I
20 сентября 2022 г., 21:16
Act I
Mid 90s
August
— Стой, стой! — Хосок не успевает закрыть ставни окна — быстро отбегает к комоду с магнитофоном, ручки которого нещадно крутит Чимин в поисках нормальной радиостанции, — оставь! — восклицает он, делая погромче, — это же Queen! — хлопает глазами, отгоняя одноклассника, — мне как раз они сейчас нужны! Ну! Чтобы настроиться! — парень ухмыляется, подстраиваясь под игривый ритм Killer Queen. Пока Чимин устраивается на кровати позади, Хосок, пританцовывая, останавливается перед зеркалом: джинсы новенькие — полный улет! Джинсовку тоже папа привез из-за границы, когда тот ездил в командировку — в школе все локти от зависти кусать будут! Видавшие виды кеды ударяются друг о друга, пока Чон играет на невидимой гитаре, кивая головой в такт и подпевая Фредди; Пак только беспомощно выдыхает, закатывая глаза: — Выглядишь, как полный болван! — Чимин хохочет, отдаляясь от напирающего на него Хосока — тот вступает в гитарное соло, а потом быстренько переходит на такой же невидимый синтезатор, отбивая несколько простеньких аккордов, — Чон, придурошный! — Сегодня важный день, Пак! — он играет плечами, приподнимая бровь, — важный, важный! Сегодня все случится! — выпрямляется, приподнимая подбородок, — сегодня это произойдет, сто процентов! — подмигивает глазом, — сегодня я впервые поцелуюсь, веришь, нет? — Даже не говоришь, кто она! — вскидывает руками, — я хоть и недавно переехал, но всех девчонок в округе уже знаю, — он быстро встает, — это же не Дженни, нет? — Сдалась мне твоя Дженни! — фыркает. — Она не моя! — краснеет почти, — …пока что! Я ж ей нравлюсь, вроде как, да? И вообще! Ну, кто она…? Наён? Мина? Джихё? — Нет, нет и нет! — Хосок снова подходит к зеркалу, поправляя волосы — он их залил лаком! Прямо, как те взрослые парни со двора, которые гоняют на мотоциклах и ходят в кожанках! — Это секрет вообще-то! — оборачивается, — но если все пройдет хорошо, то я расскажу. Наверное!.. — ухмыляется. — Секрет, секрет! — Чимин дует губы, скрещивает руки, — ты же знаешь, что я умею хранить секреты! Ну, кто она? Хосок пожимает плечом, улыбка замирает на его продолговатом лице с горящими глазками. Секрет, вообще-то, не такой уж и маленький… Это не она. Это он.***
Чон не идет — почти бежит, пока в наушниках опять поет любимый Фредди Меркьюри: весь мир сегодня существует только для того, чтобы вечером все случилось!.. «Don't stop me now!» — поют в песне, и Хосок подвывает: сегодня! Сегодня! Все случится сегодня, его никто не остановит! Он не испугается! Он оббегает лужи, почти шлепая по ним, пританцовывая, воображая себя героем мюзикла — на самое мгновение он вспоминает, что так и не закрыл окно в комнате — ведь вообще-то дождь обещали… неважно! Герои мюзиклов не заботятся о случайно оставленном окне!.. Сейчас его никто не остановит, никто! Парень улыбается всем-всем проходящим мимо детям, почти что хочет спеть вместе с уличными музыкантами, еще чуть-чуть и полезет на фонарный столб: это, в сущности, почти не его прихоть — что тут поделаешь, если сердце так быстро бьется? Ноги помнят наизусть дорогу до его дома — до дома Мин Юнги, он почти взлетает по ступенькам на его этаж, выдыхает, задерживаясь у двери. Тихо — только сердце стучит. Мгновение. Сегодня он не испугается. Он знает, что все получится. Юнги уже знает часть его секрета, о котором никто-никто не должен знать. Сегодня Хосок раскроет его полностью. Парень снимает наушники, сматывает провод и прячет во внутренний карман джинсовки рядышком с кассетным плеером, на котором кривенькими буквами выведены инициалы Хосока; кассета замирает на середине «Bicycle» пока палец сам тянется к дверному звонку: вообще-то, мог и без стука зайти — они же с пеленок друг друга знают!.. Но… как-то все теперь немножечко по-другому. Юнги открывает почти сразу же, Хосок кусает губу изнутри: он тоже его ждал! Тоже не мог дождаться, чтобы встретиться после разлуки! — Только не смейся над моим носом, Чон Хосок! — встречает его парень, раскрывая двери, а Чон не может удержаться, начиная вдруг глупо хихикать: бледная кожа Юнги обычно не покрывается загаром — только краснеет пятнами, поэтому тот из отпуска привез покрасневший нос и посветлевшие волосы, — а ну иди сюда, Сези! — Слушай, когда ты меня уже по имени звать будешь, а? — Чон ныряет в теплые объятия, но притворяется недовольным: эта кличка к нему аж с пятого класса прилипла, сколько можно! — А кто ты, если не Сези, а? — Юнги задерживается в объятиях, чуть похлопывая по спине, — или все-таки Сезам? Или Цезарь? Я что-то запутался!.. — Признайся, ты просто забыл, как меня зовут, да? Если что напомню, я — Чон Хосок! — закатывает глаза, — ну, перепутал я один раз Цезаря и назвал его Сезамом, что ты, будешь до конца жизни мне это припоминать, а? — отдаляется, улыбаясь. — Уж поверь, Сези, буду, сто процентов! — замирает, выдыхая, — торжественно обещаю! — скрещивает пальчики, усмехаясь, — ты что, всю башку лаком залил? Последнее предложение Хосок едва ли слышит: еще не отошел от объятий, да и выцветшие волосы Юнги… Они еще и отрасли с прошлой встречи перед его отъездом: так хочется протянуть руку и взъерошить их, а потом, хохоча, приблизиться и… рассказать ему все…! И сделать… то самое! Юнги напротив него тоже на мгновение замирает, заинтересованно склоняя голову, мягко улыбаясь, Хосок задерживает дыхание: ну, можно приблизиться уже сейчас или подождать и сделать это чуть позже?.. Может, лучше в его комнату зайти?.. Или… или он первым поцелует?.. Ох, если так, то тогда он вообще насмерть умрет, точно! — Родители ушли в гости, — тихо добавляет Мин, подергивая плечом, — им же нужно обязательно и как можно скорее похвастаться, как мы съездили в Италию. Я тебе, кстати, небольшой сувенир привез… — Правда?.. — Хосок приходит в себя, — а я тебе… тоже кое-что принес!..***
— Ты что сумасшедший?! — Юнги внимательно рассматривает карточку в руках, — это же из лиги драконов! Одна из самых редких! Хосок перебирает пальцы, сидя на полу прямо напротив парня, из-за которого его сердце бьется раз в сто чаще, чем нужно для жизни; Юнги разложил свои богатства между ними — около пятидесяти коллекционных карт из журнала с фэнтези-комиксами, который они вместе читают: карточки из лиги драконов — настоящие иголочки в стоге сена! — Из сапфирового клана! — Юнги сверяется с журналом в своей руке, — где ты ее взял, Сези? — поднимает взгляд, — а ну колись! Ее не купить в магазине!.. — Настоящий ловец на драконов не выдает своих секретов! — Чон выдыхает, пытается выглядеть уверенно, хотя внутри все ходуном ходит — честно слово, ну, как старая ветхая изба, построенная без единого гвоздика, которую обдувает ветром со всех сторон! — Юнги, я… Ну вот, вот этот момент: он больше не может и не хочет ждать!.. Или умрет в своем молчании или потеряет сознание от своих слов — даже в глотке раскалилась пустыня Сахара, а вся влага вдруг переместилась в ладошки. Нет, его ничто не остановит!.. — Я хотел кое-что сказать… — выдыхает, — один свой секрет ловец на драконов обязательно рассказывает… ну… — Чего ты? — смеется, читая комикс, — ловец на драконов сокровенный секрет только своей возлюбленной может рассказать… а иначе его жизненная сила… Юнги вдруг замирает, прикрывая рот, кажется, даже глаза раскрывает пошире, но боится их поднять на Чона — это Хосок видит. Видит, что тот вдруг понял, к чему он клонит, видит, что счет теперь на секунды… …Давай, Хосок! Или сейчас или…! Парень сам не ожидает этого — вдруг тянется к Юнги и застывает на его губах, замирает… Губы их не шевелятся, но Хосок чувствует, как тот перестает дышать, как затихает, совсем не двигаясь, будто пробуя этот неловкий, почти неосязаемый первый поцелуй на вкус… …Хосока щекочет изнутри — как будто все бабочки вдруг разлетелись и смешали все внутренности, и он, почти опьяненный, приближается еще чуть ближе: вот сейчас он положит ему свою ладонь на щеку, проведет по ней — так, как давно уже мечтал! Потом пальцы проникнут в волосы и погладят на них, потом застынут на макушке и мягко и осторожно опустятся на его нежную шею! И Юнги… вот он сейчас обязательно обнимет, обязательно ответит на поцелуй, и они…! Юнги вдруг отдаляется, лицо его необычно белое — кажется, даже красный нос теперь не такой красный. — Хосок, ты чего?.. — он отстраняется назад, хмурясь, — ты… — Я… я… — парень вдруг теряется, застывая на мгновение… Нет. Нет. Не может же быть такого! Неужели Юнги не… — Я… я ведь тебе говорил… — быстро мямлит Чон, — помнишь, я тебе говорил, что я… что мне… — опускает голову, но слова все никак не залезают на язык, — что мне не девчонки нравятся, а… парни. — Говорил, это я помню, — Мин прислоняется к кровати позади себя, подбирая ноги; голос его вдруг холодный, отстраненный, — ты — гей. Это слово бьет громче, чем летний гром, но это — правда. Сто процентов. Да, так это называется: он, Чон Хосок, гей. — А я — нет, Хосок, — Юнги понижает голос, всматриваясь в лицо друга напротив, — я же тебе тогда сказал… Мне же нравится одна девушка… Я же рассказывал тебе… Ты что, пропустил все мои слова мимо ушей? — Юнги… — он, не понимая, разводит руками: что-то тут не сходится, что-то тут… не так! — Ты рассказывал, что ее имя — Осоки… Хосок — Хосоки — Осоки… Неужели нет? В глазах Хосока вдруг темнеет: нет, не может быть, не может быть! Он что… он что, правда говорил тогда не про него, а про… неё…? Неужели Осоки и правда существует, неужели это не воображаемая девушка, которую Юнги