Высокооктановая

1

В то время страшные бури бушевали на Дороге Ярости. Не было видно ничего дальше двух локтей. Можно было провалиться в зыбучий песок или потеряться в пустыне, отойдя от дома на несколько шагов. Можно было умереть ещё множеством разных способов в ту ночь, но мы спали у себя, когда дверь начали выламывать. Строго говоря, выламывать было особенно нечего. Восьмицилиндровые культисты всюду совали свои чёртовы белые носы, чтоб их отгрызли дикобразы… Я была им рада и не рада одновременно. Лежала на тюфяке в углу почище, слушая, как надрывался младенец в дырявой корзинке, пока сестра с мужем занимались самым безрассудным в Пустоши делом, которое может запросто привести к трагедии. К зачатию. К новой жизни. Наконец, заслышав сквозь рёв песка шум моторов, они перестают возиться и стонать — и замолкают за секунду до удара в дверь. В следующую секунду дверь вылетела из совсем расколотых петель. Варбои возникли на пороге большой группой. Свет фар из-за их спин хлынул в общую и единственную комнату. Я спросонья прикрыла лицо рукой; сестра завопила и набросила на себя останки страшного клетчатого одеяла. Варбои были взволнованы, но действовали быстро и чётко. Пока четверо уверенно вошли в дом, остальные показывали руками знаки, сплетали пальцы, скрещивали запястья и опускали лобастые бошки к мышцастым широким грудям, покрытым белым порошком. Ещё тогда я не знала, а они знали уже, что их Бог, Несмертный Джо, любит их как массу, как данность, как заработанный потом и кровью абсолют, как свою армию, готовую за него в Вальгаллу и дальше, к новым мирам, и в ад тоже больше всех на свете. Даже больше своих безумных детей. Это я поняла намного позже. Не тогда. Но прошлое и настоящее уже слишком тесно сплелось воедино, и мне кажется, что наша встреча с Джо была действительно деянием рук Божьих. Больше маньяка Члема Оструса, Защитника Газтауна. Больше слабоумного, но могучего Риктуса Эректуса. Больше гадливо-уродливого недоделка Корпуса Колоссуса. И даже больше пяти своих драгоценных жён, больше Прелестной Ангхарат, любимицы, похищенной из дома — и дома не помнящей. Жёны его — я узнала это потом — смеялись и потешались над ним, говоря, что лучше бы он мучал ТАМ не их, а своих верных бойцов полураспада. Ведь он поклоняется им не меньше, чем они — ему. Но в том заключена великая тайна и их главное незнание. Все беды — от знания. Все печали — от ума. Я от природы житейски умна тоже, на свою беду, хотя у меня не было сиделок и матушек, как у каждой из этих девочек, и я не так образована, как они. Они жили в Цитадели — сколько лет? — кто-то с раннего детства до полной половой зрелости, кто-то с отрочества, и все набирались ума и знаний, пока внутри них, во влажном лоне, не вызреет почва для семени. Я тогда не знала вообще ничего из этого. Но знала точно другое: что бойцы полураспада, белые, как смерть, с чернёными глазницами и такими же смуглыми лбами, вымазанными копотью и сажей от печных труб, пропахшие бензаком, крепкие и здоровые парни — они могут порвать меня на части как лопнувшую шину, если захотят. Но они не стали бы, потому что я была молода и хороша собой, и, как бы не мазала лицо углём, как бы не стригла косы, но этого нельзя утаить. Мою старшую сестру они оценили не так высоко и грубо уволокли в одну из своих машин. Мускульные твари рычали и слепили фарами. Буря мела в фасетчатые глаза, а им всё было нипочём. Кони, достойные своих всадников. Вот какие это были машины. Мужа сестры — он вскочил с постели следом за ней и вцепился в предплечье варбоя — другой боец полураспада ударил в висок прикладом винтовки. Гомункус был дохлым и хилым, и упал замертво в чём был — в лоскуте поверх худощавых грязных бёдер. По расколотому виску потекла кровь. Между ног вяло дрогнул и опустился оголившийся член, похожий на стручок фасоли. У нас давно не было даже фасоли. У нас был голод здесь, в Северных пустошах, и мы ели ящериц и саранчу. Пока сестра визжала и отбивалась, её сыну — ему было семь месяцев, и от здешнего ядовитого воздуха он родился больным и дышащим через раз — воины милосердно раскроили череп. Мальчика подняли из гнилой пелёнки за ножку и шарахнули о глиняную стену нашей хибары. На стене той остался полосящий ржавый след детской крови, и подтёки упали длинными каплями к самому пыльному полу. Меня тоже подняли с тюфяка, и я мрачно улыбнулась в руках одного крепкого варбоя. В ту секунду мне было хорошо. Я не решалась сделать это с несчастным мальцом, но знала, что он не жилец, и знала, что сестра плачет над ним и стонет потому, что надеялась приберечь мясо своего сына на чёрный день. Теперь же у нас было бы мясо их обоих — его и его отца тоже. Мы голодали столько дней, а сейчас, в шаге от еды, нас забирают куда-то. — Кому всё это достанется? Им?! — взахлёб рыдала она и кивала в открытую настежь дверь, где за пеленой песчаной бури на крики, свет и плач собрались, выжидая, наши соседи. Они стянулись большой толпой, пристально наблюдая за вооружённым отрядом. Не держи те пушки и ружья, их бы растерзали тоже. Голодных было слишком много — ртов пятьдесят, не меньше. Варбои встали у входа в наш дом и сделали коридор из своих широких плеч и спин — чтобы нас провели по нему в машины и увезли отсюда. — Им?! Им?! — причитала сестра и дёргалась, как бесноватая. Часть её облысевшего черепа была чёрной, на затылке зрела маленькая шишка. Она была уже отравлена здешним ядом. Один из бойцов Несмертного молча поморщился и проводил её неприязненным взглядом, когда понял, что она ела людей. Зря он так. В этом краю все в последние жестокие дни ели друг друга, мы были не исключением. Сестра с мужем съели нашу мать, когда та умерла. Прах от праха, плоть от плоти, мать накормила дочь. Разве не было ей легче от понимания, что та перестала умирать от голода? Её мяса хватило надолго, но потом, когда оно кончилось, стало хуже прежнего. Всегда терпеливые к голоду, Станца и Гомункус теперь были вечно злы и постоянно ругались друг с другом. Три дня назад они подрались, и Станца ударила Гомункуса ножом под ребро. Потом опомнилась и сама же перевязала. Добром это всё равно бы не кончилось. Так я уговаривала себя сесть в машину без ненужных выступлений и убраться подальше от места, где из двадцати трёх хибар, таких же хилых, как наша, почти во всех жили каннибалы. Я знала: они сошли с ума, попробовав людское мясо. Ещё немного, и я тоже отказалась бы от сверчков и саранчи. Меня останавливал подсознательный страх перед пробой человечины, и я очень любила маму, но, если бы варбои не нашли нас, куда деваться — набила бы желудок, как другие. Вот они говорили, особенно старухи, которые готовили общее варево в большом котле у огня — стоит только откусить, попробовать хоть самую малость, и дальше всё как по маслу пойдёт. А у человечины вкус сладковатый, как у свинины (я не знала, что такое свинина, но полагала, что-то прямо очень аппетитное). Он нежный, пусть и с душком. И после мяса всегда так хорошо. Я вот думала, это всё безумие, и люди, пожирающие других людей, безумны тоже. Но не знала, как далеко это зайдёт. Тогда даже представить