Too Much Love Will Kill You

Act II

5 years later

'00s

September

      Горло немного саднит, ладошки обжигает от хлопков, но он не останавливается.       Он хочет всего. Сейчас. Больше.       Это состояние продлится еще пару часов, поэтому он отключает мозг, позволяя потокам музыки захлестнуть его с головой. Голос, звучащий со сцены, совсем на голос Фредди Меркьюри не похож, хоть и очень старается ему подражать — на это, в сущности, похер. В сущности, сейчас на многое похер: на голос солиста, на толпу танцующих людей у сцены, на жутко дорогое пиво в баре — когда один на один с музыкой, многое не требуется для существования.       Концертный зал небольшой, скорее похож на просторный ночной клуб, чем на полноценную площадку; Хосок танцует чуть вдали от сцены, где поменьше толпы. Кавер бэнд «Silver Spoon» выступает с программой, состоящей из песен Queen, а вот где находится Чон Хосок, он и сам не в силах сказать.       Спрессованное порошковое счастье уже растворилось до жидкого состояния и смешалось с его кровью — он танцует, подпевая, чуть разводя руками: в какой-то момент кажется, что его зовут по имени — это тоже херня. Разве можно сейчас отвлечься от музыки?

I'm a man with a one track mind

Человек неспроста живёт

So much to do in one life time (people do you hear me?)

Сколько порой — хлопот, забот… (люди, признаёте?)

Not a man for compromise

Я не тот, кто мечется,

and where's and why's and living lies

Стремясь порок принять и ложь.

So I'm living it all, yes I'm living it all

И всегда будет так, и всегда будет так,

And I'm giving it all, and I'm giving it all

      Гитарное соло лже-Брайана Мэя перекручивает через звуковую мясорубку, внутри которой мигают разные цвета стробоскопа — Хосок разводит руки, когда рифы выводят на вершину, на которой встречает вполне неплохая восходящая нота лже-тенора-Фредди: голос приятно скользит внутри парня, и он кивает головой.       Сердце увеличивается в размерах, в глазах пестрит, мысли вздымающейся дымкой мечутся внутри головы, ляпаясь в ядовитых цветах: хочется почувствовать много всего! Больше! Красочнее! Хочется вместить в него всё и проехаться на американских горках, где каждый новый вираж — это новое переживание, а резкий поворот — очередное чувство: все это и делает его живым, а живым он быть хочет как никогда прежде!       Пальцы его покалывает, истерический смех застревает в горле — такие моменты… может ради них и стоит жить? Вместить в себя все то, что не может уместить огромный мир, стать чьим-то солнцем, чьим-то приютом? Стать важным кому-то! Быть утешением, тихой гаванью или беспокойным порывом ветра? Он хочет всего! Так много всего!       …Но кое-что предусмотреть он не смог: нет, Чон, конечно знает, что на концерте могут облапать, но чтобы так? Да, он готов стать приютом для друзей, но не для незнакомца же на концерте?       Кто-то резко подбегает к нему, обхватывая за торс, прижимается — в конце-то концов, это даже не гей-бар, чтобы себя так вести?!       Хосок раскрывает глаза почти в то же мгновение, в чужие плечи он резко выставляет руки, которые встречаются с грубым кожзамом куртки, пытается отстраниться:       — Отвали-ка нахер! — шикает он, всматриваясь во вцепившегося в него парня…       …Странное чувство внутри. Закручивает, волнует, укачивает даже…       Это же…       — Сез! — улыбается тот, — Сези! Это же я!       То пощечина по лицу с размаху; то давно закопанные внутри себя воспоминания, на которые он уже установил надгробие, и финальная дата там — тот злосчастный вечер выпускного; это не просто голос — это привет из прошлого, в котором он каждый день хотел выйти из окна или причинить себе вред. То забытая темная боль, которую сверху он накрыл слепой надеждой на что-то светлое — хотя бы на что-то, неважно, что конкретно.       То — Мин Юнги, который когда-то сжимал его сердце, то заставляя биться, то заставляя застыть в забвении.       Прямо перед ним.       — Нифига себе! — он быстро качает головой, не веря глазам: Юнги почти и не изменился даже — все такой же бледный, тощий, разве что скулы еще острее стали, — мать твою, это ты?       — Вроде я! — Юнги улыбается, — я, блять! Пьяный! — он хохочет, одной рукой разминая лоб, потом снова продолжая сжимать его плечи, — смотрю в толпу — думаю, ты или не ты! Какого ж хрена? Пять лет прошло!       Пять лет. Пять долгих лет.       — Блять, Мин! — Хосок выдыхает, быстро смотрит по сторонам, — тут за углом бар есть — если откажешься, я тебя запру в местном толчке и никогда не выпущу! Слышишь, ты!       Юнги улыбается до десен, щеки закрывают его небольшие глаза, а Хосок все всматривается в него — да, немного пьяный, но это правда он, это Мин Юнги!       — От такого проклятья только карта высшей лиги драконов поможет! — шутит он.       Сердце Хосока колотится, застывает в горле: это и правда он.       Тот, кого он забыл.       И надеялся никогда больше не встретить.