придумал, чтобы косвенно признаться в чувствах?.. Нет, нет, нет! Чон чешет затылок, все еще не понимая — он же не ошибся в своих чувствах? Юнги это специально говорит, да?.. Может, Юнги еще не понял? Или он не хочет признавать этих чувств? Или он правда… не гей? — Слушай, Хосок, я… между нами ведь все по-старому, да? — он склоняет голову, — типа… ты, наверное, обознался? Я ведь не могу тебе нравиться по-настоящему. — Типа… наверное, обознался… — опускает взгляд, повторяя слова, не вникая в их суть по-настоящему. В комнате Юнги вдруг становится темнее… или давно уже солнце скрылось за облаками, а они сидят в полутьме, и Хосок этого даже не заметил? Чон чешет затылок, тупо глядя перед собой: нет, это же все же шутка, наверное?.. Как же так? — Ну, вот…! — Юнги слабо улыбается, — мы же друзья, Сези?.. А это все… — Да, я… я… я, видимо, все не так понял. Не так понял все эти взгляды? Их записки в школе, которыми они обменивались? Не так понял моменты, когда рука Юнги чуть дольше оставалась на его плече, чем следовало? Не так понял объятия, которыми Юнги постоянно приветствует? На секундочку, гетеро-парни не обнимаются при встрече! — Мне нравятся девушки, — добавляет Мин, ловя взгляд, — и… и мне правда нравится Осоки, Сез, — переводит взгляд перед собой, начиная ковырять ногти, — она… крутая. — Да, крутая… Сердце чего-то больше не бьется так, как нужно. — Ну я же вижу, что ты расстроен, но послушай, Сез, — чуть приближается, — это все пройдет! Это все — глупости! Я совсем на тебя не обижаюсь! — похлопывает по плечу, пока Хосок хмурится: а почему Юнги должен был обидеться на него?.. — типа… ничего страшного, что ты — гей! Мне все равно! Ты все еще мой лучший друг! — сжимает руки на плече — Хосок хочет вдруг скинуть чужие пальцы, — а этот… по…поцелуй… не переживай, я уже забыл! С кем не бывает, да? — он хихикает, — это ведь правда невозможно… я, типа, ну, реально, не могу тебе нравиться — я же по девчонкам. Так что все обязательно пройдет! — Да… да, наверное… реально, — соглашается, — это так… ну, я просто решил попробовать? — выдыхая, поднимает взгляд, — вдруг что…? — И что? — приподнимает бровь. Чего-то в груди очень больно. — Да ничего, — пожимает плечами, — реально ничего такого. Фигня фигней! Сейчас он задохнется. — Ну, вот видишь! — Юнги кивает головой, — ты обязательно встретишь кого-нибудь… ну, как ты? А если не хочется встречать кого-то, кто не Юнги? — Ага. Точно. Сто процентов! В ушах какой-то странный шум: может, такой звук получается от разбитого сердца?.. — Сто процентов! — Юнги отдаляется, снова берясь за журнал, — фигня! Мы ж не можем перестать дружить из-за этой фигни, да? — смеется, — у тебя слишком редкая группа крови, чтоб я переставал с тобой дружить, — шутит уже совсем откровенно, пытаясь побыстрее замять тему, — и все-таки ты где эту карточку взял…? За ней же охотятся коллекционеры, с руками и ногами могут оторвать…! Ну вот, будет у меня золотая коллекция! Через парочку лет за нее целое состояние можно будет получить! Так уж и быть…! Половину — тебе, — он мечтательно перелистывает страницы, — на свою половину построю дом для нас с Ос… Ты слушаешь? — Да. ага, — совсем не слушает его — в мыслях белый шум, в кончиках пальцев — покалывание, — я домой пойду, Юнги. Поздно уже. — Домой? — парень удивленно оборачивается к окну, — там ж ливень?.. Да и время… — глядит на часы, — восьми даже нет! — Да? Я и не заметил, — встает, — я совсем забыл, что мне нужно помочь маме… с уборкой. Да, точно… уборка. Юнги не пытается его остановить, когда Хосок уходит домой — повторяет себе, что все это обязательно пройдет, что все это глупости, что это — фигня! Хосок не понимает, слезы у него на лице или капли дождя; в голове и в плеере не поют больше песни Queen — кажется, сейчас не найти подходящей. В пальцах он крутит небольшой сувенир, который Юнги привез из Италии — миниатюрная венецианская маска. Такие носили раньше, чтобы скрыть свою личность.***
June
Сердце все еще колотится как ненормальное — Хосок что, правда рассказал своему лучшему другу свой страшный секрет, который никому нельзя было знать? Но… если Юнги часть этого секрета, то, наверное, это не так страшно…? Он снова выдыхает, глядит на звездное небо над ними — здесь, на заброшенной крыше недостроенного дома они часто тусуются: иногда с друзьями, иногда по одиночке, но круче всего, конечно, когда они только вдвоем — в такие моменты время даже за хвост не поймаешь — несется, как угорелое! И всегда-всегда есть, о чем поговорить и всегда-всегда так мало времени: не успеешь глазом моргнуть, как снова нужно идти домой… — Ладно, если и ты свой секрет рассказал, то я тоже расскажу, — Юнги устраивается напротив Хосока, сгибая ноги в коленях, — ну… мне кое-кто нравится… Хосок прикусывает нижнюю губу, сковывает длинные пальчики в замок — если это то, о чем он думает!.. С ума же сойти! Так все колется неудобно, так кружится, так мягко, так плюшево, как будто под его задницей не грубый гравий, а болото, в котором он сейчас потонет! — Но я не знаю… взаимно ли это, — он опускает взгляд, — типа… вдруг я — не нравлюсь в ответ?.. — Так ты… — прочищает горло, — почему ты вдруг думаешь, что можешь не нравиться? — пожимает плечом, — ты самый крутой из всех кого я знаю, честно! Ты хоть кому-то можешь не нравиться? — смеется. Юнги приглушенно смеется, ковыряя коленки, выдыхая, будто собираясь с мыслями; на улице гудят машины, шумит ребятня в соседнем дворе, слышно, как мяч стучит об асфальт — это ведь начало лета! Вся жизнь впереди! Но тут, на крыше, достаточно тихо: это больше всего нравится Хосоку — никто их не прервет сейчас. А сейчас, кажется, очень важный момент: Юнги кажется смущенным, взволнованным… Интересно, Хосок таким же выглядел, когда свою тайну рассказывал?.. — Математичке! — хохочет Юнги через время, — но а если серьезно? Почему я думаю, что могу не нравиться? — он задумывается, поднимая взгляд наверх, — даже не знаю… Я ведь, ну…? Не умею ухаживать и… все такое! Мне иногда даже посмотреть как-то по-особенному страшно! А если задуматься о каких-то первых шагах! Бр-р-р! — его скручивает, — мороз по коже! Как это вообще делается? — Так ты… ну, попробуй… ну сделать хотя бы полшага вперед? — сглатывает, почти не дыша, — или… как там говорят старшие? Прощупай почву! Если взаимно, то… тот человек тоже сделает свои полшага! — Думаешь? — Уверен!.. — Осоки… — мечтательно проговаривает он, и Хосок хмурится: ему послышалось… или? Осоки…? Звучит совсем как Хосоки! И пусть Юнги так никогда его не называет, но… вдруг это то самое…? Вдруг… он так маскируется, а? Просто нет сил признаться?.. — А? — Осоки, — опускает взгляд, улыбаясь, — ее так зовут. Недавно переехала в соседний дом, — пожимает плечом. Все еще звучит не слишком убедительно… Осоки! Что за смешное ненастоящее имя! Мог бы что-нибудь и пооригинальнее придумать! — Ну, знаешь, друг! — Хосок, улыбаясь, кладет руку на плечо, — что-то мне подсказывает, что… все взаимно! — пальчики сжимают плечо — Хосоку требуется очень много сил, чтобы не начать поглаживать его: наверное… еще слишком рано?.. — Думаешь? — смущается, ежится, а потом неловко хихикает, — ну вот… как вернемся с родителями из Италии!.. Вот тогда, Сези, я…! Италия ведь страна романтиков, да? Или Франция?.. В общем, буду думать, что вся Европа страна романтиков — как вернусь, так сразу! Чон поджимает губы: это ведь так логично! Не начинать всего этого до его отъезда!.. Дать друг другу время, чтобы все обдумать, привыкнуть к новым чувствам, свыкнуться с тем, что они… такие! А потом по его возвращению!.. Ух, что будет! — Ты еще не уехал, — Хосок, расплавляясь, поднимает взгляд наверх, следит за мерцающими звездочками: они будто подмигивают ему с небес, и он восхищенно улыбается им в ответ, — а я уже жду, когда ты вернешься. — Я тоже, Сези, — выдыхает, поднимая голову вслед за Хосоком, — я тоже.***
September
Длинные волосы с благородной медной рыжиной, заплетенные в две косички, кожа с россыпью веснушек, густые ресницы — она подает руку и склоняется, а Хосок все еще не может поверить, что перед ним — не призрак, а настоящий человек. — Ким Осоки, очень приятно, — девушка распрямляется, — Юнги рассказывал о тебе! — она скромно прижимает руки к груди, — я рада, что мы теперь одноклассники, Чон Хосок, — улыбается, показывая зубы — удивительно белые, прямые… …Идеальная. Ким Осоки — идеальная. Он бы и сам в нее влюбился, если бы не его секрет, с которым он засыпает и с которым просыпается: он — гей. Он — гей. Он — гей. Он — гей. Пора бы привыкнуть к этому, но почему-то это каждый раз его удивляет. Он — гей. Ему нравятся парни. Ему нравятся их тела. Ему сложно в раздевалках после физры. И, да, перед сном он тоже думает о парнях: отец около года назад рассказывал ему, что этот период обязательно настанет — период, когда от бушующих гормонов захочется лезть на стенку, а от любой юбки будет кружиться голова и будут появляться странные мысли. Так-то оно так, но все это не от юбок появляется. От штанов. Он — гей. Он — гей. Он — гей. «Очень приятно познакомиться, Ким Осоки, я — Чон Хосок, гей!» Нет, так нельзя говорить, нельзя! — И мне приятно! — он тоже кланяется, — так вы с Юнги живете по соседству?.. — Да! — кивает, улыбаясь, — он был очень добр ко мне, когда мы только переехали — я ведь совсем этот город не знаю, а он мне здорово помог! — Да, в этом весь Мин Юнги! — улыбается, — он всегда здорово помогает… Мы с ним лучшие друзья, кстати, — Хосок хочет самого