка ног. Кто знает, как вывернется жизнь, может пригодится. Цзаньцзинь, конечно, надеется на лучшее, но удача дело такое, может и отвернуться, но тогда он вполне может если не в труппу, так преподавать хореографию, тоже дело, между прочим. Но вот последняя тетрадь укладывается в предназначенную стопку — красиво, корешок к корешку, ровненько. Может, до вечера продержится. Цзаньцзинь любуется наведенным порядком, цепляет наушники и выметается из дома — по магазинам. Можно, конечно, проехать квартала два и купить сразу все в супермаркете, но не хочется. Интересней заглядывать в маленькие лавочки на первых этажах жилых домов, улыбаться в ответ на чужие улыбки. Точно, когда все закончится, когда его не будут никуда брать, он вернется домой, заведет себе толстую гордую любопытную кошку и пару бестолковых маленьких собак и останется тут жить. Может быть танцевальную студию откроет, только не для малышей, а для взрослых, будет учить тетушек и дядюшек правильно дышать, ставить ноги и держать спины, и всех забот будет… а, да никаких забот не будет. Вот только помечтать всласть не выходит. Вздрагивает в кармане телефон и приходится свернуть в переулок, прислониться к стене и поговорить. Ван Фэнг, его агент, счастлив и немного смущен, сам же обещал подопечному недельный отпуск в тишине, чтобы никаких мыслей даже о работе не было, а тут вот вынужден побеспокоить. Но новости такие, что как удержать, тем более, что и действовать надо быстро. — Я пришлю тебе сценарий эпизода для пробы, и хорошо бы, чтобы ты хоть немного прочитать успел. Проект… специфичный, роль тем более, но должно хорошо пойти. Прости, что дергаю, но они хотят пробы как можно быстрей, чтобы начать подготовку. — Ничего-ничего, не страшно, я очень хорошо отдохнул. Присылай. Нет, о билетах заботиться не нужно, я сам поменяю. Да, до встречи, напишу, как приеду сразу же. Кажется, этот звонок сталкивает лавину. Стоит только убрать телефон обратно и выйти на улицу — снова вибрация. На этот раз короткая, значит сообщение. Цзаньцзинь встряхивает головой и направляется к небольшому кафе. Пара столиков под яркими зонтиками, куда можно приткнуться, прячась в тень. Он заказывает арбузный чаобин и достает телефон. Сообщение в вейбо, от Хайкуаня. В чате россыпь фотографий, и на каждой — кулинарная катастрофа. Лужа на столе с коротким комментарием «не очень устойчивые пики» растекшаяся по противню лепешка к которой Хайкуань добавляет «Хотя бы печенье вышло вкусное. Правда, большое и одно» вроде бы нормальная корзиночка, если бы не угольно черный цвет «кажется, десерты это не мое." Цзаньцзинь смеется, и только собирается написать что-нибудь вроде «дерзай, все приходит с опытом» как в чат падает новое фото. На этот раз пирожное выглядит пусть и немного не идеальным, но почти таким, как в кондитерской, из которой он слал Хайкуаню снимки. «Ты в Хайкоу?)))» «Я дома. Но я — упорный. Приезжай — сравнишь.» «Завтра приезжаю. Послезавтра — пробы. Все секретно, даже сценарий только на эпизод.» «А я — прошел. Нервничал перед пробами — вот, готовил. Получилось вкусно. Проверил лично. Будешь свободен — пиши, продолжим экспериментировать на живых людях.» Телефон снова вздрагивает, на этот раз принеся сообщение от Ван Фэнга. К сообщению прикреплены два файла: сценарий эпизода и оригинал. Прежде, чем Цзаньцзинь успевает открыть сценарий, агент пишет еще раз. «Сначала прочитай сценарий. В тексте я тебе выделил все про твоего персонажа, пройдись по закладкам, должно помочь.» Еще две порции чаобина спустя Чжу Цзаньцзинь отрывается от новеллы. На губах привкус манго и он не понимает, почему. Терпеть же манго не может, если только это не чипсы. Голова, если честно, кругом, и, наверное, он просто ткнул ну… куда-то пальцем и попал в манго. Но этои ладно, нелюбимый фрукт сейчас меньшая из проблем. Главная сейчас распускается перед ним во всей красе пионового цветка. Цзинь Гуаньяо, Мэн Яо, бастард главы одного из великих кланов и, судя по всему, съехавший с катушек по причине недолюбленности. В том, что будет сложно он уверен на все сто процентов. В