***

      Хосок изменился, Юнги и впрямь его едва ли узнал: отросшие темно-русые волосы завиваются в кончиках, на одном ухе блестит плоская сережка; Юнги даже задумывается, пытаясь вспомнить, на каком именно ухе геи делают пирсинг, но мысли его быстро путаются, потому что он торопится разглядеть того всего и полностью: его лицо, его волосы, его шмотки…       Выпитый в том клубе алкоголь начинает его немного отпускать — он кинулся обнимать Хосока, потому что не мог докричаться до него, а потом как-то… все произошло само, он даже не успел взвесить все «за» и «против». Когда ты пьян, многие идеи кажутся охуительно удачными, а вот потом…       …Может нужно было сделать вид, что не заметил его? Может, нужно было попытаться внушить себе, что это — не он?       — Ему пива! — Хосок быстро переговаривается с барменом, с которым тот, похоже, в хороших отношениях, привставая на высоком барном стуле, — мне орешков! Тех, солененьких! И… что-то послаще… — думает, — Можешь налить газировку и ебнуть туда сиропа? Чтоб скулы свело!       — Ты не пьешь? — Юнги удивляется, мимолетом осматривая бар в стиле британских пабов: флажки, телефонная будка, неказистые кирпичи и россыпь британских флагов. Какой-то сюрреализм — Хосок! Вот он! Спустя столько времени, столько лет!.. После… после того самого выпускного.       Не особо хочется вспоминать причину, почему они разорвали отношения: избитый тогда Хосок в истерике признался в чувствах, рыдая, а Юнги ответил, что это всего лишь глупости, которые пройдут. Но ведь прошли же? Все же прошло, да?       Он вглядывается в лицо бывшего друга, пытаясь разыскать там смятение, смущение или… стыд? Но Хосок широко улыбается, протягивая Юнги большой стакан с пивом, потом берясь за свой бокал с чем-то желтым:       — Ну, за встречу! — тянется он к стакану Юнги, — да, я не пью! Сегодня не пью! — улыбается восторженно.       — Чего так, почему? — делает глоток.       — Ты серьезно будешь сейчас меня об этом спрашивать? — закатывает глаза, втягивая газировку через трубочку, — ну, как ты? Обалдеть, пять лет! — быстро хлопает по плечу, — ты и универ уж, наверное закончил? Как… как вообще все?       Юнги опускает взгляд, дергает плечом:       — Да все хорошо? — размышляет неторопливо, — то есть?.. Правда хорошо? — поднимает руку на свет, шевелит пальчиками, потом вглядываясь во взгляд напротив: как отреагирует? Как поведет себя? Что скажет?       — Ебать, так ты женат! — Хосок удивляется и даже восторженно начинает улыбаться, ставя бокал на барную стойку и складывая пальчики вместе — хлопая почти, — охуеешь! Осоки?       — Ага, — снова кивает и снова прикладывается к бокалу с пивом, — как по двадцать исполнилось, так… сыграли свадьбу, — усмехается, — прикинь! Свадьба! Не думал, что вообще когда-нибудь до такого дорасту, — ухмыляется, — но, знаешь… семейная жизнь — это круто. И, да, я уже закончил универ, работаю в приличном месте, а Осоки еще учится — хочет стать врачом.       Мин задерживает взгляд на своем безымянном пальце, проходится по очертаниям блестящего колечка: прошло столько лет, но кое-что осталось неизменным — Осоки неизменно была рядом с ним даже в темные моменты.       …Особенно то лето после выпускного — худший период его жизни, наверное. Первое лето без Хосока. Первое лето без его друга и с осознанием, что дружбу уже никак не возродить, не вернуть — нет, не после того, что Чон ему наговорил тогда, после того, как он признался в чувствах. Когда он вспоминает то лето, то помнит лишь бесконечно темные вечера и ночи у ноутбука в сериалах. Ничего не хотелось. Абсолютно. Осоки тогда здорово помогла.       — Так что да, Сез! — продолжает Юнги, оставляя неприятные воспоминания, — помогаю отцу в его адвокатской конторе, скоро уже сам начну вести дела. Ничего интересного, конечно, нет… — поднимает взгляд, — знаешь, типа разделы имущества, признание банкротства или бесконечная бумажная волокита, где нужно выяснить, что кто-то из соседей в какой-то год проебался и установил забор не там, где нужно. Но деньги хорошие.       — Так зашибись же! — Хосок весело подбадривает, — не пыльная работа, отличная зарплата… с восприятием можно поработать! — смеется, — представляй, что не соседей разводишь по разные стороны ринга, а делишь землевладения рыцарей-феодалов в Кромансии: не сможешь поделить, так они на драконах на сражение выйдут!       Юнги смеется: искренне, с надрывом, громко — как-то так вышло, что никто из его друзей не разделяет ни его интересов, ни чувства юмора… и что, что им уже по двадцать три? Это ведь еще самая молодость, с чего все вокруг него вдруг решили стать взрослыми и серьезными? Разве это не самый подходящий возраст, чтобы читать комиксы про драконьих рыцарей и собирать карточки? Разве семейная жизнь должна этому препятствовать? А жить-то тогда как?       Да, немного грустно, что никто из его друзей — не Чон Хосок.       — Сез, а ты?.. Ты как? — он снова отпивает пиво, снова глядит на Хосока и снова не может поверить, что вот он, перед ним.       Тот, о ком он так и не смог по-настоящему забыть — чувство вины ли… или?       — Да я… — опускает взгляд, — все путем! Типа, я нормально, сто процентов! — показывает большой палец, — универ я, правда, на втором курсе бросил — не мое. Будешь смеяться, но я походу нормальный такой художник… ну, как тебе сказать? Картины продаются время от времени — и ладно. Говорят, что-то в них есть, а мне на жизнь хватает — уже хорошо. Типа, знаешь? Сам по себе, завишу только от себя… — он берется за мочку уха, начиная массировать ее.       …Эту привычку Хосока Юнги знает: нервничает.       — А родители как? Как твоя мама? — улыбается, — все еще печет лучшие печеньки в мире?       — Если бы я знал! Мы ж… ну типа не общаемся, — сглатывает, — оказывается, им с отцом не нужен сын-гомик. Я так подозреваю, я им вообще особо и не нужен был, так что…       Взгляд Хосока застывает на месте и Юнги подозревает, куда именно он проваливается мыслями: такое даже трудно представить — чтобы самые родные и близкие отвернулись… из-за этого? Жалость — плохое чувство, это Юнги знает, но ничего поделать не может: ему жаль Хосока       — Ох… мне жаль, что так вышло, — слова звучат намного более скупо, но Юнги… не может свои чувства выразить как-то иначе.       — Да все нормально! — снова улыбается, — типа, реально! Путем! Сто процентов! Года три уж прошло, так что я почти забил — живу сам по себе. Ну, точнее, не сам по себе.       — Не один?.. У тебя кто-то… ты типа встречаешься? С парнем? — Мин аккуратно смотрит на парня напротив, пытается считать эмоции с его лица, но тот лишь снова улыбается, блестит глазками:       — А ты думал, мое гейство пройдет? — Хосок почти смеется, опуская голос, — нет, сейчас-то я не встречаюсь ни с кем, но мы с парой квиров снимаем квартиру тут недалеко: с ними весело жить, но не тогда, когда они начинают ссориться, а потом ожесточенно мириться, — хохочет, — иногда блять прямо за моим рабочим столом — ну что за люди!       — Ты… — Юнги подбирает слова, — вот… с одной стороны ты вроде изменился, а вроде ты все такой же Сези, — он выпрямляется, допивая, — ухо вон проколол…       Хосок радуется, что тот, наконец, обратил внимание; выпрямляется, убирая пряди волос за ухо.       — Нравится? — хвастается сережкой, показывая ее на свету, — мой руммейт ее и пробил — я тогда был пьяный в хлам, а я, если ты помнишь, вообще иголок не переношу, но вот… У меня не только мочка пробита, кстати… — опускает голос, а Юнги вдруг начинает мешкаться…       …Почему он такой странной интонацией это сказал, почему голос опустил, да еще и взглянул так… с намеком? Что он там себе еще проколол?..       — А… что еще?.. — округляет глаза, задумываясь.       — Ну член, конечно, я ж геюга-извращенец! — смеется, — господи, Юн, что с твоим лицом?.. Расслабься! Я все еще прежний Чон Хосок — это если ты вдруг мое имя забыл, — хохочет, — не пробивал я себе член, но вот соски…       Юнги, смеясь, откидывается на спинку сидения позади себя, чувствуя, как пиво заново пробирается в его сознание; тело расслабляется, и идея подбежать к Хосоку вновь не кажется такой уж дурацкой — он вдруг кое-что понял.       Кое-что важное.       — Говорю же, — Мин улыбается чуть позже, — ты изменился. Ты теперь… такой свободный. Я рад тебя таким видеть.       — Свободный? — Чон сводит брови, — тебе просто… кажется, наверное? Я умею производить неверное впечатление о себе, но если бы ты на самом деле знал, через какую хуйню я успел пройти…       На мгновение устанавливается тишина — самое мгновение — но Юнги вдруг понимает, что именно он должен ее нарушить и заговорить первым:       — Сез… — он вдруг становится серьезным, находит взгляд напротив, — так… может, я не против узнать? — выдыхает, подбирая слова, — в том смысле, что… я скучал по тебе, — поджимает губы, — мы всю жизнь бок-о-бок друг с другом, а сейчас притворяемся чужаками. Это не так ведь, — снова поднимает взгляд на парня, — ты не переставал быть моим другом — мне все казалось, что ты вот-вот и снова зайдешь в мою квартиру без стука, и мы опять несколько часов подряд будем болтать о комиксах, а потом пересматривать «Звездные Войны». Я к чему это клоню-то?.. Быть может, ты бы тоже был бы не против?..       — Снова стать друзьями? — Хосок опускается с высокого сидения, начиная затем опираться о него задом; он шмыгает носом и начинает ковырять свои пальцы, будто размышляя.       — Если, конечно… — осторожно продолжает, — я не хочу делать вид, что и того вечера после выпускного не было, я не хочу делать вид, что ты не сказал мне тех слов тогда — если тебе тяжело или ты не хочешь, я пойму…       В груди начинает метаться надежда: вдруг у Хосока все прошло? Но ведь это правда… все это такая глупость — не общаться из-за того, что Чону казалось, что у него чувства к нему!       — Ты тогда говорил, что все, что я к тебе чувствую — бредятина, — Хосок расплывается в улыбке, вспоминая, — я ведь тоже все помню. Я помню, что сказал тебе, что люблю тебя — это правда. Это факт. Так было.       Юнги прикусывает губу в нетерпении.       — Но и ты был отчасти прав, — выдыхает, — так было. Все проходит, а уж подростковые влюбленности особенно. Так что можешь выдохнуть, Юнги, те чувства в прошлом, — он цепляется за его взгляд, — Мне правда жаль, что из-за этого мы проебали так много лет и много времени вместе, мне правда жаль, что такая великая история дружбы запнулась о мой ебучий бугорок в штанах. Так что… если предложение в силе, — он протягивает руку, — то… я был бы правда рад, если мы снова… начнем тусоваться вместе. Дружить. У нас теперь другие жизни, но сами-то мы все те же, а?..       — Сез, — Юнги охотно сжимает руку в ответ, потряхивая ей, — мне тебя правда не хватало, друг.       Мин выдыхает с облегчением: если все прошло, значит, беспокоиться не о чем. Если у Хосока все прошло, значит, было не по-настоящему.       — Еще успею надоесть, — Хосок, хохоча, отстраняет руку, — но, бля, золотое правило номер один: лучше тебе меня не обнимать и все такое! Дружба дружбой, но парня у меня уже давно не было, это — обычная физиология! Я ж не могу врать тебе, что ты привлекательный парень? Мой член может все не так понять!       — Чон, отврат! — хохочет Мин, корчась и наблюдая, как тот начинает отходить.       — Ты еще отврата не знаешь, Мин! Я тебе такие приколы расскажу, охуеешь! — он толкает руки в карманы, — ладно, я в толчок на пару минут и вернусь. Ты ж никуда не денешься, пока я хожу отлить? А то вдруг передумаешь?..       Юнги застывает на месте, и улыбка на его лице медленно сползает.       Может, свалить было бы куда более удачной идеей.              Но он остается.