себя пихнуть: он не упадет до такой ревности, нет! Он же не станет вести себя, как последний придурок! Он же не будет заниматься такой ерундой! — мы с ним с самого детства вместе, — продолжает зачем-то он, — как-то так с детства пошло, что куда он, туда и я! И наоборот…! Не разлей вода… — Круто, — девушка быстро кивает, но Хосок не может понять по ее лицу, поняла ли она хоть что-то, — о! — девушка быстро переключается, оглядывается за плечо парня и, чуть привставая на носочках, начинает махать, — Юнги! Мы здесь! Хосок не хочет оборачиваться, потому что боится. Боится увидеть в глазах своего друга такой же блеск, что и у Ким Осоки, когда она увидела Юнги. Боится увидеть, что потерял своего друга. Боится узнать, что потерял своего Юнги. Мин подлетает из-за спины, потряхивая прикрывшего глаза Хосока за плечо — появляется он жутко радостный и довольный: пересдавал физику и исправил свою оценку на высший бал — в этом году оценки крайне важны, у них ведь поступление впереди! — …У меня как раз спросили про радиоволны, а я эту тему вызубрил наизусть! Сез, а ты чего пересдавать не пошел? — потряхивает, — ты же тоже раньше шарил в физике? — Раньше — да, — отвечает сухо, скрещивая руки на груди — сам даже и не замечает, что начинает воротить нос от девушки, — сейчас мне физика не нужна. — Ладно, понял, понял… — закатывает глаза, приближаясь к уху. Хосок почти млеет, тает — ну вот чего он так близко? Чего он все время прикасается?.. Неужели он правда думает, что тот поцелуй и правда ничего для него не значил? Может, он специально его выводит? А… а, может, не такой уж он и гетеро?.. Хосок запрещает себе о таком мечтать, но в такие моменты это очень сложно. Очень сложно о таком не думать, когда Мин Юнги держит его за плечи, слегка обнимая из-за спины, и наклоняется к его уху: — Сези, — шепчет он, — ты меня после школы не жди, — дыхание парня ложится на шею — Хосок хочет извернуться так, чтобы оно вообще на него не попадало, — мы с Ос пойдем вместе домой — я ее провожу. Про те полшага помнишь? Ты был прав!***
January
— Он такой странный, — девушка сидит за столом, упираясь локтем: слова в учебнике перед ней все никак не складываются вместе, и смысл предложения теряется из раза в раз, — Хосок-то. — Сези? — Юнги сидит напротив, листая учебник. Их ноги под столом соприкасаются. В темной гостиной за спиной девушки тикают часы, отсчитывая время до конца их свидания — так они называют каждую свою встречу, пусть они на этом свидании занимаются только учебой и ничем более: оказывается, они с Осоки очень похожи во всем — в чувстве юмора, в мировоззрении, в предпочтениях… Иногда это Юнги даже удивляет: она как будто создана для него! …Иногда он думает, что она как Чон Хосок в юбке… — Ага, — девушка смотрит на него почти в упор, — что-то с ним не то, только не пойму что. Мин отодвигает книжку, смотрит на Ким, медленно выдыхая: он ведь не может раскрыть чужой секрет, так? Он ведь не может ей рассказать о Хосоке?.. Не может рассказать ей о том, что его лучший друг — гей? Это все еще кажется бредом сивой кобылы, это все еще как будто не с ним: сначала новости о том, что он — гей?.. Ладно, это половина беды, но… тот поцелуй? Его не должно было быть — Хосок не мог поцеловать, не спросив его — это, во-первых, а, во-вторых… Это все и правда можно было списать на случайность, на ошибку Хосока, на его желании изучить собственные границы. Простой интерес, так? Но тут иначе. Эти взгляды Хосока, это его навязчивое желание все время быть вместе, его внезапные идеи-фикс, его утомляющие просьбы «потусить только вдвоем, как раньше, без твоей девушки, мы же лучшие друзья!» Юнги потирает переносицу: кажется, Хосок все еще не верит в то, что… ему не нравятся парни — он все еще убежден, что его отношения с Осоки всего лишь ширма, прикрытие… ну бред же! Еще друг называется! Но сказать напрямую Мин боится почему-то… как будто это может обидеть Хосока. — Ты чего? — Осоки наклоняется через стол, кладет пальцы на его запястье, — может отдохнем? Экзамены не так уж и скоро, ты и так уже выучил все, что можно… — Отдохнуть с тобой — это всегда крутая идея, — он ухмыляется, пытаясь выбросить из головы все мешающиеся мысли — в основном, мысли о Хосоке. — Не знаю, что ты там удумал, но я еще не согласна! — наигранно сердится, вставая из-за стола, — но мне правда интересно, — садится на колени Юнги, когда тот чуть отодвигает стул из-за стола назад, — почему Хосок меня так не любит. Даже избегает меня. Иногда мне вообще кажется, что он меня ненавидит! — Хосок не способен на ненависть хоть к кому-то — это же Хосок! Он даже жуков боится, а перед походом на прививки трясется несколько дней, потому что иголок не переносит, — смеется, — у него самая невинная душа на всем белом свете! Просто он… просто, ну… — Он ревнует. — она констатирует, обвивая шею парня ручками, — ну, конечно! Вы же тусили, как настоящие свободные братаны, а потом бамс! Появилась я и все — конец прекрасному бромансу! — усмехается, — дружба — это важно, Юнги. Я бы такую, как я, тоже ненавидела — в порошок бы стерла! Ты уж не забывай его, а то он совсем какой-то отстраненный становится — я ведь помню его в начале года и сейчас, хотя прошло-то пять месяцев всего, — задумывается, — и все-таки он — странный. Что-то в нем… не знаю… «Он — гей, Осоки. Вот и все! Он — гей. Он — гей. Он — гей! Вот почему он тебе кажется странным — он ведь на тебя ни разу, как парень не посмотрел! Ему просто нравятся парни! Его возбуждают члены! А еще он меня поцеловал, Ос! Представляешь? Меня, его лучшего друга! Я с ним целовался. Но он сказал, что все это — фигня! Сказал, что просто из интереса сделал это! Но… я правда не знаю — все эти его поступки… Может, я накручиваю себя? Да, накручиваю. Так что да, все это странно». — Разве? Я и не замечал, Ос, — поднимает голову, находя ее глазки, — знаешь, что действительно очень странно? То, что я обсуждаю своего друга со своей девушкой в ее квартире, когда ее родителей нет дома и не будет еще пару часов, — парень приближается к ее расплывающимся в улыбке губам, — это очень странно, что я обсуждаю своего друга, пока моя девушка сидит на моих коленях и обнимает меня. Тебе не кажется, что мы немного не тем заняты, м? Рука его оказывается на бедре девушки — в этот раз она ее не убирает. — Только давай в этот раз ты не будешь впиваться мне в шею, м? Не хочу опять ходить в водолазках, — облизывая губы, она застывает у его губ, — Все вы, парни, одинаковые, да? — Да нет, Осоки, — льнет к губам, — не все парни одинаковые.***
На кухне головокружительные запахи от выпечки мамы. Хосок накладывает свежее печенье с шоколадной крошкой в тарелку, которую держит Юнги; парень нетерпеливо глядит на десерт в почти радостном предвкушении, подрагивая на месте: — Нельзя же так вкусно готовить! — Юнги восторженно восклицает, принюхиваясь, — иначе мне придется переехать жить к вам! — Мам, ты его слышала! — Хосок смеется, подталкивая Юнги в сторону своей комнаты, — тогда готовь все самое лучшее, что умеешь! Все, конечно, начинают смеяться — Хосоку смех этот дается труднее, чем остальным. Чонова комната завалена журналами, комиксами и горами одежды — сколько Юнги помнит, Хосок всегда так жил: в этом невероятном беспорядке он с удивительной точностью знает, что и где лежит — правильно говорят, гении властвуют над хаосом! — Короче, Хосок! — Мин начинает говорить, как только дверь за ними закрывается, — все случилось! — он еще раз смотрит на дверь, не замечая почти, что Хосок у нее так и замер, — дважды мы пытались и вот на третий раз все получилось! Кажется, Чон не может сделать и шагу — Юнги вообще не обращает на это внимания, начиная уминать печенье: — Это было странно, жесть! — вспоминает, — но и круто, знаешь, намного круче, чем когда ты сам с собой, — хихикает, — ей, вроде, тоже понравилось… — пожимает плечом, — не знаю, вроде ей было больно… совсем чуть-чуть. — Больно? — Чон, наконец, отходит от двери. Веди себя нормально, просто будь его другом — друзья в такой момент должны поддержать и подбодрить. Будь его другом сейчас! Сердце все равно гулко стучит внутри. Все равно хочется, чтобы его вырвало им же самим — вот бы выблевать себя и смыть в унитаз. Хочется закрыть уши и попросить Юнги уйти — он что, совсем не понимает?.. Зачем он это говорит? — Ну, да! — понижает голос, приподнимая брови, — у них там… все сложно устроено! Тебе это, наверное, и не пригодится даже, но ты прикинь!.. — подходит чуть ближе, совсем шепча, — у них, оказывается, три отверстия! — показывает три пальца, чтобы уж точно понятно было. — Чего! — застывает, — что…? В смысле… как? Я, получается, вообще в женщинах ничего не понимаю! — Да я сам в шоке…! — он опускается на кровать, продолжая жевать печенье — Хосок падает рядом, но есть не хочет: сейчас ни один кусок даже самого вкусного в мире блюда не полезет ему в глотку, — ну, короче, когда девушка — девственница, им может быть больно, когда, ты, ну, типа… проникаешь… и кровь может пойти! Но у Ос не было…! — Вы же с презиком, да? — он слабо поворачивает голову к нему. Убеждает себя: нет, этот вопрос он задает не потому что боится, что Осоки вдруг залетит, а Юнги станет отцом в свои семнадцать — это же тогда полная жопа будет! — Ну, конечно…! Надевать его, конечно, тоже жесть, как странно, я все боялся, что он порвется или слетит… — он чешет затылок, — слушай, Сези… — Если ты сейчас спросишь про гейский секс… — поднимает указательный палец почти угрожающе. — Да, я