Пособие по причинению порочного удовольствия

— То, что ты будешь предпочитать, теперь решаю только я. Тарталья опускает голову в попытке совладать с дыханием. Жмурится и остервенело кусает губы, чтобы боль скорее исказила лицо. Стёрла лихорадочный блеск из глаз, спрятала дурную улыбку — не хочет так открыто показывать то, насколько же ему нравится этот повелительный тон. На счастье, тот, кто подталкивает его к этому орудию пытки, не обращает на его ужимки никакого внимания. Как опытный бандит и не менее умелый всадник в одном лице, торопящийся в офис шериф обхватывает пленника за плечи и легко сажает верхом на быка. Тарталье удаётся сохранить равновесие: очень удачно стопы упираются в подставки — помнится, у аттракциона из пиццерии ни ручек, ни подставок под ноги отродясь не было. Он чувствует под собой мягкое, упругое сиденье-седло. Лишённое особой детализации, оно плавно теряло контуры, сливаясь со спиной и широким крупом. Гладкий корпус, приятная наощупь кожа, дополнительные элементы, позволяющие без особого труда сохранять равновесие — всё в этом звере казалось подозрительно удобным. «Освободить бы руки», — невозможность схватиться за ручки вынуждает Тарталью напрягать мышцы бёдер. Его чаппарахас не могут обеспечить должное сцепление с гладкими боками, болезненные спазмы простреливают поясницу при попытке держать спину ровной. Мучаясь в неудобной позе, он практически не возражает, когда в какой-то момент чужая рука крепко обхватывает его под живот. С грацией мастера, не раз совершавшего подобные трюки, Чжун Ли забирается на быка, садясь позади Чайлда. Ширина седла изначально рассчитана на двух всадников, что, однако, не мешает мужчине придвинуться практически вплотную. От осознания близости волосы на рыжем затылке становятся дыбом, и множество колких иголочек пробегает по задней стороне шеи. Дыхание Чжун Ли прерывисто, оно опаляет затылок и жжёт искусанные кончики ушей. Тарталья лишён возможности отстраниться. Он наклоняет голову и прикрывает глаза, когда мозолистая ладонь заползает под полурасстёгнутую рубашку, оглаживает напряжённый живот. Чжун Ли касается пульта управления не глядя, после чего скорее кладёт обе ладони на тонкую талию. Смещает пальцы ниже, оставаясь на проступающих под шортами косточках таза. Чайлд чувствует давление, как если бы руки Чжун Ли выступали своеобразным «якорем». Тело реагирует на каждое знакомое прикосновение. Осознание, что угроза падения с быка остаётся позади, помогает расслабиться. Его едва заметный прогиб в пояснице сопровождается одобрительным смешком. Чжун Ли забавляет то, как Чайлд намеренно вертит головой и поджимает плечи, мешая целовать себя в шею. Громкое, размеренное механическое гудение, ожидаемо, ослабляет эту защиту. Тарталья замирает и прислушивается, а потому пропускает момент, когда Чжун Ли игриво, но достаточно сильно прикусывает его за загривок. Волны вибрации переходят на тело, когда огромный зверь постепенно обретает сознание. Судя по амплитуде, в его планы вовсе не входит намерение сбросить со спины целых двух назойливых всадников. Тарталья качается словно на волнах, движения механизма плавные и размеренные. В какой-то момент он даже задумывается о том, что в обычной жизни подобный ритм способен убаюкать. Приходится тут же напомнить самому себе: пока надета эта одежда, эти ковбойские сапожки, ни о какой «обычной жизни» не может идти и речи. — Несмотря на грозный вид, у этой лошади добрый нрав. Голос Чжун Ли монотонен, как ничто иное дополняет фоновые механические звуки. На этой скорости программа быка зациклена, за каждым подъёмом непременно следует спуск. Тарталья не перестаёт исходить мурашками. Эта поездка — не просто