***

      Ебать. Это не сон был? Ему не приснилось? Это правда был он, Мин Юнги?       Голова раскалывается, когда он поднимается с постели: день омерзительно прекрасный и солнечный — такой, что хочется нахуй зашторить окна и не подниматься с постели. Мыча, Хосок вытягивается, пряча голову под подушку: может быть так он спрячется от появляющихся воспоминаний в голове?       — Вставай, задница, — Сокджин безмятежно раскрывает скрипящие двери, цокая на каблуках — одним глазом Хосок смотрит на парня, который еще не успел снять макияж после смены в гей-клубе, где танцует по выходным, — ты какого члена вчера учудил?       — Отвали, — парень сжимает подушку, сглатывает, пока голова продолжает гудеть, а парень в макияже гейши продолжает стоять над ним, словно мамочка, — вчера кое-что произошло. Стресс, все такое.       — Не Уджи хоть? — легонько шлепает по заднице.       — Ай! — подбирает ноги к груди, — не!       — Ну слава Богу, — Сокджин качает головой, — пусть эта мразь хотя бы кончик своего носа покажет, я ему вот эту шпильку так вставлю, что он никогда в жизни больше не сможет прямо ходить. Гниль ебучая.       — Расслабься, а? — парень поворачивается на спину, проводя пальцами по обнаженной груди и оставляя их у проколотых сосков, — он не такой уж и пидорас. Кто не косячит?       — Не могу поверить, что ты его защищаешь, — фыркает, возвращаясь к дверям, — ты хоть что-нибудь знаешь о самоуважении?       — Я начинаю узнавать о том, что не нужно тебе рассказывать всякие хуевины из моей жизни. Я в порядке, окей? — массирует виски, приподнимаясь, — вчера много всего намешалось, но там по большей части радостные чувства были, — выдыхает, — вчера… вчера словил чувство, что я — весь мир и что я могу быть приютом для всех, — фыркает со смехом, — прикинь?.. И еще…       Отчего-то не хочется рассказывать Сокджину о встрече с тем, кто вывел его на мысли о том, что он — стопроцентный гей. Отчего-то кажется, что если произнести его имя вслух, то он опять испарится на пять лет, а, может, и не вернется больше. Отчего-то хочется пока что сохранить это в тайне: его маленькая личная тайна.              — Блять, ну ты… — парень качает головой, — ладно, я спать, — зевает, — не шуми, а то пизды дам!.. И все-таки… ты бы поаккуратнее с этим всем, — оборачивается напоследок, обводя Чона взглядом, — мне кажется, ты вчера чуть на танцполе не выебал беднягу Чена.       Про эпизод с гей-баром «Прайм» не хочется рассказывать по определенной причине — стыдно. Стыдно, что после встречи с Юнги не рассчитал дозу нормально — потому и слетел с катушек. К счастью, когда Юнги уже ушел домой.

***

October

      — Это правда ты? — Осоки сжимает его руку, вглядываясь в лицо, — Чон Хосок, лучший друг моего мужа?       — Ну, грубо говоря, я так когда-то назывался, да! — Чон улыбается в ответ, несколько раз прикусывая губу и потрясывая головой.       Осоки стала старше, серьезнее; волосы остригла, но все равно красотка — больше всего Хосоку нравится россыпь веснушек на ее золотистой коже: можно держать пари, что Юнги любит зацеловывать ее нос — будь Хосок нормальным, он бы точно так и делал.       — Столько времени, Хосок! Как я рада снова тебя видеть, — она отходит к вешалке, снимая плащ, — Юнги так и не рассказал, почему вы поссорились, представляешь? Даже пришлось выйти за него замуж, а он все равно могила!..       — Такие очень ценятся в походах за драконьими когтями, — смеется, одергивая себя, — это из…       — …Из этого вашего комикса про рыцарей и драконов, я в курсе, — она улыбается, перебивая, а потом останавливаясь у зеркала, чтобы поправить волосы.       У Юнги и Осоки дома славно: небольшая однокомнатная квартирка на окраине города со старенькой мебелью все равно что их гнездышко — так по сути и есть. В спальне, которая еще и гостинная, которая еще и столовая, которая еще и кабинет, уютно: один уголок, рядом со стационарным компьютером, обклеен постерами лиги драконов, у окна стоят цветы — вот, значит, как выглядит жизнь обычных людей. Они живут в уютных квартирах, обставляют их, обживаются. Становятся постоянными покупателями в ближайших продуктовых и заводят себе постоянного парикмахера. Здороваются со всеми бабушками у подъезда, а на выходные ездят к родителям.       Все же Хосок с трудом представляет себя в таких условиях: уж куда привычнее жить в многокомнатной квартире вместе с драг-квин Сокджином, который щеголяет по коридорам на каблуках, и его парнем-иммигрантом по имени Эмиль, который бьет татушки и морды тех, кто ему не нравится. Куда привычнее просыпаться с отходняком посреди бардака и с недописанной картиной, чем хотя бы представить о том, чтобы проснуться… просто в объятиях любимого человека. Ну и дичь!       — Слава богу, он начнет доставать этим тебя, а не меня, — продолжает девушка, — я так и не выучила ранги, а уж о царствах и заикаться не хочу, только Кромансию и знаю! Мне хватает латыни на учебе!       — Ты врачом хочешь стать? — Хосок опирается о дверной косяк, наблюдая, как она снимает сапоги, чуть подергивая себя за ухо, — это очень круто, Ос!       …Почти осекается — раньше он ее никогда так не называл: раньше «Ос» ее называл только влюбленный до безумия Юнги… он же может так ее звать, да?       — Да, учусь и параллельно прохожу практику в местной больнице… я вообще-то хирургом хочу стать, но…       — Это же крутяк! В смысле, знаешь, я общаюсь со многими женщинами-феминистками, я немного секу в этом всем, — он склоняет голову, наматывая прядь на палец, — что типа! Ну, женщины часто становятся гинекологами или педиатрами, потому что считается, что это именно «женские» профессии, но ты молодец! Долой стереотипы! — чешет затылок, снова прикусывая губу, одергивая мочку уха, — типа, все получится, Ос!       — Да. Конечно, — она улыбается, на мгновение застывая, вглядываясь в него: Хосок даже дыхание затаивает, чувствуя, что его как будто сканируют рентгеновским лучом — у всех врачей такой взгляд или только у жен лучших друзей?.. — Пока Юнги мне помогает, мне кажется, я вообще могу весь мир покорить. Знаешь. Будто меня не остановить. Ни перед чем.       Звучит это как-то странно: Хосок только пожимает плечом, снова притягиваясь к проколотой мочке уха, обводя подушечками пальцев по очертанию сережки; устанавливается молчание, в котором самым красноречивым является взгляд Осоки — она его изучает? Проверяет? Что ей нужно?       Юнги, появившийся в коридоре со сковородой в руке, нарушает это странное напряжение:       — Осоки! — он подходит ближе, продолжая мешать что-то в посуде, потом вытирая руку о полотенце на плече, — не слышал, как ты вошла! — он быстро целует свою жену в щеку, снова отходя назад.              Хосок подходит ближе, неловко приобнимая девушку за плечо:             — Да, мы уже поздоровались! — радостно замечает он, — Осоки крутая!