сейчас спрошу про гейский секс! — восклицает восторженно, даже немного в ладоши хлопает. — Я не знаю! — быстро выпаливает Хосок, перекручивая руки, — то есть… я… — сердечко быстро стучит, — я даже не думал об этом! Блин, Юнги! — отворачивается, чувствуя, как заливается краской, — такие вопросы задаешь…! — Ну, как же! Не думал он! Ага, сказочник, что еще расскажешь? — он смеется, приподнимаясь, потрясывая парня за плечо, — ты ведь тоже когда-нибудь, ну…! Ох, ну, конечно, думал — ему семнадцать! Проще выцепить все моменты, когда он об этом не думал…! Не думал о том, как целует парня и нежно прикасается к нему; о том, как тот, другой парень его обнимает и прижимает к себе; не думал о том, как чувствует прикосновения в тех самых местах; не думал о том, как дарит самого себя тому, кто к нему бережно и трепетно отнесется; не думал о том, как движется вместе с другим, не думал о том, как это — чувствовать член внутри себя или чувствовать свой член внутри другого. Не думал о тех словах, которые он бы обязательно сказал ему, не думал о тех самых сладких поцелуях. Не думал о том, что тот, другой парень — это Юнги. Каждый вечер не думал. — Там ведь тоже, наверное, может быть… больно? — не отстает Мин, — это ведь вообще…! Так странно! Как это может быть приятно? — Ну вот кому-то и может быть приятно, — Хосок смахивает с плеча чужую руку, чуть отдаляясь, — не просто же так этим занимаются? — Прости, Сези, просто мне это не понятно, — размышляет, — трудно представить, что от того, что кто-то сует тебе член в задницу, может быть приятно… Это же задница! Она не для этого предназначена! — Блин, Юнги! — Хосок встает, обернуться не может — если он еще хоть что-нибудь скажет!.. — Давай сменим тему, а? Не можешь представить — ну, ладно! Тебе и не нужно! Мне… мне неприятно такое слушать. Юнги смыкает губы: возможно, он и правда немного перешел границы — ему просто хотелось, чтобы их общение было, как и раньше — раньше ведь они и не о таком болтали!.. Он просто хотел сделать вид, что ничего не изменилось — видимо, изменилось. Хосок всегда был геем, ведь не должно было все меняться? Что тогда?.. — Сези, — Юнги прикусывает губу, переплетая пальцы, — тогда, когда ты меня поцеловал… это ведь… просто так было, да? «Я ведь тебе не нравлюсь в самом деле?» — вот, какой настоящий вопрос — это Хосок понимает: видит по взволнованному взгляду друга, по застывшему вопросу на губах. Но к этому Чон был готов: — Ну, конечно, — быстро отвечает он, скрещивая руки, — ты — мой лучший друг, ты не нравишься мне, как… как парень. Тот поцелуй… мы ведь еще тогда решили, что это просто… из интереса. Фигня! Сто процентов! Ему даже не приходится врать, ведь эти слова — правда. Гораздо хуже то, что Юнги ему правда не нравится — он влюблен в него.***
February
Снег скрипит под ботинками, когда Хосок торопится домой: зиму он вообще-то просто обожает, но сегодня как-то слишком холодно, даже нос щиплет, но кто-то отчаянно хватает его за рюкзак сзади и останавливает: — Чон, мать твою! — Пак почти кричит, вынуждая Хосока снять наушники, — алё, прием, как слышно? — Прием, слышу супер чётко! — Хосок оборачивается, — без каких либо помех! Че такое, Чимин? — Ты меня ещё спрашиваешь? — он хмурится, выпуская лямку рюкзака, — ходишь серее тучи, вообще меня не слышишь! Ау-у-у! — Чимин машет перед глазами Хосока — тот только закатывает глаза, останавливая руку… …И, конечно, в этот самый момент он замечает их: они выходят из школы вместе, Юнги держит ее за руку, смеется — о чем он, интересно, с ней болтает? О лиге драконов? Об очередной бесполезной карточке, которая в новом выпуске попалась? Или…? О чем вообще можно болтать с девушкой?.. — Вот об этом я и говорю, Хосок! — Чимин снова привлекает внимание, — ты отключаешься каждую пару минут, вообще меня не слышишь? В облаках витаешь? — Прости, Чимин, — опускает взгляд, — все мысли о поступлении в универ, знаешь? — Ага, конечно, о поступлении, — он фыркает, — я просто хотел убедиться, что ты слышал о вечеринке и… и ты ведь придешь на нее? Уж о вечеринке-то он точно слышал, даже уже придумал оправдание, чтобы не идти на нее: в последнее время что-то совсем не хочется общаться с людьми — хочется сидеть в своей комнате и медленно разлагаться, зачитываясь фэнтези книжками и совсем не думая о том, как у него все дерьмово складывается — надо же! Влюбиться в лучшего друга, который с девчонкой мутит! Отврат! Долбанный геюга, ну вот не мог быть, как все? Не мог любить девчонок? Придурок! — Прие-е-ем! — тормошит Пак. — Да, я как раз хотел сказать… И все-таки, что он ей рассказывает? Какие шутки шутит? Что они по телику смотрят? С ней-то, наверняка, не посмотреть «Звездные Войны» или «Звездный Путь» — девчонки ж такое не любят обычно…! Им какие-нибудь мелодрамы подавай, да Санта-Барбару! А Юнги фантастику любит, очень любит! — …Подожди, ты же помнишь, что это в честь моей днюхи…? — вставляет Чимин как раз перед тем, как Хосок собирается отвязаться — естественно, он напрочь забыл об этом! Ну вот, он еще и друг ужасный! Если бы мог дать себе пощечин…! — …Как раз хотел сказать, — исправляется Хосок, — что приду, конечно! Сто процентов! — Чешет затылок, — ты думал, я совсем уже? — Ну да, проскочила такая мысль, — усмехается Чимин, отходя назад, — просто все по-взрослому будет! Родаков нет, но будет алкашка! И еще друзья из прошлой школы — они уже все прямо как настоящие взрослые, половина из них уже в универе учится! Прикинь, а? — он быстро оглядывается по сторонам, снова приближаясь, — если повезет, они притащат немного… ну, травки, — подмигивает. — Чего? — Расслабься, в Штатах она легальна! — хохочет, упирая руки в лямки своего рюкзака на спине, — И еще много где! А, значит, не опасна, да? Будем как хиппи! Боба Марли послушаем… и Queen, конечно, твоих! Будет весело!***
Запах у травки не то, чтобы приятный — будто скунсы навоняли: Хосоку не нравится, и он воротит нос, медленно потягивая пиво — ну вот и зачем он тут? Читал бы сейчас про Мерлина великого и короля Артура, а такие тусовки — не его. Чимин уже подвыпивший — ему весело; Хосоку тоже хочется почувствовать веселье — хочется почувствовать, что он тоже на такое способен, хочется впервые за долгое время ощутить, что он такой же, как и все, что нет у него страшного секрета, который никто-никто не должен знать. Но мысли он постоянно таскает за собой: а где Юнги? Он сейчас с Осоки? Чем они вдвоем заняты? А вдруг Юнги прямо сейчас понимает, что Осоки ему не нужна? Вдруг Юнги осознает, что он, как Хосок? Или вдруг он запрещает себе думать о том, что ему тоже нравятся парни? Вдруг он запрещает себе? Ну ведь Хосок чувствует, что Юнги — такой же! Не может же он так ошибаться! Просто Юнги трудно признаться в этом! Хосок забивается в угол со стаканом пива, осматривает небольшую комнату — тут много девчонок и… много парней. Симпатичных, даже красивых — на некоторых из них хочется смотреть дольше обычного, но… нельзя. Вдруг поймут неправильно? Точнее, вдруг поймут именно так, как есть на самом деле? Чон слышал много историй, когда кого-то избивали из-за ориентации. Это же странно, разве нет? Делает глоток и с глотком этим проглатывает горькое понимание того, что он тут — лишний; может, это на самом деле и не так вовсе, но ощущения именно такие — с девчонками он общаться не хочет, с парнями не может: вдруг все поймут? Да и не хочет он, если этот парень — не Мин Юнги. Везде этот Мин Юнги, куда ни глянь, везде! Выпивает пиво до дна залпом, и когда приятные покалывающие ощущения расползаются по телу, думает о том, что, может быть, эта вечеринка и не такой уж и мрак, если напиться до беспамятства и, наконец, отдохнуть от собственных мыслей. Он пробирается к столику за еще одной банкой, как вдруг попадает в цепкие объятия Чимина — и вырваться хочется, и остаться в них: случайно почувствовать то, о чем он даже может и не мечтать — мерзко, что он использует Чимина в таких целях, но отдалиться не может. — Мой друг! — улыбается Пак, продолжая обнимать за плечи, — мой друг Хосок, ребята! — парень поднимает его руку, размахивая ей — когда присутствующие глядят на них, Хосок вдруг смущается, заливается краской: — Чимин, да, хватит! — прыскает смущенно улыбаясь, прикрывая лицо рукой, но Чимин не отстает: — Мой друг любит Queen! Врубите кто-нибудь Queen для моего друга! — Только не Богемскую Рапсодию, я ее сейчас не выдержу! — смеется Хосок, а потом слышит такие знакомые мотивы, от которых сердце впервые за долгое время забывает о том, что нужно болеть и страдать. …Radio Gaga! Почти что сразу хочется танцевать — то ли от пива, то ли от того, что действительно становится весело: вспоминаются сладкие летние дни до того самого момента— до того июньского признания Юнги — вспоминает, как все тогда было легко и просто: лучезарное солнышко, сочная листва на деревьях, вкусный летний воздух и так много света и надежды впереди! Ох, неужели за этот неполный год он так вырос? А ведь тогда он танцевать любил, петь! Куда оно все делось? Куда вдруг делся он, настоящий Чон Хосок? Который любил кривляться перед зеркалом и подпевать всем известным песням? Который любил рисовать, хотя ни черта не умел, который любил собирать карточки, который любил пялиться на скейтеров — и не потому что скейтеры — это парни, а потому что скейтеры сами по себе крутые. Чем он вообще был занят всю эту осень и зиму? Мерзкой жалостью к себе? Самому-то не противно?.. Люди в комнате подхватывают мотивы, хлопают, напевая несложный