не могла. К счастью, пока мне не придётся об этом думать. Есть два варианта, что будет с нами дальше, когда мы сядем в джипы. Какие? Пожалуйста, говори. Пыль брызнула мне в глаза. Я остановилась и прикрыла их рукой. Варбой у меня за спиной поторопил: — Не столбеней, двигайся. Я покорилась, но по колючему песку, пропитанному ядом этих мест, босиком ходить было плохо, очень плохо. Из одежды на мне — только рваное платье, очень смешное: один рукав цел, другой уже давно пошёл на перевязку, когда я повредила колено антитаранным шипом, не заметив его в песке. Варбой быстро понял, в чём дело, и, будто мешок с автомобильными деталями, легко и привычно взвалил меня на руки. Десять шагов до машины он сделал, сопротивляясь ветру и волнам песка. Они накатывали и накрывали с головой, и стекали по крышам джипов со вспышкой фар. Чужих прикосновений я не любила, но был свой плюс — я могла спрятать лицо у него на белой шершавой груди и подумать. Ну, первый вариант — наихудший. Боевые ребята Несмертного поедут в Газтаун или на Свинцовую ферму. Там нас растерзают местные работники, добытчики бензака и оружейники, голодные до женских ласк. Приласкать мы, вообще-то, никого особенно не успеем — я слышала, после таких любовников от женщин остаются только мясные туши на поживу птицам и мышам. А может, нас сразу подадут как обед или поздний ужин жирдяю на тарелки из тусклого золота. Людоеду, который заправляет всем в бензаковом Газтауне. Мне это не нравится. Мне это совсем не нравится. Я стараюсь вообще не думать об этом. Что там со вторым вариантом? В свете фар песок плясал и покрывал наши тела вуалями. Здесь было термоядерно холодно! Варбои не жались, они смурно и исподлобья глядели, ждали, когда нас погрузят в машины. Я подняла голову и с сожалением посмотрела за плечо того, кто меня нёс. В распахнутой двери теперь уже одинокого дома я увидела свой тюфяк. Горло передавило спазмом, я поняла, что прощаюсь с нашей хибарой навсегда. Это был хороший тюфяк. Мягкий и уютный. Он был набит с особенной любовью всем, что я находила на Дороге. Например, обрывками лохмотьев, снятых с трупов. Трупам одежда ни к чему. А ещё часть лоскутов досталась от соседки — её сожрали ночью крысы с болот, и мне удалось урвать что-то из её жалкого жилища, когда скромные пожитки и порченое грызунами тело начали делить между собой жители соседних домов. Мне не досталось соседки, зато достались её эмалированная кружка и красивое ожерелье с голубым прозрачным камнем. Оно подходило мне под глаза и со мной всерьёз срослось. Если кто захотел бы его снять, сняли бы вместе с башкой. Потом кто-то хлопнул дверью и закрыл её. Прощай, Помойка. Сестру уже проволокли по песку. С ней обращались совсем не так, как со мной. Она кричала — будьте вы все прокляты, но бледные черти только ухмылялись нам в ответ, сверкали своими потусторонними глазами, недобро глядели и не трогали, и вообще не делали всё, что могли бы. Я отвернулась снова, уставившись в плечо варбоя, изрезанное шрамированием. Сестра вопила где-то там, за миллионы миль от меня. Я мыслями постаралась оставить её дома, вместе с тюфяком и мёртвым младенцем. Вспомни, ты говорила про второй вариант. Да, да, было дело. Второй вариант. Второй вариант. Второй вариант — лучший. Бойцы Несмертного никому нас не отдадут и сами воспользуются, как захотят. Выжмут всё, что могут, из наших жалких тел. А потом бросят на обочине Дороги ярости, и может, милосердно всадят в наши лбы по пуле. О да. Если стараться, если угождать им, если не злить, они наградят нас свинцом. Наши