развлечение: его везут в тюрьму, где после новый рассвет встретит его на эшафоте. Чжун Ли, этот мерзавец, что ныне так крепко держит его в своих руках, не проявит милосердия. Не сбежать и не выбраться, любое шевеление может грозить случайным падением. Скованный, связанный, Чайлд соприкасается ягодицами с пахом Чжун Ли даже при малейшем движении. — Не бойся, — Тарталья старается подвинуться ближе к лошадиной голове, но Чжун Ли не позволяет ему это сделать. Тиски ладоней сковывают только сильнее. — Мы доедем быстро. «Он едва сдерживается», — щёки Тартальи пекут и покалывают, он прикладывает усилия, чтобы не запрокинуть голову, как того хочет его мучитель. Нет никаких сомнений — завтрашним утром на коже выступят синяки в виде отпечатков чужих пальцев. На животе, на талии и немного ниже — его держат так крепко, словно существует ещё призрачный шанс освободиться. В этой позиции, при каждом движении аттракциона Тарталья не может не чувствовать, насколько сильно желание Чжун Ли. Потому он смиряется, он практически не испытывает смущение, когда молния на шортах, идущая вдоль его ягодиц, расстёгивается с характерным звуком. Нежную кожу, влажную от пота, тут же облизывает холодный воздух. Только сейчас Тарталья осознаёт, для чего Чжун Ли с такой тщательностью мыл руки. После езды на настоящей лошади, после того, как ладони были испачканы в грязи и пыли, он просто не мог позволить себе трогать его в интимных местах. На короткое мгновение голову Тартальи охватывает панический ужас. Рот переполняется вязкой слюной, низ живота сводит тянущая, болезненная судорога. «От меня ничего не зависит», — не так давно эта мысль расслабляла, позволяя отдаться воле течения. Тарталья не был бы самим собой, если бы не попытался снова противиться судьбе. Он наклоняется вперёд, насколько позволяет ему страдающий от покачиваний вестибулярный аппарат, и опускает плечи, округляя спину. На очередном движении быка слегка подпрыгивает, так удачно садясь прямиком на расстёгнутую молнию. Безукоризненная оборона без единого изъяна — губы Тартальи дрожат в широкой улыбке. В этой позиции Чжун Ли едва ли сможет достигнуть пальцами входа в его тело. И Чжун Ли оценивает эту инициативу по достоинству. Он, как и сам Чайлд, знает: попытка эта очаровательная настолько же, насколько бесполезна. — Мы только начали поездку, а ты уже выбился из сил? Шериф по-своему трактует вид сутулых плеч пленника. Руки Чайлда, связанные крепко и заведённые за спину, создают между ними спасительное расстояние. Чжун Ли решает эту проблему достаточно топорно: тяжёлая ладонь упирается меж лопаток и давит, давит до тех пор, пока грудная клетка Тартальи не соприкасается со спиной быка. Он заставляет его лечь. Ягодицы, скрываемые с такой тщательностью и наивностью, предстают перед лицом мужчины в полной мере. — М? — Чжун Ли замечает, как губы юноши безмолвно шевелятся. Прислушивается, но за гулом работающего аттракциона невозможно разобрать ни слова. — Кому бы ты ни молился, уже поздно просить прощения за свои грехи. Тарталья не сразу понимает — эти слова предназначаются ему. Лёжа грудью и животом на гладкой коже, он до сих пор чувствует фантомное давление между лопаток. В этой позе не нужно думать о боли в пояснице или о том, как на очередном подъёме или спуске сохранять равновесие. Хлёсткий, неожиданный удар по ягодице заставляет вздрогнуть. — Подумай хорошенько, перед кем тебе следует пасть на колени, Чайлд. Тарталья не успевает напрячь мышцы, как тяжёлая ладонь ударяет его снова, и снова. Бледная кожа стремительно алеет под чередой совсем не ласковых прикосновений. Болезненное напряжение пронизывает низ живота — на его член, твёрдый уже длительное время, давит