припев — Хосок танцует рядом с Чимином, подпевает и вдруг впервые за долгое время чувствует, что… все у него все еще впереди! Он переживет это все! Юнги верно сказал — это все дурость, это все пройдет! Обязательно! Ну, кто не влюблялся по глупости? Все ведь проходили, все переживали! Становится вдруг веселее, жарче, пьянее и… в какой-то момент все пространство в комнате заканчивается и уменьшается до размеров объятий: кто-то на него напрыгивает из-за спины. Все мысли смывает воронкой, потому что он сразу понимает, кто это; потому что с появлением этого кое-кого все мысли вдруг крошатся в стекольный порошок и расходятся по швам: все упирается в Мин Юнги, который танцует, потряхивая его за плечи. Осоки вскоре появляется перед Хосоком — еще покрасневшая от мороза на улице, но уже веселая и, безусловно, счастливая: уж конечно, она намного счастливее его — она ведь с Юнги. — Веселишься, Сези? — кричит Юнги на ухо, продолжая придерживать за плечо. — Сто процентов! — хохочет Хосок. …Хохочет и хочет удавить себя, ведь комната сейчас размером с объятие Юнги. — Ладно! Мы с Ос сейчас выпьем и вернемся к вашей тусовке! — кричит он прямо на ухо. Кричит и не понимает, что каждый звук, ложащийся на ухо Хосока поджигает его, мурашками проходится по расслабленному быстро пьянеющему телу парня, он совсем не понимает, совсем! Чон прекращает танцевать в тот самый момент, когда Юнги с Осоки отходят к столу с напитками, сам отстраняется назад к стене — вот бы слиться с ней, вот бы превратиться в пустой угол, вот бы стать шкафом — тогда ведь можно ничего не чувствовать! — Любишь Фредди? — чужой голос почти вытаскивает Чона из мыслей, он только небрежно отмахивается: — Да, люблю, — всматривается он в макушки перед собой и видит… …Видит, как Юнги притягивает ее. Как целует ее. Как улыбается, глядя в ее глаза. Он видит самое худшее из всего, что он мог увидеть — он видит, что Мин Юнги влюблен. — Он же гомиком был. Чон Хосок медленно поворачивает голову — высокий парень перед ним точно уже студент: он смотрит сверху вниз даже слишком уверенно, жуя резинку, проводя потом рукой по черным волосам. Парень понимает, что тот выжидает его реакцию. Проверяет. — И что с того? — Хосок щурится, присматриваясь, — это ведь ничего не значит. Для меня он все равно великий. Парень вдруг делает шаг вперед, и Хосок чувствует резкий запах одеколона — пахнет совсем, как… как мужчина: — Меня зовут Уджи, — улыбается он, наклоняясь к уху и протягивая руку для приветствия, — я притащил немного травки, так, для настроения, — склоняет голову, — если захочешь, я буду в туалете. Уджи уходит из гостинной, Хосок провожает его одним взглядом, сам остается в комнате, чувствуя, что еще немного, и он сорвется… зачем? Для чего? Интерес? Он ведь догадывается, что может произойти… он ведь знает… Он переводит взгляд, пытаясь среди толпы отыскать Юнги — если его лучший друг сейчас будет здесь, то, возможно, он остановит его дурацкие ноги и приколотит к месту рядом с собой; если его друг решит с ним немного поболтать, то Хосок не пойдет туда, где могут начаться неприятности; если его лучший друг… Он находит их взглядом — они с Осоки уже на диване, пальцы их переплетены: Юнги видит только ее и никого больше. Юнги даже… не замечает его, Хосока: он стоит у стены в одиночестве, но вот внутри него что-то разрезается на части — так больно, как будто кто-то там проходится пилой, расчленяя его и раскладывая по косточкам. Почему, почему все так?.. Как бы… не чувствовать все это? Как бы от этого избавиться? Как бы перестать быть влюбленным в своего лучшего друга, как перестать представлять себя на месте Осоки? Как перестать думать о его губах, которые бы опускались на его шею, как перестать думать о его руках, которые бы лежали на его обнаженных плечах? Как перестать думать о его пальцах, о его волосах, о его голосе? Как перестать ждать его слов, его внимания, его компании? Как перестать нуждаться в нем, чтобы существовать? Выдыхая, Хосок идет в туалет, где его должен ждать Уджи.***
— Чел, так ты много что ли бухнул? — Хосока треплют за плечо, когда он упирается лбом в кафельную плитку: сердце сейчас выйдет через горло, в глазах только мушки, а вместо мира вокруг перекрученное содержимое стиральной машинки, — трава-то с приколом была… — у него ощущение, что обращаются вообще не к нему — чужой голос летит в пространство, застревает в чужом смехе и долетает до Хосока с опозданием. — А он не откинется? — голос двоится, троится, звучит со странным эхом. Парень не может рассмотреть лица людей вокруг — они все незнакомцы, старше его на пару лет: как он тут оказался, зачем пошел за тем парнем, чего тут найти хотел? — Да нет, — кто-то фыркает — это, кажется, и есть Уджи, — это же все равно травка, я просто обмакнул обертку в кислоту — двойной кайф, но от этого никто еще не откидывался… — Так он же набуханный, нет? Хосок пытается пошевелиться — тело как будто резиновое, ноги ватные: надо бы кинуть свое тело на кровать и поспать… Еще лучше выйти на воздух — там точно станет лучше! Почти на ощупь он пытается идти к двери на звуки музыки — нужно найти Чимина и сказать, что все как-то очень плохо!.. Но ноги не шевелятся. В туалете накурено, и каждый вдох кислотного дыма давит на сердце: уйти он не может.***
— Я пойду поищу его, — Юнги наклоняется к уху развеселившейся Осоки, которая держит стаканчик с пивом, — не нравится мне тот парень, с которым он в толчок ушел. — Ты думаешь, что-то может произойти? — он задумывается, но выпускает её руку, — хотя все мы дров можем наломать, да? Я тут подожду, Юн. Не то, чтобы он следил за Хосоком — посмотрел на него в тот самый момент, когда тот отправился к туалету, за дверьми которого постоянно пропадают люди: он догадывается, что там происходит — все понятно по въедливому запаху. Чего ему там понадобилось?.. Дверь не заперта, внутри горстка студентов, но Хосока видно сразу — прижатый к стенке, бледный, он стоит чуть дальше прочих, повернутый к ним спиной, держащий руки на животе — ох, ну не опоили же они его? — Сези! — парень почти забегает внутрь, подхватывая Чона под руки, — что они с тобой сделали?! — Чел, он вообще-то сам накурился! — смеются позади, — дай покайфовать пацану! — Юнги…! — Хосок слабо цепляется за плечи Мина, ноги почти не держат, — мне бы на улицу… воздухом… подышать. Юнги несколько секунд смотрит на его белое обескровленное тело и почти черные стеклянные глаза, подхватывает потом за поясницу, перекидывая одну его руку на плечо; вместе они идут к дверям, но Юнги напоследок злобно оборачивается — мог бы, каждому по морде бы дал! — Вы же видели, что ему плохо стало! — ругается Юнги, — совсем уже?.. Хоть бы наружу вывели, тут же дышать нечем! — Скажи спасибо, что мы денег с него не взяли! — пьяно улюлюкают. — Юнги, это я… я… сам… — Чон похлопывает Мина по груди, когда они оказываются в коридоре. — Придурки они все какие-то, Сез! Ты чего туда полез-то, а? — Хосок пожимает плечом, не отвечает, — может, тебе воды, м? — Только бы воздуха свежего — я в себя сразу приду, Юн. Сто процентов! На улице Хосок несколько минут безмолвно дышит, не замечает мороза, не замечает, что Юнги дрожит от зимнего ветра; Хосок опирается руками в колени: мир ходуном ходит — он и пьяный, и накуренный, и… да, что хуже всего — он все еще влюбленный: Юнги пришел, чтобы помочь ему! Чтобы вывести его! Потому что он небезразличен Юнги! Потому что все его взгляды, все прикосновения, все слова — все это имеет значение! Потому что Юнги только притворяется, что ему нравится Осоки — это же ясно как день! — Давай, Сез, — Юнги сжимает его плечо, — дыши, приходи в себя. Он что-то сказал? Хосок не слышит — только чувствует руку на своем плече; руку, которая сжимает, несильно массирует, почти поглаживает. Выдыхая, Хосок кладет на его пальцы свою руку, выпрямляется, находя глаза того, кто и не думает покидать его мысли: — Юнги, спасибо, — тихо начинает он, делая шаг ближе, — спасибо… чтобы я без тебя делал, а? — Ты совсем пьяный, да? — хохоча, Мин вглядывается в лицо друга, — много выпил? Накурили? И, я надеюсь, тебе не нужно объяснять весь вред наркотиков?.. — Чтоб я без тебя делал, Юнги? — Хосок не слышал того, что Юнги только что сказал — он слышал собственные мысли, которые не прекращают кричать, что… Юнги такой же как и он, что Юнги тоже нравятся парни! Юнги ведь всегда так смотрит, так прикасается! Он хочет касаться, он хочет быть рядом! Он просто боится сказать это, боится признать! — Я бы не жил без тебя, Юнги! — он продолжает, хотя язык заплетается — мир вокруг начинает кружить во все стороны — удивительно, как он еще не упал, — Юнги, я!.. — Сез… ты… чего? — Мин хочет сделать шаг назад, но Хосок перехватывает его руку, сжимает пальцы: — Ты просто признайся, Юнги, — начинает лепетать, приближаясь к лицу, — ты признайся просто, признайся!.. — Признаться в чем, Сези? — не понимает — или делает вид, что не понимает. — Просто скажи это!.. — с силой сжимает пальцы, — ничего страшного в этом нет, просто… просто скажи! Признайся! Просто скажи, что я тоже тебе нравлюсь! Я ведь с ума схожу, пока ты боишься признаться! — Хосок! — Юнги не выдерживает, вырывает пальцы из чужих рук, — мне не в чем признаваться! Чего ты от меня добиваешься? Что я должен тебе сказать? Как резко сорвать лейкопластырь с раны — Хосока бьет пощечиной: даже пьяный и накуренный он понимает, что Юнги его отшивает. — Ох, Юнги! — парень с силой шлепает себя по лицу, закрывает глаза, — я кретин! Придурок. Долбаеб! — Что? Не говори так! — Мин порывается приблизиться, но Хосок выставляет руку вперед: — Меня щас… Хосок резко отходит назад, бежит к ближайшему сугробу: почти сразу его скручивает и рвет, в уголочках глаз собираются слезы — он жалеет только, что не может выблевать самого себя, не может выблевать собственные чувства, которые душат его, которые только мешают ему жить — тупые паразиты! Дурацкое дерьмище! Полная срань! — Сези, Сези… — Юнги быстро оказывается рядом, снова похлопывает по плечу, — ну и чего ты так набухался, а? Хотел тебя забыть, Юнги. Хотя бы на время Не получилось.***
