Не хватит никаких запретов

      — Так и знала, что ты вор.       Дерьмо.       Размеренная поступь Джеки бьёт по перепонкам, заставляя кривиться от мнимой боли. Она же должна быть в общем зале, так какого дьявола приперлась сюда?!       Взгляд Бонифации мечется по комнате: слишком тесно для манёвров. Один неверный шаг – и ты с простреленным виском гниешь в земле, подкармливая червей. Или того хуже – грузным обрубком светишься на фасаде бара, как живое – некогда – напоминание о том, что бывает с безумцами, рискнувшими перейти дорогу Джеки. Такая судьба отнюдь не прельщает.       Значит, план Б. Эффект внезапности ещё ни разу не подвёл.       Доски скрипят, когда Джеки встаёт напротив, почти наваливаясь сверху – о, Бонифация проклинает их разницу в росте ещё с первой встречи. Мясистые пальцы играющие оглаживают пузатый курок, и из лёгких точно весь воздух выкачивают. Оценивающий взгляд зияет кромешной темнотой, когда Джеки перекатывается с одной ноги на другую.       Дыши, Бонифация, дыши.       Заглатывай треклятый воздух, пока в этом ещё есть надобность. Пока в лёгких нет лишнего отверстия, а голова не красуется трофеем на входе в бар этой озабоченной с девятнадцатью… упс, теперь уже восемнадцатью мужьями.       Шаг назад, и лопатки скользят по шершавым доскам. Ну вот и всё.       Тупик.       Джеки склоняет голову, всматриваясь в её лицо, примеряясь. Размышляет, как бы лучше линчевать? Наверняка мысленно уже закинула её лже-нос в свою излюбленную банку с этой мерзотной как по рецептуре, так и по вкусу дрянью. Блять, как до такого вообще можно было додуматься? В любом случае прощаться со своим носом – и лже-носом в частности – она не планирует. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Бонифация выйдет из этого паба живой. А главное: целой. Со всеми руками, ногами и остальными составляющими.       Иначе она не Бонифация Хименез.       Осталось только каким-то образом воплотить амбиции в действия.       Ладонь сжимаются в кулак. Одного точного удара в висок хватит. Дезориентированная Джеки не сумеет подстрелить или догнать. Всего один удар, и костяная игла страха в сердце сменится бурлящей по венам свободой.       Только не промажь, Бонифация. Только не…       — Мне такие нравятся.       …простите?       Руки безвольно повисают по бокам, и она, забывшись, ввинчивает взгляд в Джеки. Прежде затаённый интерес вспыхивает, прошибая тело разрядом. Бонифация сглатывает.       Нравятся такие как…       Джим.       Джим многим нравится.       Внутри всё холодеет. Так что там по скоропостижной смерти? Джеки планирует забирать её нос, возгружать её голову на пику или что-то вроде того? Или они сойдутся на том, что она – вернее Джим – мило улыбнётся, бросив кокетливый взгляд из-под полей шляпы, и они разойдутся на столь милой ноте?       Дуло пистолета обводит щёку, а глаза-бусинки сверкают в полумраке комнаты. Тело прошибает мурашками: то ли от вечернего холода в необогреваемом помещении, то ли от страха за собственную жизнь.       А может всего сразу, что куда вероятнее.       — Но вот незаконное проникновение на частную собственность всё же придётся отработать, — ладонь по-хозяйски ложится поверх её бедра, и Джеки довольно усмехается.       Блятство!       Бонифация закусывает губу. Плохо дело. Врасплох уже не застать: только не с приставленным к виску пистолетом. Ну вот надо же ей было так облажаться!       Однако узнай Джеки, что в штанах у её потенциального любовничка…       И почему, скажите на милость, такие вопросы вообще нужно решать через постель, а не смачную перестрелку? Что за дикость!       Когда Бонифация вернётся в тётушкин храм – а она вернётся в тётушкин храм, совершенно живая и физически здоровая, – то поставит свечку за одарение всех любвеобильных праведностью. Самой ярой и жгучей. И глубоко впечатывающейся. Такой, чтоб на всю жизнь.       А ещё бессилием. Ну так, для собственной уверенности.       Чужая ладонь с силой стискивает ягодицу – синяк точно останется, – и Бонифация почти рычит. Ладно! Раз Джеки так хочет чужого внимания – она его получит.       Пальцы обхватывают чужое запястье, оттягивая руку подальше от бёдер. Слишком дерзко для той, чьи мозги при любой удобной – не для Бонифации, естественно, – возможности склизкими ошмётками впечатаются в стену.       Лицо напротив искажает удивление вперемешку с растерянностью, а затем – недовольство. И Джеки хмурит брови, рассматривая Бонифацию так, точно они только встретились.       Что? Не привыкла, когда перечат?       — Играть будем по моим правилам, — рык Джеки мурашками скользит по спине, когда та в полной мере осознаёт произошедшее.       Ещё чего.       