***

      Юнги не замечает вкуса продуктов за ужином, потому что там больше слов и разговоров, чем еды: пять лет оказались не пропастью, но огромной ямой, через которую теперь нужно прокладывать мост и столько всего обсудить! Последние выпуски лиги драконов, новая компьютерная игра, которая вышла по этому комиксу, лимитные карточки! А новый эпизод «Звездных Войн»? Ну что за мидихлорианы, кто их вообще выдумал?! Это же нарушает всю логику прежних частей! А этот Джа-Джа Бинкс?! За что, за какие грехи?! К счастью, Хосок того же мнения — в противном случае, наверное, дружбу уже было бы не восстановить…       Но… почему Осоки так подозрительно на них смотрит? Почему хмурится? Почему совсем не улыбается на шутках, почему напряженно о чем-то размышляет? На мгновение становится даже холодно от осознания, что она может все знать, но… знать-то и нечего? Может, она уже и поняла, что Хосок — гей, какая ей разница? Не выгонит же она его?..       Когда Хосок проходит в гостинную, чтобы расположиться у телевизора, Осоки останавливает Юнги, прикрывая двери — Чону говорит, что они вместе приготовят чай.       Жена выглядит встревоженной: из-за этого в голове Юнги бегают самые разные мысли — что она может сказать? Что зря притащил домой того, кто ему в любви признавался? Кто целовал его? Так все в прошлом!       — Юнги, — понижает она голос, приближаясь, — Хосок… употребляет?       От сердца облегченно отлегает.       На время.       Когда он понимает суть вопроса.       — Что? — удивляется он, нахмуривается, — н… нет?…       Звучит неуверенно — это он и сам слышит.       — Юнги, я думаю, он употребляет, — понижает она голос еще тише, приближаясь, аккуратно кладя руки ему на грудь, — я думаю, он — наркоман. Серьезный такой.       В гостинной включается телевизор; на кухне слышно только бормотание ведущего за стенкой, звук закипающего чайника и строгое тиканье часов над плитой. Возможно, еще совсем немного слышно, как ускоряется сердце в груди Мин Юнги.       — С чего ты взяла? — фыркает, но аккуратно кладет руки на ее ладони, — это же Хосок!.. Мой друг!.. Он же… он же все такой же Хосок, обычный самый!       — Дорогой, ну ты же знаешь, что я часто в больнице бываю. Кого я там только не вижу, — выдыхает, — ты совсем не заметил, что?.. Прости, но я должна сказать. Ты его расширенные зрачки видел? Что он дергается постоянно? То мочку уха теребит, то волосы… Шмыгает носом. У наркоманов еще и аппетита нет практически — ты же сам его видел: кожа да кости! И не ел ничего… Хорошо бы его вены посмотреть…       — Осоки…       — Можешь мне не верить, — она отходит, — я хочу ошибаться. Правда хочу, но… но, знаешь, пожалуй, тебе пригодится знать, как оказать первую помощь в случае передозировки наркотиками. Займемся этим на выходных, — она проходит к полке с чашками и достает чайные пакетики.       Да, Осоки такая — постоянно рассчитывает все на два шага вперед, пусть этот шаг и никогда не происходит: Юнги уверен, что его жене только все показалось.

***

      Хосок вдыхает порошок с глянцевого журнала с полуобнаженными девушками, громко шмыгая, растирая нос, а потом откидываясь назад на продавленный диван. Упираясь в плечо к какому-то парню, который уже словил приход, он взглядом прилипает к огромной женской груди, но не чувствует ничего абсолютно. Какие-то мгновения отделяют его от экстаза, какая-то секунда, и он раскроет двери в другой мир: там почти не чувствуешь свое тело — только едва заметное покалывание — и совсем не слышишь своих мыслей.       Там совсем-совсем нет воспоминаний: ты — табула раса, ты чистый лист, который плывет по потокам переливающейся звездами Вселенной: быть может, ему там нравится даже больше. Может быть, намного больше. Может быть, он не хочет прощаться с тем миром.       Через мгновения гостинная съемной квартиры исчезнет, исчезнут собравшиеся тут друзья Сокджина и Эмиля, которые тоже курят и тоже принимают: им еще удается говорить друг с другом и смеяться, но вот Хосок почти всегда теряет дар речи, когда его накрывает.       Вселенная начинает говорить с ним яркими картинками, которые он потом воспроизводит на холсте; он засматривается в пустоту, лишь изредка слушая то, что еще связывает его с реальным миром — бьющееся сердце. Пока еще не было такого, чтобы он был на краю, хотя слышал, как многие не вернулись. Быть может, он бы тоже был не против. Может быть, он даже в один день будет стремиться к бесконечной нирване: разве это не идеальная смерть?       Но, нет, уходить он пока не собирается. Теперь появился новый смысл и новая надежда — он с какого-то хуя встретил ее на концерте кавер-группы «Silver Spoon»: он и не просил о ней и с радостью бы избавился. Но Вселенная зачем-то вновь их столкнула вместе.