Он знает, на что идет, но все равно потряхивает: здесь, у университетского кампуса, ему кажется, что он — белая ворона. В общем-то, как и везде. Студенты разбредаются после пар — Хосок стоит на центральной аллее, неловко сжимая лямку рюкзака, который держит в руках перед собой, вглядывается в толпу: он пытается не замечать заинтересованных взглядов, которые не понимают, что тут мог забыть школьник. Безмолвные вопросы он игнорирует — ему теперь нужно учиться многое игнорировать. Свои чувства. Свое желание открыто смотреть на парней и касаться их. Игнорировать вопросы окружающих о том, когда он, наконец, заведёт себе девушку. Игнорировать чужие взгляды на себе, когда он надевает яркий платок на шею. Уджи видно сразу, он как будто выделяется из толпы: может быть, это его рост, а, может быть, и… кое-что другое. Парень целенаправленно подходит к Хосоку и, ухмыляясь, застывает прямо напротив него: — Школьник, ты что ли? — улыбается, рассматривая младшего, — чего забыл тут? Еще покайфовать хочешь? — Ну… типа того, — сглатывая, он поднимает подбородок, всматривается в лицо старшего: он ведь красивый — густые брови, темные глаза, легкая щетина… Прямо модель! — Ты же знаешь, что это не бесплатно? — он опускает голос ниже, — пойдем-ка, отсюда, не хватало, чтоб меня еще в компании школьника увидели… — Имеешь что-то против школьников? — он начинает идти рядом, все еще цепко хватаясь за лямку рюкзака, как за спасательный круг, — и вообще… может, я… я про… про другое говорю. Не про травку, — задерживает взгляд на парне. Да, ему нужно научиться многое игнорировать, но некоторые вещи не в его власти — например то, что он чувствует к лучшему другу. И, чтобы сохранить дружбу, нужно пойти на некоторые меры. — А о чем же? — замедляет шаг Уджи, — красивый шарф, — парень почти тянет к нему руку, но, будто опомнившись, одергивает пальцы. — Не понятно, да? — сглатывая, Хосок останавливается, оглядываясь вокруг: в парке, чуть вдали от учебного корпуса, не видно никого из студентов — только случайные прохожие и пожилые с тросточками, подкармливающие голубей, — я такой же, как ты. Это обжигает — рассказывать свою тайну едва знакомому человеку… Но если такова цена дружбы с Юнги — он ее заплатит. — Это какой же? — специально играется — Хосок это видит по его лукавой улыбке и взгляду, который вдруг начинает сверкать. — Я — гомик. Ты — тоже, — буркает быстро. — С чего ты решил это, а? — продолжает игриво увиливать, но это только злит Чона, — у меня, как видишь, нет такого же симпатичного шарфика, что и у тебя, — посмеивается. — Сверхспособность открылась, знаешь, — огрызается почти, неосознанно прикасаясь к шарфику, — теперь и про меня комиксы можно писать: из способностей желание трогать члены и супер-зрением выявлять, кто не прочь давать их потрогать, — выдыхает нервно, — мне и так фигово, хватит вот этого всего, а, — закатывает глаза, указывая на него руками, — я просто не знаю, что мне уже делать, я просто… с ума схожу, хоть из окна прыгай…! Уджи вдруг перестает насмехаться над ним — похлопывает по плечу, становясь серьезным: — Да понял я тебя, школьник, понял. Поначалу это всегда фигово, особенно, если друзьям не можешь рассказать. Вообще-то, тут Хосоку повезло — Юнги он как раз-таки рассказал о своей ориентации, а тот абсолютно спокойно его принял… жаль только, не может рассказать ему вообще все — что он, например, действительно хочет сделать. Не может рассказать, какие сны ему снятся и почему он просыпается с мокрыми трусами. Не может рассказать, кого представляет, когда тянет руку в свои штаны. Не может рассказать, что в раздевалке после физры держится от него подальше, потому что именно он — причина всех его бед. — Пойдем-ка ко мне, школьник, холодно пиздец, — парень шмыгает носом, — я один живу.***
— Привыкай к тому, что жить ты как все, не будешь. На тебе ярлык — ты гей. От этого не убежать. И, кстати, общество тебя ненавидит за то, что ты любишь члены, а не вагины. Охуенно живем, правда? Уджи падает на диван, затягиваясь очередным косяком, пока Хосок быстро осматривает его бедно обставленную квартиру — пахнет тут… странно. На полу выцветший местами линолеум, в коридоре отклеенные обои; грязная посуда на столе, обертки от полуфабрикатов, переполненные пепельницы и пустые бутылки в углу… И зачем он сюда пришел, что он тут ищет?.. Может, сбежать, пока не поздно?.. — Иди-ка сюда, школьник, — подзывает Уджи, продолжая сидеть на диване. Хосок останавливается напротив него, наблюдая за тем, как Уджи приподнимается, держа косяк двумя пальцами: — Ты думаешь, я смогу тебе чем-то помочь? — парень едва щурится, выдыхая едкий дым через нос, — я не лечу гомосятину и никак не избавлю тебя от того, что ты чувствуешь к другим парням. — Так я и не прошу избавлять — это же неизлечимо, нет? — Хосок почти нервно смеется, прикусывает губу, — но, может, я хочу… Ты можешь меня поцеловать? Это, кажется, даже удивляет Уджи — он вопросительно поднимает брови, усмехается: — Хочешь понять, пройдет это или нет, если пососешься с парнем? — Это не пройдет, я гей на сто процентов, блин! — шикает, — я хочу, чтобы кое-что другое прошло, ну! — Чон перехватывает его кисти, приближается, — или я теряю с тобой время, а? Мне уйти? — Ты меня удивляешь, школьник, — парень устраивает косяк меж губ, затягивается, — ты интереснее, чем казался. Мог бы вырвать его слова из ушей — сразу бы вырвал: не хочет он слушать эти его предположения, не хочет он слышать его голос, его мысли, он даже и прикасаться-то к нему не особо хочет, но вдруг… …это то самое лекарство от наваждения, которое преследует его по пятам? Вдруг — это единственный выход, чтобы перестать быть таким озабоченным и зацикленным? Вдруг в другом человеке он найдет то, что Юнги дать ему никак не может? Вдруг у него получится забыть о своих больных, дурацких, невыносимых чувствах к Юнги? Все, что он к нему чувствует, приносит только боль, так может их можно утопить в чем-то другом? И пусть оно не принесет сладости, пусть оно тоже окажется горьким — главное, перебить его чувства к Юнги. Только и всего. Уджи перехватывает его запястья, притягивает к себе — невольно Хосок садится на колени старшему, располагая ноги у его бедер, дрожащие руки кладет тому на плечи: студент приближает лицо, выдыхая дым — Хосок раскрывает рот, ловя его, проглатывая отраву. Когда заканчивается дым, начинаются губы Уджи. Уджи не ждет приглашения — он быстро впивается в хосоковы губы, едва задерживаясь на них, ожидая, когда Чон раскроет губы. Хосок только застывает, почти не дышит, и когда чувствует, что чужой язык пытается проникнуть в его рот, почти готов отпрянуть, но сильные руки Уджи, прижимающие его со спины, сделать этого не дают. Странное ощущение — чужой язык во рту. Очень странное ощущение — чужие пальцы на заднице, которые чуть сжимают ягодицы. Странное ощущение, когда почти незнакомый парень в прокуренной неприятной квартире напирает так, будто готов сожрать сейчас же — никакого такта, никакой нежности, никакого трепета. И до чего же странно и горько осознать, что это — и есть его первый настоящий поцелуй.***
May
Юнги стоит на краю крыши, глядя на город с высоты, вдыхая полной грудью — наконец длинная зима и холодная весна позади, и воздух опять пахнет летом и беззаботностью: это наверное, последнее лето из детства — они уже почти студенты; он снова глотает пиво, оборачиваясь — Хосок тихо лежит на расстеленном пледу на крыше, глядя на появляющиеся звезды. Так странно осознавать, что школа позади — выпускной уже на следующей неделе. Странно осознавать, что теперь они не будут сидеть за соседними партами, перебрасываться глупыми записками, не будут бежать в столовку, чтобы успеть отхватить лучшие в мире пирожки, не будут зачитываться комиксами на переменах. Там, впереди, кажется маячит взрослая жизнь. Детство остается где-то в стенах школы и, возможно, на этой самой крыше — все теперь иначе будет: они поступили в разные универы. Юнги, задумавшись, садится на плед рядом, снова прикладывается к пиву — не спокойно как-то; за себя, за Хосока, который в последнее время начал все больше зависать со студентами… Но, может, оно и к лучшему? Будет легче привыкать к студенческой жизни? Он, наверное, должен радоваться, что у Хосока начинает что-то складываться. — Сези, — опускает взгляд на слишком тихого Чона, — ничего же не изменится? — сглатывает, — это все ведь не помешает нам? Ну, универ… мои отношения… твои, — неловко пожимает плечом, снова приглядываясь к уже едва заметному засосу на шее Хосока, — все ведь по-старому будет? Ну, наша дружба? — выдыхая, он ложится рядом с другом, который вдруг поворачивается к нему лицом, — помни, ты ведь нужен мне ради твоей четвертой отрицательной, — вспоминает их старую шутку. — Сто процентов, Юнги, я тебя без крови не оставлю, только тебе вряд ли она пригодится, — слабо улыбается, устраивая