Бонифация медленно моргает, не в силах сдержать рвущееся наружу раздражение, и резко переплетает совсем липкие пальцы с пальцами Джеки. Сердце мечется в грудной клетке, почти выламывая рёбра изнутри, когда пересохшие губы льнут к тыльной стороне чужой ладони. На кончике языка горчит – так знакомо и нет одновременно. Аромат табака щекочет нос, взывает к уверенности, и Бонифация делает ещё один глубокий вдох, желая каждым миллиметром своего сознания впитать эту въевшуюся в кожу Джеки горечь. Сознание бьёт в колокола, но уши точно соломой забиты. Она поднимает глаза – пусть видит её решимость, пусть смотрит на неё – и скользит губами по струящимся нитям вен на запястье. Обводит языком выпирающую сбоку косточку, прикусывает огрубевшую кожу на фалангах, улавливая тяжёлый выдох возмущения – фальшивая борода хоть и была фальшивой, но по колючести настоящей не уступала.       Шляпа отлетает куда-то в сторону, и её тянут за волосы на затылке – не больно, но ощутимо. Подбородок очерчивает дугу, и взгляд тонет в чёрном омуте напротив.       — А ты строптивый. Такие, как ты, обычно долго не живут. — Дуло больше не обжигает кожу щеки, и Бонифация мысленно выдыхает. Шанс выбраться отсюда живой стремительно растёт. Джеки краткую долю мгновения молчит, задумчиво взирая сверху вниз, и неторопливо кивает собственным мыслям. В глазах её вспыхивает искра азарта, и Бонифация улавливает её. Джеки смотрит так нечасто. Только в те моменты, когда готовится бросить вызов. — Хорошо, будь по-твоему. Попробуй удивить Джеки.       Губы кривятся в ухмылке. Так это испытание? Тогда она готова. Она покажет, каково это — связываться с Бонифацией. Да, именно. С Бонифацией. Не Джимом.       Ладони обхватывают чужую талию, впиваясь пальцами в багряную ткань, и она подталкивает Джеки вперёд. Кажется, где-то там, в углу, таилось кресло. Для них сойдёт в самый раз.       Руки скользят по спине, оглаживают бока, забираясь под плотную ткань накидки. Пальцы проезжаются по шнуровке корсета – да видят Боги, он сотворён самим Дьяволом, не иначе! – а затем цепляются за воротник, стягивая сукно. И камзол стекает по плечам на пол. Джеки позволяет себе изумиться, вводя тем самым в ступор. Бонифация закусывает щёку изнутри. Что не так?..       Носок ботинка цепляет ткань, откидывая в сторону. Не хватало ещё, чтоб ей потом за испорченную одежду счёт предоставили.       Память не подвела: кресло и правда стояло. В самом дальнем углу, прямо рядом с массивным столом, забитым документацией и полупустыми бутылками, пестрящими бликами под натиском ламп. Кое-кто явно любит пригубить. Хотя чего ещё ожидать от женщины с собственным баром и таким количеством мужланов под боком. Следить за всем этим – тягомотина та ещё. И как только удаётся?       Бонифация давит на плечи Джеки – та не противится. Лишь безмолвно наблюдает в ожидании, однако угроза витает в воздухе. Норовит воткнутся кинжалом меж рёбер при малейшем подозрительном движении.       Ножки кресла недовольно скрипят, когда она садится поверх колен Джеки, упираясь ладонями в подлокотники. В горле ком встаёт. Всё было бы куда проще, не будь Джеки такой… Джеки. Своенравной. Прямолинейной. Упёртой.       Слишком похожей на неё саму.       Они даже могли бы сойтись. Во взглядах.       Дьявол, ей бы тогда не пришлось сейчас исходить потом под этой сраной накладной бородой и этим хреновым фальшивым носом!       Она склоняется нарочито медленно, оттягивает это щекочущее под рёбрами чувство досады. Дрожь прошибает пальцы – она хотела бы иначе, она хотела бы по-другому – и Бонифация прячет их в чёрных точно ночь волосах. Таких жёстких и непослушных, прямо как их хозяйка.       Кожа на лбу Джеки идёт складками. Не нравится? Ей тоже.       Жаль, подоплёка разная.       Джеки порывается что-то сказать, когда она склоняется, касаясь губами губ – таких же обветренных, как у неё самой, – и почти сразу отстраняясь. Лёгкий, почти невесомый жест, кажется, переворачивает внутренности вверх тормашками. Голова плывёт, как после бутылки рома, а дыхание перехватывает.       Она только что-       Джеки сокрушённо вздыхает – или Бонифации это мерещится? – и по-хозяйски притягивает её ближе.       Поцелуи выходят резкими. Бескомпромиссными и решительными, точно переломный в бою выстрел. Они несут войну и горечь, жажду и азарт. Вдыхают в тебя жизнь, чтобы затем забрать её. Заставляют изнемогать от ожидания, искушая мнимой близостью, а затем уносят в самые дебри. И Бонифация тонет. Тонет в остроте чувств, огненным вихрем снующих внутри. Они обжигают дюйм за дюймом, сжигают её. И она забывается – так легче откликаться. Без сожаления. Без страха. Так кажется, что всё происходящее – это нормально. Это правильно.       Ей очень хочется так думать.       