передняя, не расстёгнутая молния шорт. Невозможно коснуться себя, никак не потереться об седло — в этом безвыходном положении Тарталье остаётся лишь тихонько поскуливать. Он ёрзает и злится, хрипы и стоны через каждый шлепок срываются на утробное рычание. Взмокший, уязвимый как оголённый нерв, Чайлд оказывается на грани лишения чувств, когда пальцы, бившие его так нещадно, легко касаются ложбинки между ягодиц. Пальцы на ногах поджимаются, стопы, скованные узкими сапожками, сводит подобие судороги. Жадный и эгоистичный, сконцентрированный только на своих ощущениях, за гулом аттракциона он совсем не слышит дыхания Чжун Ли. Носового дыхания, вырывающегося с протяжным свистом. На каждом вдохе грудные мышцы проступают под плотно облегающей рубашкой, что в некоторых местах уже потемнела от впитавшегося пота. Из-за седла под животом, из-за того, что в этом аттракционе, в районе шеи быка, имелось небольшое углубление под грудь, таз лежащего Тартальи оказывается немного приподнят. Задравшаяся рубашка обнажает плавный изгиб поясницы. Чжун Ли не способен оторвать взгляд от этого соблазнительного зрелища. Два пальца касаются ануса и давят, без труда растягивая влажные мышцы. Ещё в гримёрке, до того, как облачиться в костюм, Тарталья уделил своей подготовке достаточно внимания. Ныне же от лёгких, скользящих движений остатки смазки вытекают изнутри; в какой-то момент Чжун Ли и вовсе перестаёт двигать ладонью. Сгибает пальцы и смотрит, смотрит на то, как под влиянием качающегося быка Тарталья сам насаживается на их кончики. От притока крови припухают раздразнённые мышцы, излишки смазки взбиваются в белёсую пенку. В голове Чайлда не остаётся ни одной связной мысли, ему тяжело даже думать о том, насколько вызывающе и похабно он выглядит со стороны. С раздвинутыми ногами и приподнятыми бёдрами, в сознании его держит лишь расстёгнутая молния, что своими острыми зубьями изредка неприятно царапает кожу. Сердце сжимается, и щекочущая колика схватывает низ живота, когда механический бык неожиданно меняет своё поведение. Аттракцион замедляется, при этом увеличивая амплитуду движения. После очередного подъёма следует неминуемый спуск: бык наклоняет голову практически к полу, что ставит обоих всадников в опасное положение. За невозможностью схватиться за ручки Тарталья напрягает живот и бёдра, ноги скользят, почти что срываясь с подпорок. Его хватают за связанные запястья, помогая удержать равновесие. На мгновение тяжёлое тело налегает сверху, придавливая и выбивая последний воздух из содрогающейся груди. «Чжун Ли, я…» — чужое имя теряется в прерывистом стоне. В этой позиции прогиб поясницы становится чуть более явным, достаточно расстегнуть ширинку, чтобы уткнуться членом между ягодиц. Чжун Ли не упускает этой возможности, не с первого раза, однако, справляясь с пуговицей на собственной ширинке. Горячая головка упирается в складки ануса, пачкая припухшие мышцы липким секретом. В этот же миг наклонённый механизм скрипит, принимаясь постепенно поднимать от пола лошадиную голову. Угроза падения вперёд больше не тревожит Тарталью, но счастье это не длится долго. Голова поднимается всё выше, и выше: он понимает, что скользит назад по седлу. Не удержаться, никак не схватиться за ручки; жар опаляет щёки, когда тело быка, в разрез ожиданиям, не прекращает стремиться к вертикальному положению. Под тяжестью собственного веса Тарталья опускается на бёдра Чжун Ли. Раздразнённые, разласканные пальцами мышцы ануса мгновенно обхватывают головку члена. От избытка эмоций глаза Тартальи становятся влажными. Он спешит скорее сморгнуть постыдные капли, и какое же счастье, что те вовсе неотличимы от стекающих с висков капель