бледные валькирии. — Шевелись! — меня поставили на ноги почти у самой машины и несильно толкнули в спину широкой ладонью. Тёплой ладонью. Я рывком обернулась и для острастки зашипела, как рогатая гадюка. Не знаю, зачем — я же хотела им подчиняться и покоряться! Наверное, это всё из-за страха. По старой привычке молотить лапками и дрыгаться до последнего. На деле, я была не против сесть в машину. По глазам боец это понял, я видела. Но куда сильнее, чем он, и чем сам Несмертный, меня пугали голодные жители Помойки. Я перевела взгляд на многоглавое тело человекоядного чудовища в пылевой буре. У каждой головы горели белыми точками алкающие мяса моего мяса глаза. Стало так не по себе, что я споткнулась и почти вжалась спиной в белую грудь своего варбоя. Он был весь обсыпан порошком, как пеплом, и испачкал им мою одежду. Бахнул руку мне на плечо и уверенно втолкнул в джип. Чудовище осталось смотреть среди бури. В джипе сильно пахло дизелем и бензаком. На лобовом стекле была краской начертана — очень криво, но старательно — надпись: LUX AETERNA Я могла прочитать — отец научил когда-то, но не помнила, что это значит. Хлопнули двери. Завелись моторы. Джипы радостно ожили. — В Цитадель! — завопил мой водитель и вскинул руку с рулём в потолочную брешь. Тот, что нёс меня, устроился рядом на сиденье. Посмотрел на меня и сказал: — Я могу тебе связать руки, как ей. И указал подбородком в сторону другого джипа. Он блистал фарами в размытом окошке. Я сообразила — это варбой про сестру мою говорит, и быстро покачала головой. Бензаковые кони начали движение. Даже бурю — и ту перекрикивали радостные голоса: — Назад! — К Несмертному! — Уж он нас наградит… — Ох как наградит! — Найдём ему кобылиц. Больше кобылиц! Кобылиц? Я видела их в обрывках бумаг, которые хранились у нас дома в тайнике под газовой горелкой. Кобылицы. Это животные на четырёх ногах, ростом выше человека. Самки лошади. Что такое лошадь, я знала. Все знали. Лошади живые и хромированные были культовыми для многих в полураспадном царстве. Да не оставит нас восьмицилиндровый — так шёпотом говорили все, когда дело было плохо — но о лошади на капоте мечтали очень многие парни Джо. Такая лошадь была только у Калашникова на Свинцовой ферме, но я об этом узнала многим позже. Джипы рванули сквозь толпу, и толпа расступилась. Клянусь, но глаза у них горели, как газовые фонари. Белыми вспышками. Я сползла по сиденью и вжала в плечи голову. Мне очень хотелось стать невидимкой под этими взглядами. Наш дом оставался позади. Он стоял в пустыне, обдуваемый самыми злыми и дикими ветрами во всей Северной пустоши. Наш дом звали Помойкой. Такие, как мы, жили на Помойке в злобе, голоде, жажде и унынии изо дня в день, и ничего не менялось, кроме тысяч и тысяч зарубок на глиняных стенах, которые были сделаны чёрными от ржавчины ножами. Мы были в постоянном страхе перед бойцами с Газтауна, и перед дикими чужаками с радиоактивной пустыни, и особенно — перед дикобразами. Закутанные в тряпьё, эти люди, сокрытые от чужих глаз и хранящие тайну своей телесности, путешествовали по Дороге на утыканных колючками и шипами рестомодных машинах. Их делали красивыми по своему образу и подобию, и брюхатые твари были такими же угрюмыми и опасными, как хозяева. Мы здесь голодали больше, чем кто-либо ещё в Пустошах до самых болот. Но уйти отсюда по палящему зною Дороги — значит, оставить прошлое навсегда и отказаться от будущего, потому что оно здесь потерялось, как и всё время мира. На земле тех, безлошадных и нищих, кто был здесь заточён.

2

В машине сильно пахло бензаком. От него с непривычки кружилась голова. Я сглотнула кислую слюну и прикрыла веки. От этого стало только хуже. Ты говорила, что бензак воняет. Разве не помнишь? Твоя правда, говорила. Но я могу что-то забыть и повториться дважды или трижды. Я немного не в себе. Многодневный голод давал о себе знать. Руки дрожали, пальцы были холодными, а ступней я не чувствовала. В какой угодно машине, где пахло так, как в этой, меня бы вырвало — и едва я булькнула горлом, как варбой резко закрыл мне рот ладонью. Он сказал, наклонившись так низко, что уткнулся своим чёрным лбом — в мой лоб: — Попробуй хоть капельку слюны здесь оставить, и твои мозги будут отскребать клювами грифы с Дороги ярости. Но зря он так пугал. По глазам вижу — добряк. Так что я совсем не напугалась. Водитель прокрутил газовый вентиль сбоку от руля. Две измученные пластиковые собачки на приборной панели жалобно затрясли головами, когда джип ускорился и вильнул вправо. Я не удержалась и съехала по сиденью вбок, стукнувшись плечом о грудь варбоя. Тачка качнулась на двух колёсах — забалансировала на самом краю дороги. Внизу — высоко под асфальтовой подушкой — был песок, и были среди него большие камни. О такие только бошки плющить. — Веди ровно, — сказал варбой так, словно мы не слетели только что в кювет. Он крепче сжал мне рот. Я промычала в его ладонь «отпусти». Ничего не изменилось. — Успокойся, Морсов, — водитель беспечно улыбнулся, — чего ты такой смурной? Я только дразню тех придурков, которым досталось нихрена. — Джо нас вознаградит, — убеждённо сказала Морсов и кивнул. — Она очень хороша. Другие тоже, но она… Я смотрю на неё ближе некуда! Фигово, что волос нет. — Ага. Морсов разволновался: — А что, это очень плохо? — Волосы будут, — успокоил водила и нажал на педаль. Остальные машины начали быстро отставать от нашего джипа. — У этой, как её там… рыжей… ну ты знаешь её, вся веснушчатая, так вот. У неё волос тоже сначала не было. — Да ну? — не поверил Морсов. — Святые аммы! Клянусь, брат! Там, откуда я её лично забирал, было вшей столько, что они жрали людей живьём. Какие волосы. У неё кожу поедом ели. Она была паршивая вшивая девка. Потом уже из неё сделали кобылицу… не сразу. И меня осенило, а мир схлопнулся до одной точки перед глазами. Меня везут к Джо? Меня везут к Джо. К Несмертному. К Правителю этих мест. К Несмертному Джо. В Цитадель. Я поверить не могла и сразу обмякла, расслабилась. Почти потеряла сознание от кружащего голову счастья. Это был третий, фантастический, вариант. Почти тот, где я могла бы увидеть бога — или того, кто был здесь за него. Морсов, поглядев на мою отупевшую, блаженную физиономию, убрал руку от лица. — Так-то лучше, — сказал он. Теперь знал, что я не буду сопротивляться. Станцу тоже везут в Цитадель? Тогда нам обеим повезло. В Цитадели все живущие в наших краях даже не мечтали оказаться. Это был рай на земле? Может быть. Вода, по слухам, там текла прямо со скалистых выступов, а когда народу являлся Джо, проливались литры чистейшей аква-колы. Там были сады и деревья. Там было оружие, и варбои защищали то место, а не уничтожали. Я боялась ошибиться и, притаившись, принялась пялиться в окошко на черноту и песок, чтобы живот крутило не так сильно. Четыре машины и два байка всю ночь ехали через бурю, и только с рассветом мы оказались на Дороге, которая прямой, гладкой лентой — не то что наша, разбитая до дыр — вела в Цитадель. Тут и там блистали в жарком мареве разгорающегося постъядерного солнца миражи. Небо подёрнулось тусклой дымкой, такой сиренево-голубой и красивой, какой я давно не видела. А в ней в облаков топили верхушки три перста моего нового дома. Отныне и навеки. Это была моя тоже — Цитадель.