свою голову на локте, — через что только мы не проходили, а? — И не говори, — усмехается, — как мы в шестом классе чуть не подрались из-за карточки лиги темных рыцарей? — Я тебя тогда почти уделал! — Хосок прыскает, вспоминая, что тогда получил смачную затрещину — аж звездочки в глазах появились! — Вот именно — почти! — смеется Мин, — или когда ты на специальный показ «Звездных Войн» позвал не меня, а Чимина! Чимина! А он ведь всю трилогию думал, что Лея это потерянная сестра Хана Соло! Чимин не был достоин специального показа! Хосок беззвучно смеется, смыкая губы: может быть, когда-нибудь он и расскажет Юнги, что Чимина он тогда позвал, потому что был в панике — он тогда только-только начал осознавать, почему вдруг рядом с Мином ему так хорошо и спокойно. — Или… — продолжает Юнги хихикать, вспоминая, — или в прошлом августе, когда ты… — …Когда я поцеловал тебя? — улыбка исчезает с лица даже слишком быстро, — ты же сказал, что забыл об этом, но все время мне напоминаешь, — выдыхает, — Мне еще тысячу раз извиниться? Сто раз тебе говорил, что это — фигня фигней! — На дне рождении Чимина мне так не показалось, — собирает пальцы в замок, аккуратно глядя на Хосока, — это твое «ну признайся, ну признайся!..» — Я был пьян и накурен — я этого даже и не помню уже. Так что не переживай — это было ради интереса, да и я… и Уджи… ты же знаешь, — выдавливает из себя смех, но потом вдруг… задерживает взгляд на Юнги: он тоже повернулся набок и как будто смущенно покусывает губу… Нет, Хосок, ты не можешь допустить мысли, нет, Хосок, не надейся, убей в себе эту надежду — Юнги не нравятся парни! Тогда почему Юнги сейчас так взволнованно выглядит? Почему Юнги постоянно напоминает об этих случаях? После того, как сам он связался с Уджи, он стал крайне аккуратен, незаметен — он почти приструнил свои чувства, но… Юнги постоянно напоминает! И взгляд этот и…! — Юнги… — почти шепчет, медленно вдыхая, — ты… ты чего? Ты мне что-то сказать хочешь?.. — Ага, — кивает головой, привставая — Хосок поднимается тоже, — типа… Сез… Найти своего человека — это ведь сложно, и когда ты его находишь, ты сначала даже можешь и не понять, что он — твой. Что он для тебя. «Нет, Юнги, мне было легко, я сразу понял, что это — ты» — но Хосок не перебивает, продолжая терпеливо слушать парня, в глазах которого вдруг заметались звезды. — Так вот… я понял наконец-то, — пожимает плечом, опуская взгляд, — глупо, наверное, да…? — Ничего не глупо!.. — торопится вставить, но остается неподвижным, будто его приколотили, — это ведь, ну… чувства! В них иногда не просто разобраться! — Ага, я о том же! — согласно кивает, — так вот… я думаю, что… Осоки — та самая, — поджимает губы в тот же самый момент, когда что-то внутри Хосока умирает, — типа… ну? — снова смотрит на парня, — у тебя когда-нибудь было такое ощущение, что смотришь на человека, а видишь… всего себя, всю свою вселенную? «Юнги, вот прямо сейчас» — Мне кажется… — Юнги, продолжая, чешет затылок, — мне кажется, я по-настоящему люблю ее, — сглатывает, садится на плед, сцепляя руки в замок перед собой, — я ей правда не говорил этого еще, это же типа… ну… все меняет, да? Это не просто тусоваться друг с другом, это что-то да значит. Не думал, что влюбляться — так классно. Мне кажется, я вообще на все ради нее готов. Я хочу быть с ней типа… всегда. Хосок ложится обратно на плед — не может больше удерживать свое тело, не может найти силы, чтобы оставаться в горизонтальном положении: на грудь давит грузом, от которого он не избавится. Чтобы он ни делал. Пусть хоть еще тысячу раз поцелует Уджи, он никогда не перестанет представлять на его месте Юнги. — Я замуж ее хочу позвать, — вдруг выкатывает Юнги. По грузу на груди Хосока ударяют молотом — грудная клетка расходится в трещинах, уши как будто рвутся на лоскутки: вот бы он разом оглох и никогда бы подобного не слышал. — Тебе восемнадцать, ты не забыл? — пытается звучать как можно более непринужденно, даже посмеивается — вроде, получается неплохо. — Вот поэтому и не зову еще, — хохочет, оборачиваясь, — кошмар, Сези, я такая сопля влюбленная! Ужас! Вот даже сейчас с тобой не могу перестать думать о ней! Слушай, а у тебя с Уджи так же? Ну… я ведь не знаток гейских отношений. — Нет, Юнги, не так же, — парень прикрывает глаза, — мы, как минимум, еще не трахались! Юнги ложится на плед обратно, хватает Хосока за руку, переплетает их пальцы: — Ну вот видишь! — трясет он их руки над головами, — Значит, там серьезные чувства, если он тебя с февраля ждет! Три месяца без секса — сильно! — ухмыляется, — значит, уважает тебя и… и все такое. Хосок кивает, поджимая губы: там, между них застревают слова, о том, что он никогда не расскажет Юнги — что, например, все это время Уджи трахает других парней, которые ходят к нему за дозами; что, например, он и сам, кажется, подсел на травку; Хосок никогда не расскажет Юнги, что когда Уджи сует свой язык ему в глотку, он жмурит глаза, во всех деталях представляя другое лицо. Хосок знает, что если расскажет Юнги о своих чувствах, ничего, как раньше, уже не будет: его молчание — цена за дружбу с тем, за кого он без вопросов может отдать свое сердце. Оба поднимают взгляд к звездному небу, затихают, как затихает засыпающий город под ними: Юнги, кажется, и забыл, что держит Чона за руку; Хосок запоминает только это.***
June
Кулак липкий от крови — не понять уже, чья это кровь: его самого, бывших одноклассников или… Хосока. — Сези! Сези, блять! — ругается Юнги забегая за школьный угол, где все еще слышны звуки потасовки, шлепки и удары. Рубашка тоже вся в крови — после выпускного ее только выбрасывать; он быстро вытирает о нее руки, добирается до подворотни — Хосоку как раз в этот момент дают под дых коленом, и он болезненно скручивается. — А ну все идите нахуй, блять! Хосок! — Юнги отталкивает одноклассника от Чона, чье лицо уже залито кровью, — уйдите от него! Чуть пьяный галдеж одноклассников почти затихает, но они обступают их полукругом; у кого-то в руке почти пустая стеклянная бутылка — будет очень плохо, если умник попытается превратить ее в розочку и подарить им с Хосоком такой букет. — Он же пидор ебучий, че ты его защищаешь? — рыпается Рыжий, но Юнги и слова не дает сказать: — Съебали все отсюда, быстро! — огрызается он, подхватывая Чона, — Рыжий, забирай своих подсосов, а, отвалите от Хосока! — Так, может, ты и сам пидор, а? — подхватывает Флюк, разминая пальцы, — может, тебе тоже разочек въебать хорошенько, чтоб выбить эту дурь? Юнги, ты же ровный пацан! Че ты с ним водишься? Только если и сам пидорас! — Нет, нет, он не… — подает голос Хосок, повисая на руке Юнги, который хочет закрыть его рот: любое его слово может вывести на новую агрессию, — только к нему не лезьте… — Гляньте-ка, как защищает! — гогочут одноклассники, показывая на них пальцами, вновь приближаясь ближе, — так вы походу любовники! — Рыжий сплевывает, Флюк выхватывает бутылку у Джонвона; Юнги почти в страхе замирает, поверить не может — они же вместе столько лет учились вместе!.. Неужели все может вот так поменяться за считанные минуты? Неужели они и правда могут набить морду только из-за этого? — Признайтесь, ебались в нашем школьном толчке, а? Юнги почти трясется от страха: сначала он был зол, но теперь понял, что шансов у него не так уж и много — тут целая толпа и истекающий кровью Хосок! — Я сейчас ваши щенячьи уши вырежу, твари ебучие! Юнги оборачивается на грозный голос за спиной — Уджи стоит позади них с блестящим ножом в руке: на лице ненависть и отвращение к собравшимся школьникам. — Ну? — Уджи делает шаг вперед, и лицо его разукрашивается безумной улыбкой, — кто из вас, свиньи, готов сразу после школьной скамьи оказаться на каталке в больничке, а? А, может, и сразу в морге? Сократим ваш жизненный путь! — вид у него грозный, он трясет ножом перед лицом, — съебались быстро! Считаю до трех… раз… два… Парни разбегаются в разные стороны, и Юнги облегченно выдыхает, прижимая Хосока ближе к себе; этот вечер окончательно испорчен — просто хуже некуда! Ну вот зачем Хосок притащил с собой своего парня, с какого перепугу он подумал, что поцеловать его будет хорошей идеей? Совсем ебнулся?! — С…спасибо, Уджи. — Юнги кивает парню, убирающему нож. — Сделай с ним что-нибудь, — студент кивает в сторону Хосока, — я с ним возиться не буду, ну его нахуй. Уджи разворачивается на пятках, Юнги почти стонет от этого самого худшего расклада… стонет и обхватывает Хосока покрепче, чтобы незаметно отвести его в школьный туалет и смыть с его лица кровь.***