пота. Словно назло, не давая передышки, механизм трясётся, постепенно принимая привычное, горизонтальное положение. В порыве сдержать стон Чайлд напрасно искусывает губы, резкие покачивания вперёд-назад вынуждают его насаживаться на член самостоятельно. В момент безобразия, когда внутренние стенки плотно обхватывают Чжун Ли, голову мучает один-единственный вопрос: Почему Чжун Ли не двигается? Почему позволяет Тарталье двигаться под контролем механизма, почему же сам не совершает ни единого толчка?.. Лёжа на животе и крепко-крепко прижимаясь щекой к искусственной коже, задыхаясь и щуря глаза из-за лезущих в глаза мокрых волос, Чайлд Тарталья медленно умирает от ощущения распирающего, тяжёлого члена внутри себя. Под влиянием аттракциона он продолжает двигаться будто по собственной воле, кожей ягодиц чувствует прикосновение грубой ткани чужих джинс. До чего же унизительное положение для человека, в чьи планы некогда входило покорение всего Дикого Запада. Бык возвращает себе привычный ритм, и Тарталья, перевозбуждённый, униженный своим положением, медленно скользит взад-вперёд, покачиваясь, словно на волнах. В его голове гудит белый шум и отсутствует какая-либо связная мысль, чего нельзя сказать о Чжун Ли. В отличии от Чайлда, он не может не думать о том, насколько этот секс отличается от всех других моментов их близости. От места, где растянутые мышцы плотно обхватывают член, невозможно оторвать взгляда. Рубашка Тартальи собирается складками, и любые мелкие неудобства меркнут при виде обнажившейся поясницы. Чжун Ли кладёт ладонь поверх связанных рук и упирается, чтобы без риска падения слегка привстать на движущемся механизме. Будучи в некой прострации, ослепший и оглохший от избытка чувств, Тарталья с запозданием замечает тянущуюся к лицу руку. Тяжёлая, мозолистая ладонь ложится на шею: он стонет хрипло, приподнимает голову, но его снова придавливают к поверхности. От кратковременного удушения темнеет в глазах, и внутренние стенки сдавливают член, препятствуя глубоким толчкам. Чжун Ли подавляет сопротивление мягкой силой. Сжимает пальцы под глоткой, контролируя каждый вдох, и двигает бёдрами, вторя волнообразном движениям аттракциона. Подпорки под ногами позволяют слегка привставать, от чего каждый последующий толчок ощущается сильнее и глубже. Глаза Тартальи закатываются, лужица слюны, собираясь в уголке приоткрытого рта, пачкает бычью кожу. Заметная невооружённым глазом дрожь зарождает под коленками, неумолимо переходя на внутренние стороны раздвинутых ног. Только темп скачки, резко изменившийся, позволяет Чайлду вернуться в сознание. Бык прекращает качаться и замирает, позволяя мелкой вибрации взять начало от центра и распространиться от крупа до кончиков ушей. Не вынимая член, не прекращая частых, неглубоких движений, Чжун Ли кладёт обе ладони на талию пленника и бесстыдно притягивает того ближе к себе. До сих пор член Тартальи был спрятан под плотно застёгнутой молнией шорт. Его контуры давно проступали под тканью, неутолённое возбуждение мучило болями всю область паха. За время «скачки» Чайлд Тарталья не раз оказывался на грани, и только новые переменные, будь то подъём или спуск, сбивали его с нужного настроя. «Мне нужно… Нужно кончить», — пожалуйста, пожалуйста! Невозможно, невозможно терпеть, когда Чжун Ли толкается в одну конкретную точку — за каждым движением бёдер неумолимо следует новое, снова и снова, пока свои мольбы Тарталья не решается выкрикнуть вслух. «Что?..» — показалось ли, или же Чжун Ли ослабляет узел верёвки на его запястьях? Только этот мастер знает, как избавить пленника от пут в пару движений — Тарталья разминает пальцы, до сих пор не веря собственной свободе. Тем