том, что справится — процентов на семьдесят, не больше. И дело даже не в том, что сцена на пробах сложная — не особенно, если честно, а в том, что ему немного страшно, как в детстве бывало, когда отец учил его плавать. Внизу — бездна и ты жив только пока двигаешься. Что же, он попробует. Пробы он почти не запоминает, только обрывками, впрочем, с ним так всегда. Он никогда не может толком запомнить, что происходит на пробах. Репетиции — да, тут помнится все, может потому, что там есть куча нюансов, которые нужно держать в памяти, ведь иногда просто брошенное кем-то замечание, или даже просто случайно услышанное слово, могут повернуть точку зрения совсем иначе, дать толчок к правильному исполнению. Кажется, с ним вместе играет один из кандидатов на роль Не Минцзюэ — Ван Ичжоу. В памяти откладывается широкая улыбка и заразительный не смех даже, а гогот. Кажется, с таким Не Минцзюэ получится хорошо сыграться. Чжу Цзаньцзинь улыбается в ответ. Это тоже лучшее средство от всех нервов — улыбаться. Если он пройдет и будет играть Мэн Яо, то улыбаться будет постоянно. Для того, чтобы располагать к себе людей. «Вовремя улыбнуться — искусство. Меня взяли!» Цзаньцзиню хочется прыгать от удовольствия — прошел. Он -прошел, и будет сниматься. О цензуре он думать не хочет, ни о чем не хочет, только о том, что еще через пару недель придется забыть, наверное, о том, что спать можно больше чем пять часов в сутки. Обещают тренировки по всему, начиная от поклонов и до верхового боя. Но это — потом. Сейчас можно делиться своей победой со всеми. «Всех» правда не так, чтобы и много. Ван Фэнг знает и так, родителям он позвонил, и вот сейчас написал Хайкуаню. «Поздравляю! Приедешь, или отдыхать отправишься?» Отказываться от приглашения было нелепо. Конечно же Цзаньцзинь поехал. О том, что идея вообще-то так себе, он задумался уже набирая номер квартиры у подъезда. Но замок щелкнул, открываясь, и сбегать, как нашкодившему ребенку, показалось еще глупей, чем все же подняться. — Проходи, — Хайкуань, как и положено нормальному хозяину, встретил его у дверей, но тут же скрылся в гостиной, где снова утробно завизжала какая-то техника. Дома с таким воем обычно работал миксер, а вот что там завывало у Хайкуаня он пока еще не знал. Зато, если оставить за рамками вой неясной этиологии, в квартире было не то что просто тепло, а даже жарковато. Во всяком случае, из толстовки Цзаньцзинь выпутался с удовольствием. Заряда тепла полученного дома, увы, не хватило даже на сутки — все выдуло пронзительным ветром — У тебя опять пробы и ты нервничаешь? — воет все-таки миксер, перекатывает в металлической миске что-то белое и сладкое даже на вид. В воздухе носится запах ванили и свежая острая нотка лимона. А еще на кухне Хайкуань, и он в майке. В коридоре Цаньцзинь не разглядел — свет не был включен, да и выглянул тот всего на минутку. Лю Хайкуань в майке вообще преступление, у или арт-объект. Если честно, Цзаньцзинь никак не может решить. Да и до решений ли тут, когда все силы кладешь на то, чтобы изгнать из головы прилипчивую мысль — если лизнуть светлую кожу, это будет на вкус как ваниль, или лимон? — У меня опять бесчеловечные эксперименты на живых. Я же говорил, что прошел. — Хайкуань тянется за чем-то, стоящим мало того, что на верхней полке, так еще и в глубине, и майка задирается, открывая полоску голого тела. Цзаньцзинь старается не смотреть, но все равно замечает все: на боку у Хайкуаня родинка, и кожа чуть мерцает, и домашние штаны сползли чуть ниже. Смотрел бы, не отрываясь, и может, набрался бы наглости прижаться, но приходится себя одернуть. Чтобы не было соблазна Цзаньцзинь даже отворачивается, отходит к стойке. В прошлый раз на ней лежали комиксы, в этот — сценарий. Судя по толщине роль большая. Вверх ногами читать неудобно, так что он обходит стойку, и садится лицом к кухне. — У тебя тут сценарий. Можно? — Конечно. Ты извини, что я спиной, ладно? — Ничего-ничего. Я могу помочь, кстати. — Завари чай, ладно? Там рядом с тобой, нижний ящик. В нижнем ящике ворох разных пакетиков и коробочек, на