— Сез, ну ты даешь, блять! — Юнги снимает пиджак, бросает на пол школьного учительского туалета и запирает дверь на замок. Хосок вяло садится на длинную нишу, в которой расположены раковины, опирается о стенку позади себя, глубоко дыша, пока Юнги закатывает рукава окровавленной рубашки и отматывает туалетную бумагу. — О чем ты только думал? — Мин смачивает бумагу водой и подходит к закрывшему глаза парню, — ты целовался с ним, да? Поэтому они на тебя напали? — Юнги, блять… — тяжело выдыхает, — я же не вывел его в середину зала и не засосался с ним прилюдно? — открывает глаза, — он пришел… поздравить меня. Просто сказать, мол, молодец Хосок, поздравляю тебя с окончанием школы! Мы под лестницей были, в темноте, не было там никого… — массирует лоб. Юнги начинает аккуратно вытирать кровь с лица Хосока, когда тот бессильно опускает руки между своих ног и снова закрывает глаза. — Один невинный поцелуй в темноте, где не было людей. И что? — он задерживает дыхание, почти начиная плакать, — и что?! Я заслуживаю этого? Заслуживаю того, чтобы мое лицо расквасили?! — Нет, конечно, — Юнги застывает у лица Хосока, чуть склоняет свою голову, — но ведь тоже надо думать головой… где ты и что ты делаешь. — Если хочешь поддержать меня или успокоить, то это совсем не так делается. Ты что меня обвиняешь? — парень хочет отдалиться, — я не виноват, что они — тупые обезьяны! — Не виноват! — бросает мокрую кровавую бумажку в раковину, — но ведь нужно понимать, что люди такое не воспринимают нормально! Люди ненавидят гомиков! — Зачем ты мне это говоришь?! — отстраняется еще больше, отдаляя Юнги от себя руками, — будто я и без тебя не знаю! Люди ненавидят гомиков, но вот тебе почему-то нормально общаться со мной!.. Ты же не ненавидишь меня, почему все остальные так не могут?! Хосок спрыгивает с ниши, открывая кран — наспех он умывает лицо и глядит на себя в зеркало: нос и губа начинают припухать, под глазом уже разукрашивается фингал — просто прекрасно. Лучше бы Юнги не приходил на помощь — лучше бы его насмерть там запинали! — Потому что ты — мой друг, разве не понятно? — встает за спиной, глядя на парня в зеркало, — Мне без разницы, на кого у тебя там встает… — Юнги, блять! — Хосок вскидывает руками, глядит через отражение, — ты разве не понимаешь, что твои слова меня уничтожают?! Ты можешь так не говорить? — он оборачивается, почти взмаливается, — пожалуйста… я не могу такое слышать от тебя. — Но почему? — хмурится, — Сези…? Хосок отходит от раковин, поворачивается к нему спиной, начиная массировать переносицу: внутри каша с огромными комками его разломившегося сердца — он больше не вынесет, он больше не вынесет…! — Просто хочу сказать, что ты зря его поцеловал, вот и все, — тихо добавляет Юнги, подбрасывая сухих веток в разгорающееся пламя, — ничего бы этого тогда не было… А сейчас получается так, что выпускной испорчен. Осоки домой поехала… — Ну так иди к ней, иди к своей девушке, чего ты тут со мной забыл тогда?! — бросает грубо, — вот ты же можешь целовать Осоки?! — быстро оборачивается, — ты же можешь держать ее за руку, можешь обнимать ее?!.. А я — нет! Я не могу такого! — Это — другое, Сез, — закатывает глаза. …На кончике языка застывает: «Это другое, Сез. Мы же нормальные». — Это то же самое! — в два шага он настигает Мина, — я ведь тоже просто хочу любить! Я тоже… я тоже…! — Хосока трясет, и он хватает Юнги за запястья, — Юнги… — больно кусает губу, чувствуя, как слезы подбегают к глазам, — я ведь просто любить хочу. Вот и все. И нет никакой разницы. Да если бы я мог быть как все…! Почему меня ненавидят?.. Бьют за это?! — Потому что… — Юнги подбирает слова, — потому что ты… — Ты ведь не собираешься сказать сейчас, что… что тебе тоже противно от меня… — Хосока скручивает, пока по щекам бегут горячие слезы, — почему ты пытаешься найти обоснованную причину для того, чтобы ненавидеть меня? Почему ты вообще думаешь, что причина во мне?! Я ведь ничего такого не сделал! — Ты целовался с парнем прилюдно! — Юнги тоже повышает голос, не выдерживая: ну как Чон может не понимать, что есть некоторые вещи, которые нельзя показывать остальным? Как он может не понимать, что он не может кричать о своей любви к парням, как он не может просто… сидеть тихо в своей комнате и не высовывать носа?! Для его же безопасности! — Люди такого не понимают, Чон! — продолжает, — И я… и я не понимаю… этого всего, — он хочет отдалиться, — я ведь другой. Кто-то пытается зайти внутрь туалета — они даже не замечают стука и попыток проникнуть внутрь; там, снаружи, у кого-то все еще выпускной, который один несчастный гомик не успел испортить. Тут, в туалете, кажется, начинается взрослая жизнь — вот так сразу, с разбега. «Я ведь другой!» — Чону даже слышать это больно. — Юнги! — Хосок делает еще один шаг, не выпуская парня, — скажи, ты себя в этом убеждаешь или ты и правда другой? Скажи мне честно, ты отгоняешь от себя эти мысли? — потрясывает за плечи, — Ты просто не можешь признать или ты и правда… Юнги, — шмыгает носом, не замечая, что ревет, — скажи, ты правда… ты… я… — Я правда другой. Не такой, как ты, — голос его твердый, а вот внутри… смятение. Как будто весь воздух выкачали, а мысли теперь в голову просачиваются под тяжелым прессом: что, блять, происходит?! — Юнги, тебе нравятся парни? — больно сжимает предплечья, глядит прямо в глаза. Вопрос дает колючую пощечину. Вопрос злит. — Что за дурацкие вопросы ты мне задаешь? — рыпается назад, пока не влетает в стену позади себя — Хосок все еще не выпускает его, все еще держит его за руки, — что за бред!.. — Юнги…! Юнги! — дышит быстро, — Юнги, поцелуй меня, — Хосок почти воет, находя его пальцы — от слез ничего уже почти не видно, а из носа, кажется, опять идет кровь, — Юнги, поцелуй меня, пожалуйста, Юнги!.. — Я не могу, Хосок! Ты же знаешь, я не могу! — сглатывает, отстраняясь, пытаясь вырвать свои руки, пытаясь уйти, но Хосок не выпускает его, продолжает напирать, рыдая будто в самой настоящей истерике: — Ну, почему ты не можешь? Почему? Умоляю, поцелуй меня, Юнги!.. — Ты просишь о невозможном, Хосок! Ты думаешь, мой поцелуй все исправит, все расставит по местам, а я вдруг пойму, что я — гей? Я — не гей! — парень выпрямляется, качая головой, — ты разве не понимаешь?! Мне не нравятся парни! Мне нравятся девушки! Это все равно если я попрошу поцеловать тебя девушку! Я не хочу тебя целовать, я не хочу… этого всего! Ты совсем меня не слышишь?! Ты не хочешь в это верить?! Я не голубой, ты слышишь?! Почему ты продолжаешь убеждать себя, что я такой же, как и ты?! — Да потому что я люблю тебя, Юнги! — выпаливает он на одном дыхании, тут же отдаляясь. Юнги застывает на месте, прижимается к стене, вжимая ногти в ладони — по горлу будто провели холодным лезвием ножа и напоследок огрели по затылку; у Хосока в голове пустота, звенящее эхо, а в груди черная дыра, которая продолжает трескать ребра. — Я больше так не могу, я больше так не могу! — он дергает себя за волосы, разворачиваясь, — я не могу так больше, Юнги, я люблю тебя! По-настоящему люблю! — Хосок… ты что такое говоришь-то?.. — Юнги опускает взгляд, хватаясь за голову обеими руками, — это же бредятина!.. — Я не знаю, что с этим делать, я не могу не думать о тебе, я люблю тебя, — ударяет словами на одном дыхании, потом начиная рыдать, — я знаю, что ты не примешь мои чувства, но я так тоже больше не могу, — хватается за сердце, — я не могу так больше, Юнги! Никакой дружбы не получится, Юн, я все испортил, — прислоняет ладонь ко лбу, — но я не могу иначе, я не могу больше находиться рядом с тобой и знать, что я не могу к тебе прикоснуться. Это только моя проблема, я знаю! Это не твоя ответственность и не твоя вина… — Хос… — хочет сделать шаг вперед, но… но не может. Ноги не двигаются. — Но я не могу больше молчать, прости, — застывает на месте, — иначе выброшу себя из окна… — Хосок, но… но постой, ты ведь… ведь не можешь меня любить, — Юнги снова предпринимает попытку приблизиться, но Чон его останавливает: — Ты ничего не должен говорить, Юнги, — он качает головой, — прости, но я, кажется, не сдержу свое обещание дружить с тобой до самой старости — я не могу. Я не могу дружить с тем, кого я хочу целовать. Прости, если тебе от меня противно или мерзко. — Совсем нет! — качает головой, — просто я думаю, что ты ошибаешься… Насчет всего! Это ведь должно пройти! Это ведь… «Фигня» — почти говорит он, но вовремя прикусывает язык. — Юнги… год назад, когда я рассказал тебе, что мне парни нравятся — я ведь уже тогда тебя любил. — Н… нет, — он прижимается к стене, медленно опускаясь к полу… Да как же это все возможно! Почему все это происходит! Как это остановить, как отмотать время назад, как забыть все то, что Хосок тут рассказывает! Он не хочет этого знать, не хочет принимать участия в этом! Юнги просто хочет это забыть, хочет, чтобы все было как раньше! Вырвать бы сердце и сжечь бы его! — И тот поцелуй был не из интереса, а потому что мне казалось, что ты такой же, — добивает его Хосок, и Юнги окончательно садится на пол, опирая лоб о руку, — Прости. Я во многом перед тобой виноват. Я ужасный друг. Лучшее, что я могу… уйти, — шмыгает носом, голос его становится тише — Юнги страшно на него взглянуть, но он понимает, что тот… опустошен, — давай оставим нас самих и нашу дружбу в этой школе и на той гребаной крыше. Так будет лучше для всех. — Ты уже все решил, да? — качает головой, не веря в то, что слышит: неужели все заканчивается? Неужели все так легко сочится через пальцы?.. — Да тут нечего решать, Юнги! А что тут решать? — он качает головой, — меня не переделать, ничего у меня не пройдет, если я так и останусь рядом с тобой. Я так больше не могу — я не могу тебя видеть. Я больше не хочу тебя видеть. Если ты и правда мой друг, то ты должен понять. Пойми, что каждый раз, когда я вижу тебя… мне будет лучше, если я о тебе забуду, — Хосок, шмыгая, подходит к двери, — Юнги… — Хосок… Мин почти шепчет, ловя взгляд красных глаз на заплаканном лице — это его друг, это его Хосок, но он теперь… никогда не будет прежним. Во взгляде чернота, перемешанная с вымученной краснотой, на уставшем его лице единственное желание — поскорее уйти из этого туалета, из этой школы… уйти из жизни Юнги. Может, так и правда будет лучше? — Прощай, Юнги. Юнги не успевает сказать что-то еще. Дверь закрывается.Конец I акта
Примечания:
Спасибо за прочтение первой части!
Самое вкусное впереди :)