***

November

      — Ты как-то неважно выглядишь, друг, — Хосок, шмыгая, чуть пододвигается, глядя в бледнеющее лицо Мин Юнги.       Он сидит за столиком рядом, вцепившись в бумажный стаканчик с кофе, к которому еще не притронулся: в кофейне дохера людей, поэтому Мин болезненно оглядывается вокруг — это же не паническая атака, нет? Тогда почему так трудно дышать, почему кажется, что он сейчас умрет?       — Йоу, Юнги, с тобой что? — Хосок быстро присаживается перед ним, ловит потерянный взгляд, видит губы, которые пытаются глотнуть воздуха, но ему никак не удается этого сделать, — черт, пиздец. Вдохни воздуха, Юнги!       Какой же стыд! Какой же ебучий стыд словить паничку в кафе прямо напротив Хосока! Блять!       Юнги пытается встать, но вместо этого получается только смазано схватить Чона за пальцы: сердце стучит уже в самых ушах, застревает в горле, и он с усилием начинает опираться о столик, прикрывая лицо — ебанный стыд, ебанный стыд! Как же все хуево!       Он делает глоток воздуха, но вместо спасения в нем, начинает тонуть; Хосок с усилием сжимает его плечо, глядит сверху вниз, заслоняя его от любопытных взглядов — что за хуйня-то, что с этим делать?       — Все нормально!.. — пальцы покалывает, к лицу приливает кровь: кажется, смерть отменяется, и он справляется, — сейчас пройдет!..       Проходит несколько минут прежде чем Юнги приходит в себя и быстро поднимается из-за столика, выбегая прямиком на улицу — курточка остается на вешалке, Хосок ее быстро стаскивает с собой. Зима в этом году не торопится — на улице почти тепло и сухо, но Мина трясет, когда он останавливается и начинает упирать руки в колени.       — Да еп твою мать, Мин! — Хосок нагоняет, — что это такое?       Его худощавая фигура останавливается в безлюдном переулке, который обмакнули в сумерки: его еще хорошо можно различить на фоне белых стен, но уже непонятно, что конкретно с ним происходит.       — Да так… одна хуйня, — выдыхает, выпрямляясь, а затем подходя к ближайшей стене, — панические атаки. Редко, но метко.       — С чего они у тебя? — хмурится, чуть склоняя голову.       — Блять, Сез, — он выдыхает, массируя виски, будто не слыша вопроса друга; лицо его становится серо-зеленым, на лбу появляется испарина, — какая же срань. Я же должен радоваться этому? Я же должен быть счастлив, Сез, — он хватается за пальцы Хосока, выдыхая, — блять. Осоки беременна. Три месяца как. Я отцом стану. Блять. Я сам ребенок ещё. Блять. Блять, блять!       Хосок вырывает собственные пальцы из чужих рук, встает к стене рядом; Юнги вновь наклоняется к земле и глубоко дышит — Чон пока молчит, похлопывая по его плечу: готов ли он был это услышать? Очевидно, более готов, чем сам Юнги.              Юнги понравилась девушка.             У Юнги появилась девушка.       Юнги влюбился в девушку.             Юнги женился.       Юнги станет отцом.       Хосок подготавливал себя к этим мыслям с августа середины 90-х.       Хосок пытался с ними смириться еще пять лет назад.       Хосок до последнего верил, что Юнги ответит ему взаимностью, но никогда не забывал готовить себя… к этому.       — Отлично, — тихо проговаривает Хосок, — наконец-то у тебя появится наследник, которому ты передашь все свои вонючие карточки лиги драконов. А то я уже за тебя переживать начал, честное слово! Такие богатства канули бы в лету!       Юнги бы мог рассердиться, мог бы разозлиться и сказать что-то злое — он должен был: разве такую ерунду говорят в такой момент? Разве про лигу драконов начинают говорить, когда человек только что справился с панической атакой? Но он начинает глупо и горько смеяться, прикрывая глаза ладонями — только Хосок мог подбодрить его так:       — Сезам, блять! — тихо смеется.       — Если родится мальчик, и ты не назовешь его Цезарем, нашей дружбе самый полный конец, Юн, это будет величайший твой проеб, — пихает в плечо, — жизнь не заканчивается. Только начинается, — ловит взгляд друга, — ты прикинь, как удивительно? Вы вдвоем сделали кое-что покруче, чем тот пророк из Сенестии, когда он остановил Амерлана Черного во второй эпохе лиги рыцарей драконов! А у вас настоящий бейбик! Новый человек, — выдыхает, — чего ты зассал?.. И пусть и придется немножко повзрослеть. Самую капельку. Чуть-чуть. Ты станешь отличным папой — сто процентов.              Юнги смотрит в глаза Хосока, выдыхая; он давно не испытывал теплого чувства благодарности, но оно вдруг начинает греть и успокаивать. Чон накидывает курточку на его плечи, и вместе они отходят от стены — Юнги проверяет свои ноги на пригодность, щупает сердце: паническая атака миновала и, вроде как, все жизненно важные функции сохранены.       Но все равно все хуево: эта беременность… проблемы на работе, давление отца, потерянность в жизни — ему трудно рассказать об этом Хосоку особенно после такого перерыва, но… но, кажется, скоро он сможет это сделать. Кажется, они скоро снова и впрямь станут прежними Юнги и Хосоком — теми, что были до августа середины 90-х.       Главное, чтобы подозрения Осоки насчет Хосока не подтвердились.       — Что бы я без тебя делал, а? — Юнги разминает шею, сглатывая, — просто все это… неожиданно. Я не из тех, кто планирует завести ребенка в двадцать три, — он смотрит на парня рядом.       — А я вообще детей не планирую, но кто знает, может, какой-нибудь из моих парней залетел от меня, а? Ходит щас пузатый, пиздец! — хохочет, — это… жизнь. Со всеми ее приколами, которые мы иногда не выкупаем.       — Красиво, ничего не скажешь, — усмехается, — последнее время… я вообще сам не свой. Спать не могу. Все думаю, что да как.       Хосок замедляет шаг, чувствуя, что Юнги смотрит на него. Чувствуя… как он смотрит на него.       Он выучил этот щенячий взгляд, он точно знает, из каких ингредиентов он состоит: там влажный блеск, там глубокая темнота, там отражается надежда — его, хосокова, надежда.       Он вспоминает ее, вспоминает ее вкус, ее цвет, то, как она ощущается внутри, будто пронизывая тебя с головы до ног, щекоча тебя в самые ненужные моменты, занимая собой все сердце, путая мысли.       Ничего хорошего в надежде нет, пока она идет рукой об руку с больной любовью, которая не может дать взаимный ответ.       Хосок смотрит в глаза Юнги, и надежда тоже раскрывает свои глаза после долгого сна: «А, может быть, он все-таки…»       Смять, скомкать, выбросить, забыть!       Хосок не дает себе ни малейшего шанса, чтобы даже задуматься, выпаливает быстро:       — Так… может, тебе нужно немного расслабиться? — начинает аккуратно он, понижая голос, — ну, знаешь… — опускает брови, — на один вечерок… отпустить все мысли и искупаться во вселенной, — улыбается аккуратно, — всякие разные способы есть. Каннабис, грибы или… таблетки. Легенькие. Так, чтобы выдохнуть.       — Ты… ты знаешь, где достать?       Невинный вопрос потерянного Юнги почти заставляет Хосока закатить глаза и рассмеяться:       — Юн, я все устрою, — он чуть толкает его плечом в плечо, — от одного раза ничего не будет, не переживай.