любой вкус. Но все помечено, какой сорт, сколько заваривать. На этикетках почерк тонкий и летящий, читается легко. Выбрать бы только по вкусу. Впрочем, проблема выбора сейчас так себе проблема. Он ведь успел прочитать в чем именно снимается друг и теперь вот надо бы как-то объяснить, что он там вроде как главное настоящее зло. Хочется, конечно, пошутить, замять разговор о ролях, а потом во время тренировок и общих читок признаться, но… Но от этого так отчетливо припахивает персонажем, что Цзаньцзинь отметает эту идею сразу же. Лучше рассказать сразу. Контрактом ведь такое не запрещено, было бы запрещено — ему бы сказали. Он наконец находит чай, который сейчас пахнет вкуснее прочих, и задвигает ящик. Этикетка обещает свежесть туманного осеннего утра и что-то еще про тепло и солнце, которым прогреваются склоны. Словом, много описательной чуши, которую он, еще во время учебы, на спор с барышнями с журналистики, научился гнать километрами, только записывай. Но пахло и правда свежо и приятно, а как будет на вкус — станет ясно в процессе заварки. Когда он разгибается Хайкуань уже выкладывает взбитую нежную массу из миски на заготовку и облизывает лопаточку, которой выскребал остатки. Желание забраться в меренгу пальцами просто чудовищное, но еще сильней хочется сцеловать ее с чужих губ. Как выходит снова отвернуться он просто не понимает, выдыхает только потрогав чайник. Стальной бок горячий и прижав к нему пальцы выходит прийти в себя. — Так что насчет роли? — Цзаньцзинь заливает в прогретый чайник воду и смотрит как встают вертикально чаинки, вытягиваясь, будто маленькие копья или иголки. В металлическом боку чайника видно движение и он поворачивается навстречу. Хайкуань, отставив все кулинарные приблуды встает перед ним и кланяется, сложив руки, вежливо, но не глубоко. — Глава ордена Гусу Лань приветствует гостя. Цзаньцзинь отвечает точно таким же поклоном, может чуть более глубоким, и очень старается не смеяться. — Эр-гэ, спасибо, что пригласил в гости, но зачем же так официально? Удержаться от смеха не получилось, потому что Хайкуань резко выпрямляется — мотнулась вверх-вниз челка — и смотрит на него так, словно вместо него в квартире цилинь образовался. — В смысле? — В прямом. Я Цзинь Гуанъяо играть буду. А потом ты меня убьешь. — Я тебя, наверное, прямо сейчас убью. Превентивно. За спойлер. Хайкуань улыбается, и напоказ тянется за непонятной штуковиной, которую и искал в верхнем шкафчике. К штуковине прилагается газовый баллончик и когда Хайкуань нажимает на гашетку, наверное, то на волю вырывается пламя. Язычок маленький, почти невидный на свету и направлен конечно же в сторону от него, но Цзаньцзинь на всякий случай делает очень испуганное лицо, вот как сегодня на пробах, когда Ван Ичжоу, то есть, конечно же, Не Минцзюэ собирался сшибить Мэн Яо голову за какие-то грехи. — Ты не дочитал? Тогда извини, — он отступает обратно за стойку, к дивану и низкому столику, прихватив с собой чай и пару чашек, и продолжает уже оттуда. — Зато я видел да-гэ. Ржет, как конь, если честно, но очень хорош. Чай, кстати, готов. — Секунду. — Горелка шипит, бесцветное пламя лижет взбитую пену меренги и края темнеют, обретая четкий контур. Зрелище, что и говорить, завораживающее. Если бы он не был влюблен в Лю Хайкуаня до этого момента, влюбился бы прямо сейчас. Потому что это — красиво. Совершенно. Смотрел бы вечность. Цзаньцзинь сглатывает и понимает, что все это время не дышал. Сидел, как в дурацкой маньхуа, и пялился не дыша. Хорошо бы, чтобы Хайкуань не заметил таких его экзерсисов, а то как-то неудобно будет. Точно, он же собирался заняться чаем. Пусть по-варварски, но он наливает чай не в пиалы, не в гайвани даже, а в две кружки одна кружка — синяя, с маяком, в прошлый раз Хайкуань пил из нее же, да и на фотографиях в Вейбо она мелькала частенько, вторая — красная с кленовым листком. Стояла просто рядом, вот он и прихватил. На столик опускается тарт на широкой плоской тарелке, тоже синей. Бортики золотятся, пахнет лимоном и карамелью, наверное, от меренги, там же