Пособие по причинению порочного удовольствия

Чжун Ли не торопится убирать ладонь с чужого лица. Пальцами невесомо оглаживает щёки, спускается ниже, слегка надавливая на горло. Незажившие до сих пор мозоли на подушечках дразняще царапают кожу — Тарталья млеет, за обманчиво нежными прикосновениями не сразу замечает, как свет на локации постепенно становится более приглушённым. «Почему так резко потемнело?» — его сердце, едва вернувшее себе привычный ритм, вновь заходится галопом. Чайлд не верит в наступление сумерек, и Чжун Ли, к удивлению, подтверждает это предположение: — Мой новый офис находится вдали от этого города, — он встаёт и подходит к лошади, чтобы взять под уздцы и привязать к ближайшему столбу. — Не каждый скакун способен добраться туда в песчаную бурю. «Значит, до ночи ещё далеко. У меня ещё есть шанс», — Тарталья напрягает глаза в попытке рассмотреть на стенах домов что-либо острое, какой-нибудь забытый инструмент или любой другой предмет городского декора. Он прекрасно знает, что ни Чжун Ли, ни следящий за ними невидимый «хозяин» этого мира не позволят ему распороть верёвки, улизнуть, избежав своей участи. Однако предрешённость судьбы никак не может побороть его извечное упрямство. Догадываясь, что шанс сбежать от Чжун Ли обязан быть предписан сценарием, Тарталья практически не сопротивляется, когда снова оказывается перекинут через плечо. В руках Чжун Ли он ощущает себя намного увереннее, чем «верхом» на настоящей лошади. И если этот конь по какой-то причине не способен скакать в бурю, стало быть, необходимо сменить жеребца?.. Когда ещё два здания остаются позади, Чжун Ли останавливается возле непримечательной двери. С толчка отворяет ту вовнутрь и, сделав шаг, закрывает — свет, пускай и совсем тусклый, меркнет окончательно. В попытке привыкнуть к темноте Тарталья принимается часто моргать, он практически сразу понимает, что в новом помещении отсутствуют окна. Как странно: звуки с улицы кажутся приглушёнными, не слышна музыка и совсем не чувствуются ветряные потоки. Без зрения обостряются другие виды чувств, потому, погружённый в себя и не ожидая подвоха, Чайлд едва не испускает дух, когда Чжун Ли бесцеремонно сбрасывает его на пол. В кромешной темноте Тарталья переживает кратковременный свободный полёт, однако, в противовес ожиданиям, вовсе не разбивает себе голову. Рефлекторно сгруппировавшись, он падает на что-то мягкое и достаточно упругое. Чувствует щекой холодную и гладкую, смутно знакомую поверхность. В лицо ударяет резкий резиновый запах, как если бы под нос подложили упаковку новых, стерильных перчаток. В попытке пошевелиться Тарталья понимает, что «пол» под ним постепенно продавливается, принимая форму лежащего на нём тела. Звук льющейся воды вынуждает прекратить анализировать пространство вокруг. По всей видимости, где-то прямо возле двери стоял рукомойник. Чжун Ли уделяет очищению своих рук полноценную минуту. Использует, судя по плеску и шипению пены, какую-то специальную технику — с такой тщательностью хирурги готовятся к очередной операции. На мгновение воздух наполняет резкий запах спирта. Шум воды исчезает так же резко, как и появился. Потеряв единственный ориентир, Тарталья перекатывается на спину и замирает, когда чувствует, что пол рядом с ним продавливается под тяжестью чьих-то шагов. Стоило догадаться: Чжун Ли познакомился с этой странной комнатой ещё до начала перфоманса. Иначе как объяснить его способность так спокойно ориентироваться в темноте? Тарталья и предположить не мог, насколько в своей догадке он близок к правде. До сих пор хаотичность событий не позволяла ему внимательно рассмотреть образ мужчины. Если ещё при свете «дня» он не заметил свисающих на поясе наручников, то что уж говорить о пульте управления? Пол возле Чайлда продавливается сильнее — Чжун Ли встаёт на колени и протягивает руку. Ощущает, как тело под ладонью вздрагивает от неожиданности, медленно скользит вверх и вниз, оглаживая подрагивающий живот. Тарталья чувствует, как кто-то склоняется над его лицом. Лишённый зрения, он вдыхает запах Чжун Ли полной грудью. На страх неизвестности, непредсказуемости происходящего постепенно наслаивается возбуждение. Тарталья никогда не забывал, что должно произойти в месте, сокрытом от посторонних глаз. — Шериф собирается переждать здесь песчаную бурю? — шорохи их одежд, прерывистость дыхания кружат Чайлду голову. Его тело начинает крупно потряхивать, и он задаёт вопрос вслух, чтобы собственный голос стал ориентиром для плывущего разума. Чжун Ли отвечает не сразу. Не смыкая не видящих ничего перед собой глаз, он целиком и полностью концентрирует внимание на кончиках своих пальцев. Не желает спешить, не хочет заканчивать эту прелюдию, что состоит лишь из тактильных ощущений. Из-за связанных рук Тарталья не может как-либо противостоять настойчивым поглаживаниям. Не способен защитить беззащитный живот, он стонет прерывисто и глухо, когда пальцы Чжун Ли, играясь, расстёгивают пуговицы его рубашки. Не все, а только лишь те, что скрывают за собой высокую посадку джинсовых шорт. Лёгкий холодок облизывает обнажившуюся взопревшую кожу, пояс шорт, облегающий талию, давным-давно сделался мокрым из-за впитавшегося пота. Костюм Чайлда Тартальи не просто маскарадные вещицы. Из-под рук Альбедо вышла настоящая одежда, что придавала происходящему большего реализма. За лёгкой тканью рубашки, за тяжёлой кожей жилетки или плотной джинсой — теперь, в руках Чжун Ли, Тарталья не сможет прятаться за ними и дальше. При каждом, даже слабом движении ног чаппарахас скользят и трутся друг об друга, достаточно расстегнуть ремень на поясе, чтобы снять эти защитные штаны. Чжун Ли намеренно избегает пояс — была бы возможность, затянул бы тот ещё туже. Не пальцами, а полноценной ладонью он оглаживает ширинку шорт, не задерживаясь, спускается ниже. Учащённое дыхание Чайлда ласкает слух, если бы не шорохи, кажется, можно услышать бешеный стук его сжимающегося сердца. Конструкция чаппарахас оставляла область паха и ягодиц, внутренние стороны бёдер обнажёнными, а джинсовые шорты были слишком коротки, чтобы уберечь хозяина от жадных прикосновений. — Тебе не избежать приговора, — горячий шёпот опаляет Тарталье лицо. Низкий, зловещий тон, он вызывает мороз по коже и жар внизу живота. Глаза Чайлда слезятся, невидяще и бездумно он пялится в темноту, когда чувствует прикосновение языка к уголку своих губ. Этот шериф явно превышает свои полномочия, но у преступника нет никого, кто мог бы встать на его защиту. Рука между раздвинутых ног сжимает нежную кожу внутренних сторон бёдер. Не позволяя расслабляться, не давая времени на передышку, Чжун Ли изредка просовывает пальцы под шорты. Не расстёгивает молнию ни на паху, ни на ягодицах, в своих настойчивых поглаживаниях он словно специально игнорирует очертания проступающего члена. — Когда-то мои бандиты крали много лошадей, — Чжун Ли не даёт Тарталье забыть, кто является виновником уничтожения его банды. Гулкий, высокий стон вырывается из груди пленника, и мышцы брюшного пресса сокращаются, когда ногти впиваются в пах сквозь одежду. — Среди них есть и та, что может бежать в песчаную бурю. Немного промахнувшись, Чжун Ли прикусывает Тарталью за щёку. Языком нащупывает раскрытые в дыхании губы и снова кусается, не до боли, но только