Donec occidere, cum amor (до самого конца, с любовью)

Пальцы сжимают подбородок ушедшей души, но он ни о чем не жалеет. Они все заслужили, черт бы их побрал.

      — Больно! — прикрикнула я, ощущая, как хватка на правом запястье усиливается и созданный ветерок тоже. Бабуля, как истинная родительница старалась убрать боль детским способом — дуновением. Ненавижу зеленку. Ненавижу мир за боль и ненавижу себя за то, что веду себя как малое дите, которое боится легкого пощипывания. Блин, брильянтовый зеленый — это вам не хухры-мухры. И пальцы сжимаются, когда любимая бабуля со всей дури уткнула ватную палочку в раны на ладонях. — Ай! М-м-м…       — Фу-у!       — Ба, ну все, — прохныкала, пытаясь выдернуть, но лишь получила укоризненный уставший взгляд пожилой уже женщины. На вид конечно так не скажешь, но глаза выдадут: мудрые и слишком хитрые. Такие же зеленые как у меня, с легкой примесью карего вокруг зрачка. И сейчас именно они выпытывающе смотрели на и никак не могли понять, в какую авантюру на днях попала моя тушка, и откуда у меня такие «раны» что вообще не затягиваются. Мое «упала» не устраивало вообще. После третий попытки такого отнекивания — побили мокрым полотенцем по филейной части, когда проходила на кухню. Больно надо так то.       На самом деле я же по-настоящему упала и, сама не понимала, почему руки все продолжали с периодичностью кровоточить. После нашего похождения прошло немало дней. Фурор мои «недокопы» произвели огромный, но почему-то, начальство их, не оценило такое рвение. Дело закрыли. На том все и порешили. Девушка попала в секту, злоупотребляла наркотиками и очередное такое ее похождение было «последним». Передозировка, все дела. Просто закрыли глаза на то, что тело было разорвано и раскидано местами по лесу. На все было глубоко плевать. Рыжеволосый взбесился тогда так сильно, что выбил дверь в участке, вызывая стаю мурашек у меня по спине. Такое чувство до сих пор, что он мне недоговорил тоже что-то. Очень сильно важное.       Хотя я сама не лучше.       Умолчала об том, что четко видела последнего «искусителя» девушки. Возможно и вправду она висела на наркотических веществах, но что-то не сходится их «секта» у полиции. Или у них такое понятие уже у блуждающих девушек в норма впала, мол, а, похрен, та, «сектантка» на всю группу из двадцатки. По всем ходила.       Доходила блин.       — Я те дам, все, — бурчали, согнувшись, а я выдернула полностью зеленую руку и потянула накидку на плечи. Сползла та. Не удобно. — измараешь же, душенька моя…       — Отстираю, ба, — пискнула, утыкаясь в бахрому носом и смотря как женщина начала вставать с табуретки. Баночка с зеленкой юрко оказалось в сморщенных руках и так же быстро оказалась на верхней полочке где столешница. Палочка, измазанная зеленкой, под характерный звук открывающийся дверцы кухонной утвари, тоже полетела в урну. Дверца хлопнула. Разговор был незакончен.       Может конфеты покушать? А то разболтаю же так все. Получу потом еще по шее и будет мне в свои двадцать с хвостом, домашний арест. Бабуля могла такое устроить, особенно когда была зла и сильно переживала за меня. А за тушку мою переживала она больше всех вместе взятых, ведь влипать любила только я — первая внучка как никак. Первый опыт всегда доставляет хлопоты, особенно когда твоя нерадивая дочь просто-напросто притащила в какой-то особенный день маленький кричащий комок с намоченными от страха памперсами.       — Не скажешь значит, — уже как-то твердо произнесли, опираясь и смотря как моя рука тянется за батончиком. Разворачивает золотистую обертку и подносит к губам, сначала откусывая чуть, а потом уже лупцуя всю. Эти конфеты ела только я и, зная об этом, моя бабушка всегда запасалась теми, даже тогда, когда меня не было и в помине около ее дома. Приятно все равно. Хоть кому-то сдалась на своих годах.       — Ба, все в порядке, — жуя и отвечая, внутри тут же понимая, что это далеко не так. Раны от падения жгло сильнее день за днем, а ночи становились неспокойными. Самой становилось страшно, но понимание того, что мой рассказ не закончится простым: «да в лес ездила с пацанами, да пф, копала, ну, упала перед этим, ну, слегка с духом пообщалась, ну вырвало меня в ближайших кустах от того, что нашла воняющую тухлым бывшую конечность молодой девушки, а потом еще для пущего эффекта раскричалась на эмоциях в полицейском участке, когда рыжеволосый сорвался после начальства на мне, ну, с кем не бывает?». Вот именно что, твою сосисочку, ни с кем! Так и хотелось проехать себе по лицу ладонью, жестко смакуя и дать пореветь, а еще дать себе за то, что не умею говорить жесткое «нет», когда это того требует.       — Неблагодарная, — лишь слетело с ее уст, но я прекрасно понимала ее волнение. Внучка заявилась глядя на ночь, вся помятая, с ветками от кустов и с полными водой резиновых. Как в болоте поплавала.       — Я тебя тоже люблю, — протянула, разворачивая еще одну конфету и ловя взглядом как в арку заглядывает темная макушка сестры. Улыбка тронула губы и я как заглот проглотила, почти не жуя еще одну конфетку, пока та решалась. Зайти или не зайти? Вот в чем вопрос. Бабулю сейчас я раскочегарила, а та бестолочь прям как моя тушка, по этому лучше не попадаться на глаза пожилой женщины. Припомнит все до пятого колена. Сразу же. От первых слюнек до похождений по клубам и взрослым дяденькам, на чьих лицах после «бурной ночки» красовались надписи о «квалификации и проф пригодности». Хе-хе…       У меня еще никто не проходил, а вот сестра рассказывала с таким остервенением, что я локти кусала. Умеет же она выбирать хахалей! Те аж за ней бегают потом по несколько лет, чтобы снова уложить, вот только не в кровать, а под венец. Завидно-завидно-да-не-не-блин-завидно!       — Эй Лада, да ты как жаба, — протянула та, все-таки решаясь зайти и тут же под осуждающий взгляд плюхаясь на бабушкин стул, беря мои же ладони и крутя в разные стороны. Запутать их пытается что ли? Вот только вместо «запутывания» эта мерзавка щипнула около глубоких ран, располагающиеся прямо где линии «судьбы», об чем и сказала эта бестия, закидывая нереальную ножку на другую. У меня похоже фетиш на ножки. — линии меняются. Правда ба?       — Правильно. А эта нахалка не рассказывает, как все себе в мясо переделала!       Полотенец, мокрый, уже как родной хлобыстнулся об кухонную тумбу и на меня посмотрели уже две пары глаз. Сестра, в силу ума — заинтересованно, а бабуля как-то обреченно. Не скажу никому. Вот и все. Пожав плечами, как обычно склонила всех к оному:       — Упала на ступеньках.       — Как же, — все еще возмущаясь шикнула женщина и отвернулась, включая кран с водой, что полил густой струей и стал отдавать запахом хлорки. Фу-у. — нахалка… а ты чего пришла, лиса? А? Тоже получить захотела? Да? Могу устроить!       — Да, ба-а!       — А ну мне тут муть мутить! Кто с мужиком позавчера домой приперся, а? — о-о-о, началось. — Тоже неблагодарная! На своем горбу вас растила, кровинок! А они что? По мужикам одна, вторая никак с притяжением Земным справится не может! А ну пошли отсюда обе, атаманши! — посуда начала позвякивать. — Тоже мне, нашлись, я за них тут горб ращу, вместо того, чтоб с дедом вашим по морям ездить, а вы?       А мы такие, какие есть бабуля. Но это вслух я не сказала, лишь только глянула на ничем не поникшую сестру. Ну, что сказать, есть у нее в кого и тут же под такие мысли потянулась за третьим батончикам. Эхе-хе.       — Так кто-то же должен быть похожим на тебя, бабуль, из всех-то внуков, — сказанула эта чернушка и у меня, по-моему, конфета в горле постряла, когда бабушка закрыла кран.       — Кхе-эх-кхе, — раздались кряканья из горла, и я глянула на страх потерявшую бесстрашную сестру.       А руку тут же сжали еще сильнее и мою тушку подорвала другая тушка, только на голову выше и худее.       — Ба, мы тебя любим, но клуб еще больше! — и она уже скрылась за аркой, таща меня к двери на выход. — Будем под утро! — и я уже не поняла, как вытурилась на улицу и как на моих ногах оказались чьи-то кроссовки.       А сестра уже скакала к стоящей у входа белой машине, тут же открывая дверь и впихивая меня по середине к каким-то непонятным ребятам. Черноволосая тут же присела рядом и хлопнула дверью, открывая окошко и помахивая выскочившей из дома с тряпкой бабушке. Так, я что-то не поняла.       — Таян?.. — выдала, привлекая к себе множество оценивающих взглядов. — какой клуб?       И сжала домашний плед, украшенный бахромой где-то концами у груди, чтоб прикрыть срамоту под названием домашняя одежда. Знаете, я уже хочу сама надавать тумаков этой неугомонной девице! Куда мне в клуб в таком-то виде?       Свободный пучок светлых волос повалился набок, прилизывая одну сторону, а другую делая намного больше, вообще, в принципе, не привлекательное без косметики лицо, домашняя «пижама» в рюшечку: футболочка с сердечками и сваливающиеся такого же формата, только на два размера больше, штаны и, единственное, более-менее нормальное — Таяны кроссовки.       А парни, видимо, друзья неугомонной так и продолжали смотреть, один лишь только быстро завел машину и драпанул, покуда была жизнь дорога.       Что-то я как-то слишком часто стала кататься на машинах. Раньше на автобусах и меня, как то второй вариант больше прельщает теперь, после похождений всех. Тут же за руку дернули и мне в ухо закричала Тая, что-то неразборчивое для меня, но сидящей на переднем сиденье парень, видимо что-то смекнул и врубил на всю машину музыку под дикие визги. Твою ма-а-ать!       И меня повалило набок от поворота, а Тая все еще держась за мой правый бок покрикивала:       — Врубай на всю!       Куда я попала?       — А ну руки убрал! — сквозь музыку крикнула я, когда рядом сидящий, полез рукой туда, куда не надо.       А музыка все играла и играла, давя на голову. Убью эту чертовку! Небось как обычно что-то наплела хмырям! Зла на всех не хватает.       — Со-о-о-рваный голос, кричит, совсем не моли-и-ит! — завыли с переднего сидения.       — Кричит, просит и моли-и-ит!       — Но громче ти-и-шина! — как дура, крикнула сестра. Может меня в секту завлекают? Да ну нахер!       И на таких мыслях машина остановилась у привычного заведения. Люди стали выползать уже как обдолбанные, а я что-то струхнула и пулей вылетела за сестрой. Может это те, кто ту бабу так расхреначил, кто их знает? Может сестру домой, обратно? А? И себя заодно, особенно от насмешливого взгляда охранника, что знает меня как постоянного посетителя, но видит так впервые. От орущей и завлекающей к барной стойке сестры? Нет, драпать и еще раз драпать. Я на такое не согласна. Вообще ни капли! И моя домашняя одежда тоже!       Мамочки!       Аж поджилки затряслись, когда под дикий хохот меня усадили на стул и крикнули бармену о том, что мне:       — Видимо, вам сладкий «гламурный» коктейль? — перебили сестру, что и не особо расстроилась, лишь только похихикала надо мной и послала воздушный поцелуй, сматываясь на второй этаж.       Вот злость берет до жути.       Правая рука поднимается вверх и я показательно делаю привычный для нас двоих жест в виде одного оттопыренного среднего пальца и я сажусь обратно. Ладно, бог с ней, выпью и уйду. Укрыв плед поудобнее на плечах, перевела свое внимание на уже сделавшего мне бармена мартини. Клубнику только вот кидает, заканчивая, чуть сгибаясь еще за льдом. Не видела если честно, такого работника никогда. Только устроился недавно? Хм…       Нихрена себе, волосы как снег!       Стакан тут же передвигают ближе, почти к моему носу, который кстати, был почти наравне со стойкой, хоть моя тушка и сидела на барном стуле. Вот такие хи-хи-ха.       — За счет заведения, — раздается голос и на меня смотрят темные глаза миндалины с двойным веком. — видимо, только недавно окунулась во взрослую жизнь, — а у меня мурашки уже пробежали по спине. Его я точно где-то видела.       Глаза эти видела.