***

      Хосок быстро забегает на нужный этаж, останавливается у потрепанной двери, пряча руки в карманах джинсовки; Чон жует жвачку, лопает пузырь, дожидаясь ковыляющего Мина — он что, правда на это решился? Правда решил принять участие… в этом?       Ну. Разок-то можно.       — Только не удивляйся, когда увидишь, к кому мы пришли, — Чон снова надувает пузырь и снова лопает, — сразу скажу, да, мы с ним все-таки поебались. Ну, вдруг тебе интересно, а то ты, кажется, как-то спрашивал. Ну, лет пять назад, — усмехаясь, он прикусывает нижнюю губу, — и… он только кажется отбитым… он, на самом деле…       …Еще более отбитый. Этого Хосок не говорит.       Но все запасы Чона подошли к концу, а другой дилер пока не в городе: то ли скрывается, то ли уехал по делам — Хосок не уточнял; знал только, что рано или поздно, придется сюда вернуться, а сделать это вместе с Юнги не так страшно. Не так страшно оказаться здесь в одиночку.       Уджи открывает через пару минут — Юнги сначала долго к нему приглядывается: от него прежнего почти ничего не осталось — рослый, с желтоватым цветом лица, парень уж очень сильно напоминает настоящего наркомана — такого, которого в кино могут показать или в криминальных новостных сюжетах.       — Ну и че? — глядит тот на Хосока, не отрываясь, специально не глядя на Юнги, — приполз?       — Иди нахрен, — Чон цепляется за дверь, приоткрывая ее, — не позорь меня перед моим другом, — кивает в сторону Юнги, — мы по делу.       Уджи смотрит на парня недолго, вскользь. Не здороваясь, исчезает за дверьми. Внутри неприятно пахнет — Юнги подозревает, что на кухне варится что-то… запрещенное; рваный местами линолеум, под которым виден бетон, оборванные кусками протертые обои, на которых нацарапаны чьи-то номера и имена. В гостинной вытоптанная дорожка к большому темно-зеленому дивану, который уже продавился посередине.       — …Может, ЛСД? — Хосок переговаривается с высоким парнем, который с подозрением косится на Мина: кажется, он даже и не узнал его.       …В последний раз они выделись пять с половиной лет назад, когда тот угрожал ножом бывшим одноклассникам, а сам он держал на плечах побитого Хосока.       «Сделай с ним что-нибудь. Ну его нахуй» — слова как будто заново прозвучали в голове, хотя сказаны были больше пяти лет назад.       — Чтобы ждать прихода два часа? — Уджи фыркает, — есть кое-что из Европы. Таблетки. Быстро улетаешь, нормально так паришь, четко приземляешься.       — Нам бы просто, типа, расслабиться, кайфануть, — Хосок сутулится, держа руки в карманах, — на пару часов. У чувака стресс, очкует стать батей, вот я и решил немного залечить его душевные раны… Ну, Уджи, пожалуйста… — начинает говорить тише, подходя ближе, — ты же знаешь, что я иногда невыносимый… ты не подумай, что я тогда серьезно все те слова сказал, — Хосок склоняет голову, а Юнги отводит взгляд от него почти с пренебрежением…       …Господи, неужели он флиртует с ним? С этим мешком картошки?       Юнги смотрит через мутные окна комнаты, проходясь взглядом по серому холодному микрорайону, почти не дыша носом из-за неприятного запаха; в углу валяется кривая ложка с зажигалкой и продырявленные бутылки. Шприцов нет — так бы точно уже сбежал.       — Блять, ладно, Хос, — Уджи выдыхает, отходя, — сейчас замиксую те таблетки, полетаете, — парень протягивает руку, и Хосок быстро шлепает на его ладонь деньги, — устраивайтесь.       Парень уходит, прикрывая двери; Юнги быстро подходит к Чону, прикусывая губу:       — Сези, — смотрит, как Хосок садится на вонючий диван с дырками от сигарет, — прямо тут что ли?       — Ага, — Хосок хлопает по месту рядом с собой, приглашая сесть, — когда пробуешь что-то новое, лучше делать это с проверенным человеком… ну, на всякий случай, — он поворачивает голову, когда Юнги присаживается рядом, — не бойся, Уджи знает, что дать, чтоб не откинуться. Он и шприц с адреналином если что тебе в сердце въебать может, — улыбается, и Мин настороженно косится — шутит или?.. — я давно его знаю. Да и здесь безопасно — у тебя ширяться идея сомнительная, а у меня на хате очередной эпизод страстного примирения. Если не хочешь, чтобы тебя затрахали до смерти…       Мин почти не слушает — ему холодно. Внутри холодно. От… подкрадывающихся мыслей, от настигающей боязни, от шепчущего осознания…       Юнги осторожно глядит на Хосока, пока слышит голос жены в голове: «Он — наркоман. Нормальный такой». Но… как же? Это же Хосок! Его Хосок, его друг Хосок, который всегда поддержит, поможет, пошутит!.. Тот же самый Хосок!..       Тот же самый Хосок, который знает дилеров, виды наркотиков и, походу, далеко не первый раз принимает здесь. Юнги сглатывает — проверить его вены? Он не воспринимал слова Осоки серьезно, но теперь?.. Да ну нет, да быть такого не может, да ну не может он быть наркоманом! Нет! Только не Хосок!       — Ты… ты часто тут?.. — подбирает слова он.       — Я не наркоман, — Хосок отвечает быстро.       …Но не так быстро, чтобы скорость показалась подозрительной. Он отвечает так, как ответил бы любой начинающий наркоман, подозревающий, что он теперь настоящий наркоман.       — Не переживай, — продолжает он, теребя сережку на ухе, — я умею себя контролировать и знаю меру. Сто процентов. Просто балуюсь иногда.       Это почти успокаивает Юнги, просто потому что он хочет успокоиться и не хочет верить в то, что Осоки права.       — Блять, я че типа… реально в притоне? — хмурится Юнги, осматриваясь вокруг, — пиздец… я в притоне! — Хосок рядышком хихикает от вида удивленного друга рядом.       — Не то, чтоб прям настоящий притон, Уджи, скажем так, не на поток работает, — выдыхает, — но да… здесь все примерно так, как когда я оказался здесь впервые…       …То будто молния. Ослепляющая, острая, режущая: он думал, он забыл об этом, он думал, он закопал это воспоминание, как и то многое плохое, что с ним здесь происходило… Но он вспоминает.              Здесь был его первый поцелуй. Первый поцелуй, о котором Хосок когда-то раньше мечтал, должен был быть нежным, трепетным, чувственным… Он должен был произойти с тем, кто хотя бы ему нравится; идеальный вариант — с тем, в кого он был влюблен.       Самый лучший и самый худший вариант — его первый настоящий поцелуй должен был быть с Мин Юнги.       В сущности, так оно и было… но был ли он поцелуем? Их губы не шевелились, едва соприкасаясь, а Юнги очень скоро отпрянул. Скорее, нет, не было это поцелуем. А то, что было с Уджи? Поцелуй — да, но было ли больше настоящести в нем?       Первый поцелуй был здесь. Первый секс тоже. Первые мысли о настоящей смерти…       Уджи открывает дверь, через которую мысли Хосока убегают прочь; парни смотрят на дилера — у него в двух ладонях разные таблетки в разной дозировке: Юнги он дает ту горстку, что в его правой руке — говорит, что для тех, кто никогда не принимал, стоит начать именно с этого микса.       Для Хосока те, что в левой: эти точно вставят.