не менее рука, вернувшаяся на шею, не спешит ослабить хват. Чжун Ли позволяет себе совершить ещё несколько особенно глубоких, сильных толчков. Глядя на отшлёпанные, дрожащие ягодицы, он жалеет о том, что не способен дотянуться зубами и оставить на коже характерный след. — Держись крепче, — бык перестаёт двигаться, и потому фраза, брошенная Чжун Ли, вызывает в душе Чайлд резкий диссонанс. Манёвр, совершаемый Чжун Ли, определённо был придуман и продуман заранее. Не снимая с члена, не без помощи самого Тартальи, чья душа тут же устремляется в низ живота, он переворачивает юношу с живота на спину. Дрожащий всем телом Чайлд скорее хватается за ручки. Его спина проваливается в углубление, куда минутой ранее упиралась грудь. «Безумие!» — во время переворота падения с быка удалось избежать только чудом. С бешено колотящимся сердцем, задыхаясь и едва не икая, Тарталья поднимает глаза на своего мучителя. Янтарный взгляд, падающий на распластанную жертву сверху вниз, припечатывает к поверхности не хуже удерживающей ладони. Чжун Ли закидывает одну ногу Чайлда себе на плечо, позволяя другой ноге упереться в одну из подпорок. — Смотри мне в глаза, — грудная клетка Тартальи заходится ходуном, накатывающая паника побуждает скорее сорваться и пуститься в бега. От пекущей, ноющей боли в паху темнеет перед глазами, — с запозданием Чайлд обращает внимание на тянущуюся к нему руку. — Не могу… — едва различимый хрип срывается с пересохших губ. Он устал, он полностью истощён морально и физически. Влажные медные прядки лезут в глаза и щекочут щёки, но мелкие неудобства меркнут при первом же прикосновении к животу. Чжун Ли расстёгивает все пуговицы рубашки, до которых способен дотянуться в настолько экстравагантной позе. Отбрасывает края в стороны и с жадностью смотрит на обнажившуюся кожу. Расстёгнутая ширинка передней молнии шорт дарует Тарталье долгожданное облегчение. Он издаёт протяжный, вымученный стон, когда головку его стоящего члена растирают с несвойственной нежностью. — Держись крепче, — вдруг повторяет Чжун Ли, приводя аттракцион постепенно в сознание. — Пора бы ускориться — ты же не хочешь скакать по прериям вечно? И да… Мелкая мышечная дрожь охватывает всё тело Чайлда — на мгновение он совсем забывает о том, что до сих пор крепко сжимает член внутри себя. Как в замедленной съёмке он видит ладонь Чжун Ли, ловко скользнувшую под чёрную жилетку. Змеиный узор на ней переливается золотом при малейшем движении. Неожиданный предмет, до сих пор скрываемый с особой тщательностью, вынуждает Тарталью вернуться к далёким истокам. Он покрывается крупными мурашками при виде хорошо знакомого тонкого длинного прута. — Знаю, что могу прозвучать высокомерно, однако я привык к безоговорочному послушанию своих пленников, — холодный кончик стека касается дрожащего живота. Не дожидаясь воспитательного хлопка, брюшные мышцы Тартальи рефлекторно расслабляются. — Не люблю повторять дважды, но для таких строптивых, как ты, скажу снова… В момент, когда кожаный наконечник слегка шлёпает по текущей головке, Тарталья едва сдерживается, чтобы не закрыть лицо руками. Волны нестерпимого жара омывают лицо, кусая кончики ушей. Более смущающей позы и придумать нельзя — Чайлд открывает рот, но вновь оживший аттракцион сбивает его с тут же ускользнувшей мысли. Чжун Ли подносит стек ко своему лицу. Несколько прозрачных капель испачкали искусственную кожу — он слизывает их, зажав наконечник между клыков. Вычищенное до блеска орудие воспитания шлёпает по проколотому соску. Чжун Ли — Господин Чжун Ли — не намерен терпеть непослушание. Утробный голос, подобный раскату грома, проникает в глубины сознания. — Смотри мне в глаза, Чайлд.