сахар… Хайкуань возвращается с блюдцами, вилками ножом и режет десерт на крупные куски. Кладет кусок себе, потом пододвигает тарелку к Цзаньцзиню, и ждет. Снова испытующий взгляд, но сейчас Цзаньцзинь не играет в тонкого ресторанного критика. Сейчас играть не то что не хочется, нет. Невозможно. Хочется спрятаться и, наверное, зря он притащил чашки сюда, к дивану. Сидели бы за стойкой, все хоть какой-то барьер, а не так, чтобы, почти соприкасаясь коленями. Кусок этого тарта застревает в горле, не до кашля, конечно, но приходится запить чаем, чтобы проглотить. И никаких там обещанных утренних свежестей нет. Просто чай. Вкуса никакого совершенно. Цзаньцзинь сейчас не чувствует ничего, словно он каменный и единственный лоскут живой кожи — ребро ладони, там, где к нему прикасается чужая горячая ладонь. Он не слышит, потому что в ушах стучит собственное сердце, грохочет, будто бы его первый раз за руку подержали. В глазах начинает темнеть, и это так глупо, обидно до мгновенно наворачивающихся на глаза слез, упасть в обморок, когда тебя просто потрогали. В мозгах проносится дурацкая мысль о спермотоксикозе, который, вот как, оказывается, влияет, но тут каменным становится он весь, потому что Хайкуань отнимает руку, вскакивает и все. Света больше нет совсем. Цзаньцзинь фыркает быстро, пока Хайкуань не видит, стирая повисшие на ресницах слезы. Расчувствовался, как малолетка, а это всего лишь свет отключился. Он встает и идет на звук. Впрочем, глаза потихоньку привыкают к темноте. Силуэтом у окна обнаруживается Хайкуань. — Ты темноты не боишься? — С отдернутой шторой светлей не становится, кажется, из строя вышла целая подстанция, по крайней мере дома вокруг чернеют провалами окон, и только в некоторых пляшут пятна света то ли от фонариков, то ли от свечей — Нет, на Хайкоу, знаешь, темнеет как-то сразу. А ночью в море здорово купаться. А ты? — Не то чтобы боюсь, не люблю. Подожди, ясвечи найду, у меня, кажется, были. — Давай подсвечу. В мобильных давно есть фонарики, и у них еще есть горелка, но все равно при свечах лучше. Хайкуань расставляет по низкому столу, наверное, с десяток маленьких, чайных, и зажигает их одну от другой. Огоньки дрожат, не особенно помогая рассеять темноту, потрескивают еле слышно, и говорить получается только шепотом. — Ты так и не сказал, как тебе меренга. — Вкусно. Лучше, чем в том кафе. — Хорошо. Чай обретает вкус, все же не соврали в описании, и правда рассвет и свежесть и туманы, лимонная прослойка приятно горчит на языке и меренга не очень сладкая, в меру. А еще огоньки свечей золотят кожу Хайкуаня, и сидит он так близко, что терпеть почти нет сил. Ладони лежат совсем рядом, на расстоянии тепла. Только какое от него тепло — пальцы до сих пор холодные, словно снежки лепил. Кажется, Цзаньцзинь сдвигает руку на полсекунды раньше, чем Хайкуань. И пальцам сразу же тепло. Они не смотрят друг на друга, просто одна ладонь ложится поверх другой, сплетаются пальцы, а потом… Это не поцелуй даже, губы сомкнуты, просто касаются друг друга, и кажется собственное сердце отдается в чужое плечо, и дыхание — одно на двоих. — Я почти ничего не знаю… — шепот Хайкуаня все равно что касание, Цзаньцзинь тянется ближе, выше может быть, потому что сейчас лбом вжимается в его плечо, давит несильно, но ему отвечают и после секундного провала они оба оказываются на диване, но уже лежа. Он сверху, и не дернуться чтобы встать, потому что руки. Руки Хайкуаня держат, не давая отстраниться. Одна на затылке, пальцы вплетаются в волосы, притягивают, тяжело и основательно, а другая на голых лопатках. Майка сбилась — когда? как? почему? — но не холодно, жарко даже, потому что чужое сердце бьется рядом, потому что сейчас он чувствует все. Н чувствует все, и понимает тоже все, что эта свобода — коснуться, прижаться, попробовать на вкус — ровно о того момента, когда дадут свет. Все, что произошло в темноте — останется в темноте, с первым проблеском они оба сделают вид, что ничего не было. Может Хайкуаню просто любопытно, может он что-то услышал и теперь хочет проверить, Цзаньцзиню