чтобы ещё раз поддразнить. То, с какой силой Чайлд дёргает запястьями, чтобы высвободиться, наводит Чжун Ли на мысль о повышении ставок. На его поясе, на пульте управления каждая кнопка имела выпуклую структуру. Хватает одного нажатия, чтобы свет, такой же тусклый и приглушённый, как на локации города, принялся постепенно зажигаться внутри этой особенной комнаты. Только одно место мгновенно освещается так ярко, будто находится под вниманием софитов. Заметив разницу, Тарталья дожидается, когда Чжун Ли перестанет посасывать его язык, и скорее отстраняется, насколько позволяет ему его положение. С трудом привстаёт на плечах, оборачивается… То, что открывается перед глазами, то, что всё это время специально пряталось в темноте, лишает Чайлда дара речи. Он невольно задумывается о том, что только ради этого момента безумный Панталоне мог выдумать весь перфоманс. При свете странный, мягкий «пол» оказывается ничем иным, как смягчающими падение матами. На первый взгляд комната без окон и камер отличалась небольшим размером и низким потолком. В её центре, как главная звезда всей театральной постановки, гордо покоился огромный, механический бык. Тот самый аттракцион, будучи верхом на котором некогда Аякс произвёл на случайных зрителей неизгладимое впечатление. Только присмотревшись, Тарталья внезапно осознаёт: зверь этот был вовсе не «быком» в прямом его понимании. Массивный, широкий корпус аттракциона — тело животного — ещё походил на бычий, но вот голова… Голова определённо принадлежала лошади. В области «лопаток» и «крупа» располагались мягкие ручки, некая подставка на «животе» обеспечивала хороший упор под стопу. В районе шеи механического зверя чудилось небольшое углубление. Даже на первый взгляд это чудо инженерии невозможно было сравнить с тем, что располагалось на территории маленькой пиццерии. — Что такое? — грязные, оранжевые полутени залегают под глазами Чжун Ли, отчего его радужки вспыхивают золотом. Он встаёт, одним рывком за связанные плечи поднимает Тарталью на ноги. Не позволяет отвернуться, просто обязан сделать так, чтобы величественный мустанг навсегда отпечатался у того на сетчатке. — Ты называешь себя главарём банды, но у тебя даже нет собственной лошади. С каждым словом шериф подталкивает пленника вперёд. Нагрудный значок на его груди тихо позвякивает. Тарталья упирается каблуками сапог прямо в мат, мешая Чжун Ли сокращать дистанцию между ними и «быком». Его игривое сопротивление вынуждает шерифа применить физическую силу. Тяжёлая ладонь опускается на ягодицы, снова и снова заставляя юношу переступать с ноги на ногу. Более слабые, но частые хлопки по бёдрам разжигают в груди искры возмущения. Такими лёгкими, постоянными ударами фермеры по обыкновению подгоняют несговорчивый, упрямый скот. — У тебя есть редкий шанс прокатиться верхом. От этой двусмысленной, вульгарной фразы из уст Чжун Ли пекут и покалывают кончики искусанных в темноте ушей. Тарталья переводит дикий, рассеянный взгляд с мужчины на аттракцион, и обратно. Теперь, когда расстояние до быка измеряется несколькими шагами, он может в детальности рассмотреть гладкий корпус. Лишённый каких-либо стыков, тот был покрыт каким-то гладким материалом, имитирующим светло-рыжую шерсть. Скорее всего, цвет был выбран не столько с оглядкой на реализм, сколько для возможности качественной санитарной обработки. — Я предпочитаю передвигаться пешком, — Чайлд прилагает усилия, чтобы отшутиться. Он ощущает позорную слабость в коленях, не может смотреть вперёд, не испытывая смущение. Его слова вызывают на лице Чжун Ли кроткую улыбку. — То, что ты будешь предпочитать, теперь решаю только я.