Маленькая ложь, помогающая избежать больших сомнений.       Бонифация отстраняется, заглатывая воздух, и опирается виском о лоб Джеки. Губы обжигает стылый воздух, тянущийся тонким шлейфом из оконных щелей. Глаза предательски щиплет, и она прикрывает их.       Холодно.       Она неподвижно сидит пару минут, пока не осознаёт: молчание обоюдно.       На лице Джеки проступает задумчивость, когда их взгляды встречаются. Она как-то слишком заботливо хлопает Бонифацию по плечу и кладёт ладонь на подлокотник. Желание вернуть тепло столь мимолетного касания пресекается на корню.       — В моей жизни было море мужчин. Опрятные академики с манерной речью, от которой уши так и вянут. Верзилы с гнильцой в характере, семьи которых уже в чёрт пойми каком поколении гниют в торговом болоте. Да даже безропотные недобогачи с сомнительным прошлым. — Пальцы Джеки обхватывают её подбородок, заставляют приподнять голову, встретиться с цепким взглядом напротив. — Однако у меня никогда не было женщины.       Бонифация шумно вбирает воздух носом…       Ей послышалось. Джеки просто не могла-       …и с нечеловеческой скоростью отпихивает от себя чужую ладонь, вскакивая на ноги и на ходу подхватывая со стола одну из бутылок. В предполагаемом сражении та даст хоть какой-то шанс если не на победу, то на побег.       В ушах оглушительно звенит. Принятие ситуации наступать рьяно отказывается. Пальцы сжимают стекло так отчаянно, что костяшки белеют. Джеки не могла узнать её.       Верно…?       — Как давно ты поняла? — Выходит хрипло, и она разочарованно поджимает губы.       Всё это время с ней игрались, как с мышью. Глупой, совершенно беззащитной мышью, не видящей дальше собственного носа. Джеки позволяла считать, что это она, Бонифация, ведёт игру. Потакала её наивности. Обида щетинится в горле, разрывая в щепки все слова, норовящие соскочить с языка.       Дура.       Где же твоя хвалёная проницательность?       — Обижаешь, милочка. Считаешь, я не запомню ту, что прихлопнула самого драгоценного муженька из моей коллекции, а?       Бонифация кривится. Драгоценным такого человека могла назвать только чокнутая. Коей Джеки и являлась.       — И к чему был весь этот фарс, если ты знала, кто я?       — Будто ты была против. — Бонифация почти рычит в накладные усы, вздергивая подбородок и выставляя бутылку перед собой на манер ножа. Губы Джеки изгибаются в ухмылке. — Тебе определённо нравилось.       — Мне. Не. Нравилось. — Цедить слова сквозь сжатые зубы трудно, но челюсть точно сводит от вспышки гнева.       — В любом случае я думала, ты не поведёшься на мои уловки. Ждала подвоха, но тебе удалось меня… удивить. Нет, правда. Не ожидала, что ты зайдёшь так далеко.       Джеки поднимается, расправляя плечи, и упирает в неё пристальный взгляд. Кожа покрывается мурашками.       — Почему ты не сбежала?       Рот открывается в возмущении, и Бонифация фыркает. Действительно.       — О, простите, совсем забыла, что люди научились бегать быстрее патронов.       — Не язви. — Брови Джеки сходятся в недовольстве, однако уже в следующее мгновение складки на лбу разглаживаются. И Джеки не менее злорадно продолжает. — Или ты забыла, что угроза быть подстреленной не висит над тобой уже с четверть часа?       Джеки многозначительно косит взгляд на дубовый стол, и Бонифация вторит ей. Пистолет с резной деревянной ручкой и правда был там. Кажется, его бросили туда ещё в тот момент, когда она подвела их к креслу. Но ведь Джеки до него было рукой подать. Мгновение, и ты уже бесполезный мешок с костями и мясом.       Хочешь сказать, что способна проткнуть кинжалом муху, летящую на всех парах, но не можешь выхватить пистолет, к которому даже не приковано чужое внимание?       — Я…       …даже не вспомнила про него.       За стеной слышится грохот вперемешку с криками, а затем раздаётся характерный звон. Какого?..       — Моя банка с носами!       Крик оглушает, отдаваясь болью в голове. К чему вообще волнения? Это пойло и выеденного яйца не стоит. Однако Джеки стремглав проносится к выходу, подхватывая на ходу камзол и накидывая тот себе на плечи. Она застывает в проёме, мешкая, и оборачивается, торжествующе бросая напоследок:       — Знаешь, а ведь если подумать, у меня было уже столько мужей, но всё ещё не было ни одной жены. Упущение.       Дверь звучно закрывается, и Бонифация плюхается обратно в кресло, откидывая пустую бутылку куда-то в сторону и опираясь затылком о спинку. Всё тело ноет от напряжения, и она наконец позволяет себе расслабиться, давя нервную улыбку.       Джеки явно дала понять, что разговор ещё не окончен. Как жаль, что Бонифация больше не намерена с ней пересекаться.       Никогда в жизни.