плевать. Он сам трогает, пальцами, губами, молясь только, чтобы света не было как можно дольше. Полчаса, час, ночь… пока есть горячая, гладкая кожа, под губами, пока над ухом хриплое, трудное дыхание — пусть не будет света. Если Хайкуаню не понравится напор он может просто лежать рядом, просто касаться, дышать этим запахом, запоминая. Но пока ни слова против, и его тоже, ну, наверное, целуют. Осторожно пробуют на вкус и Цзаньцзинь, осмелев, пробует тоже. Кожа у Хайкуаня не похожа ни на лимон ни на ваниль, это что-то другое, солоноватое и пряное, и хочется укусить, прямо тут, у ребер, оставляя след. Хайкуань касается мягко, словно повредить боится, и в каждое касание хочется верить. Его тянут вверх, осторожно, но настойчиво и целуют. Этот поцелуй не похож на простое касание, сталкиваются носы по первости, и пальцы стискивают кожу так, что становится ясно — наутро не избежать синяков, но сейчас — плевать. Губы у Хайкуаня мягкие, осторожные, и в поцелуе он не старается забрать себе ведущую роль. От этого Цзаньцзиня тянет рассмеяться, и раз уж никто ни на чем не настаивает, он ведет сам. Хайкуань по-прежнему прижимает его к себе, но касается не выше поясницы, хотя Цзаньцзинь чувствует возбуждение, и свое, и чужое, но сейчас просто трогает, тоже не пересекая невидимой линии, гладит по рукам, сжимает плечи, стонет, не отрываясь от поцелуя. И это так прекрасно, что вспыхивает солнце. Ну, точнее дают свет. Будь они в какой-нибудь новелле, то обоюдный оргазм совпал бы с подачей энергии, но, увы, вокруг реальный мир, и все, что есть теперь у них обоих, это общее на двоих чувство неловкости, окрашивающее щеки румянцем, и стояк. Дышать тяжело, а сидеть — неудобно. Он встает сразу на ноги, облизывается быстро, чтобы задержать, запомнить вкус чужих губ, вполне осознавая, что это — все, больше ему ничего не обломится, и улыбается, легко и чисто, благодаря всех, кого может вспомнить, что все-таки не сказал Хайкуаню, что любит. Хочется запомнить его таким: растрепанным, в задранной майке, с влажными губами и плывущим взглядом, и он смотрит, долго, пока ноги не уносят в прихожую. Он сбегает, даже не попрощавшись, испугавшись сцены, и отчаянно не желая быть виноватым. Наверное, он идиот. Цзаньцзинь останавливается только когда перестает хватать дыхания и что-то колет в боку. Лестница залита светом, яркая, чистая и он на ней — раскрасневшийся от бега придурок в смятой толстовке, только что упустивший единственный шанс на все. Черт его знает, конечно, как было бы правильно: остаться и сделать вид, что все так и должно быть, или вовсе отсесть в сторону, забиться подальше, в самый угол дивана. Но сделанного не вернуть, тут все поговорки сходятся. Хоть будет что вспомнить долгими одинокими вечерами. Ноги после забега вниз по лестнице подкашиваются и, пожалуй, лучше он постоит, прижавшись спиной к стене, заодно и успокоится. Главное — улыбнуться, и лучше бы в зеркало, чтобы увидеть отражение. Но за неимением сойдет и экран телефона. Цзаньцзинь поднимает его на уровень глаз, смотрит на экран и, — вот уж действительно, как в дораме, — видит вместо своего отражения — входящий. Отвечает автоматически, поднося трубку к уху. Что же, поговорить и правда надо, рано или поздно. — Где бы ты ни был — стой! — Начало разговора сбивает с толку, он думал о всяком, но такого не ожидал. — Хорошо, стою. — И отвечай. Не молчи. — Спрашивай. — Ты где? — На лестнице. Лифт не работает. — Этаж какой? — Пятый. Кажется. — Почему ты ушел? — Это уже не в трубку, это в макушку и руки на плечах горячие и тяжелые, держат крепко, не сбежать. — Я… — Цзаньцзин не знает, что сказать, потому что… потому что не знает сам. Испугался? Вроде нет. Стало стыдно? Тоже не похоже. То есть было и страшно, и стыдно, но пока не пришел Хайкуань. — Я — идиот? — Нет, идиот это я. Так старался тебя соблазнить, что, наверное, напугал. — Хайкуань обходит его, не отпуская ладони с плеча и смотрит в глаза, сверху вниз, взъерошенный и немного нелепый и улыбается осторожно. — Я почти ничего не знаю и не умею, но я очень хочу научиться.