143

      Молодой человек входит на порог своей маленькой задрипанной квартирки. Находиться в ней было просто невозможно, спертый воздух душил. Казалось, здесь воняло от всего, а годами скапливающаяся пыль летала в воздухе хлопьями. Почему? Мать после расставания с мужем никогда не убиралась, разве что сама из дома. Мимоходом Уджин заглянул в комнатку, более-менее прибранную от мусора и пыли, но грязная и неглаженая одежда красовалась во всех углах и на всех поверхностях.       «Опять она не у себя».       Он пошел в ванную, чтобы помыть руки после улицы, но дверь оказалась закрыта.       — Мам? Ты там?       Ответа не поступило.       — Маааам? — Уджин начал усиленно стучать в дверь, лихорадочно дергая ручку и переживая как бы чего не случилось. На мгновение остановившись, он попытался всеми способностями своего тела выудить хоть малейший всплеск воды, дыхание или шуршание ткани, что угодно, что дало бы понять: она в порядке.       Сердце начало бешено стучать, заглушая доводы разума, в голове всё гудит. Давящие мгновения и мысли слились воедино и образовали решение выбить дверь.       Когда задуманное было исполнено, Уджин влетел в комнату и растерянно остановился на пороге. Мать лежала в ванной с пеной у рта, закатанными пустыми, стеклянными глазами. На полу покоился использованный шприц, недалеко от него — импровизированный из сетчатых черных колготок жгут.       Парень рванул к женщине и приложил руки к её шее, чтобы почувствовать хотя бы слабый пульс. Его нет. Паника.       «Что делать?» — только этот многозначительный вопрос быстро прокручивался у него в голове, как ему казалось, с полминуты, а то и дольше.       — Скорая.       Трясущимися руками он достал телефон и набрал номер скорой. На той стороне провода ему ответила дежурная девушка, ожидавшая, когда Уджин сообщит цель своего звонка. Дрожащим голосом парень передал сообщение о женщине без пульса с передозом в ванной.       Уджин ещё не может принять тот факт, что его мать умерла. Бешеная тревога всё подступала, всё тело начинало трясти, а это значило, что до истерики недалеко.       — Надо… мне нужно отвлечься.       Он начал оглядывать знакомую с детства, но сильно изменившуюся коморку, которая только имела название ванной комнаты. Старая, потрескавшаяся плитка, грязная раковина, заляпанное зеркало создавали весьма удручающий антураж. Только сейчас внимание пало на аккуратно сложенную белую бумажку. Парень развернул её, аккуратным почерком было написано следующее:       «Дорогой Уджини, прости меня. Я не могу больше терпеть. Я рада, что призналась тебе, перед тем как уйти из твоей жизни. Прости, что сделала её такой несчастной. Надеюсь, тебе никогда больше не придется жить в нищете. Я очень сильно виновата перед тобой, я больше не могу терпеть ни себя, ни кого-либо ещё. Ты должен получить страховку за меня, уничтожь эту записку до того, как её найдет ещё кто-то. И ещё одно. Я долго копила для тебя деньги, они лежат на моём счету, код — твой день рождения. Ты говорил, что я ничего не делаю для тебя, и ты прав. Я старалась делать всё для того, чтобы ты больше не злился на меня, мой хороший. Я отсудила половину состояния твоего родного отца, но получить доступ к нему я не могу и не имею права. Знаю лишь то, что есть некий клуб, в который я тебя сегодня отправляла за печеньем. И по бумагам он может с большой вероятностью стать твоим. Прием «своих людей» пройдет сегодня ровно в полночь, ни раньше ни позже. Прости, что напоминаю об отце и что так мало времени проводила с тобой ещё с детства. Мне искренне жаль, что словами не передать. Я люблю тебя, надеюсь мы не скоро встретимся на том свете.»       — Мне тебя не жаль. Я рад, что отец тебя бил. Сама к этому пришла, мразота. Хоть деньги оставила. Никогда тебя не прощу и не пойму, — с отвращением высказал под нос юноша, — какое счастье, что больше никогда не увидимся.       Но всё же он записку сжег.