***

      Тело расплывается, перестает иметь форму; тело — резина, и он, кажется, навсегда приклеился к острому плечу Хосока. Руки не поднять — они не руки больше, они вата на палке, у ног нет конца, но зато вокруг и везде есть вспышки света.       Юнги закатывает глаза, проваливается на диване в бездну — с реальностью его соединяет только плечо Хосока, о которое он опирается; Чон тоже прикрыл глаза, прыгнув во Вселенную с разбега. Темнота накрывает Мина одеялом, но потом становится разукрашенной скатертью, на которой узорами появляются то очертания его жены, то слышится голос Хосока, который без устали повторяет, что он — не наркоман.       На самое мгновение Юнги становится панически страшно от того, что теперь он тоже подсел, что теперь он тоже будет сливать все деньги на наркоту и находиться в постоянном поиске дозы, но эти мысли очень скоро забываются — точнее, ему кажется, что он их съедает. Он замечает, что постоянно с силой сжимает челюсти и никак не может расслабить мышцы — от этого смешно.       А еще тепло. Так тепло везде. Даже горячо почти. Конечности покалывает, а внизу живота закручивает теплую приятную воронку… Юнги вдавливает голову в плечо Хосока, начинает медленно проговаривать слова:       — Та-а-ак. Стра-а-анно. Тебе тоже кажется, что как будто я говорю с эхом? Я говорю с эхом? Эхо? — Юнги начинает смеяться, пытается отстраниться от плеча, но тело у него теперь состоит из жвачки, которую он не может отскрести — он невозможно прилип к дивану и к Хосоку, не оторвать.       — Хорошо? — глаза Хосока чуть приоткрыты, и он с усилием поворачивает голову к своему другу.       Это уже что-то похуже вспышки молнии: его бьет по затылку. Юнги. Его худые ножки в облегающих джинсах. Его чуть задравшаяся футболка, из-под которой видно небольшую часть его бледного живота. Его аккуратно сложенные руки с ухоженными пальчиками. Его счастливое красивое лицо с приоткрытыми губами.       Сердце стучит нещадно, когда Хосок понимает, насколько лицо Юнги близко к нему; его перекручивает, когда он осознает, что Юнги ушел намного дальше, чем он сам; его изматывает, когда ему кажется, что он вправе положить на него свою руку и прижать ближе.       Он представляет, как он это делает. Как сжимает его. Как впивается в его губы. Чувствует его руки на себе. Он думает о том, как расстегивает его ширинку и делает то, о чем мечтал когда-то.       Он совсем не слышит свой разум, который кричит о том, что Хосок в шаге от ошибки.       — Я хочу… — Юнги закрывает глаза, улыбаясь, — гладить коров на альпийских лугах, Сез. Поехали… в… Альпы… — смеется, — я уже там, я в Альпах!.. Хочу гулять с тобой в Альпах, Хосок.       «А я хочу тебе отсосать, Юнги».       Хосок со всей своей силы ударяет себя по щеке — насколько может, насколько позволяют вещества внутри него: долбаеб тупой, он думает об альпийских лугах, а ты! Выброси себя в окно, откуда вообще такие мысли?! Секса давно не было? Иди сам себя выеби, мудак!       Живот скручивает. Чон чувствует что-то неладное. Опускает взгляд промеж своих ног — сначала никак не может сконцетрировать свое зрение, но, когда видит и понимает… Ебучий стояк. Блять. Стояк от того, что Юнги просто опирается ему в плечо, ловя приход?       — Блять, Юнги, Юнги, прости… — Хосок старается даже не смотреть на Мина, который совсем вышел из реальности — он аккуратно отодвигает его от себя, устраивая на задней стенке дивана.       Идти неудобно и почти больно; он прижимает руку к члену, шагая в сторону уборной — через открытые двери он видит опирающегося о ванную Уджи, который курит обычную сигарету, поднимая подбородок к потолку.       — Ебучий случай, блять, Уджи, — появляется Хосок в ванной, сразу же кидая самого себя в объятия парня, — пиздец… я ебал, что это за таблетки? — он обвивает его шею, быстро дыша — сейчас Уджи не кажется конченным наркоманом, сейчас он как будто бы самый красивый, — я так хочу… пиздец…       Уджи выбрасывает бычок в ванную, обвивает тело Хосока руками, прижимает к себе; Чон падает на его губы, жадно проглатывая поцелуй, прижимаясь к тому своим горячим пахом. Хосок проталкивает свой язык внутрь чужой глотки — так, чтобы погрязнее, помокрее, обсасывает потом чужой язык, его нижнюю губу.       Руки давно уже шарят по члену Уджи в его штанах, прижимаются к нему, разогревают — все чувства исчезли, все мысли закончились, но на пустой табличке табула расы появилась одна надпись, которую не обойти и не проигнорировать — «секс».       Смерть как хочется с кем-нибудь трахнуться — даже Юнги, кажется, тут ни при чем. Как будто все показатели выкрутили на максимум.       Хосок опускается на колени, стягивая треники Уджи вслед за собой — старший проталкивает свои пальцы ему в волосы, направляя голову; Хосок обхватывает чужой член губами почти сразу же, трет свой пах, распаляясь еще больше. Он и раньше ебался под наркотой, но такого желания не было никогда — что хоть на стенку лезь, что разрывай свою кожу и доставай кости.       — Т-с-с, — останавливает его Уджи, удерживая за волосы, — подожди.       — Чего? — остается на коленях.       — Пойдем, — парень поднимает Хосока, берет его под локоть.       — Че, куда?       — Пойдем, говорю, — почти пихает вперед.       В гостинной Юнги все в таком же положении: улетевший далеко и надолго, откинувшийся на спинку дивана, медленно дышащий; сухие губы его приоткрыты, глаза тоже, но где он находится? Тут или там?       Уджи закрывает двери позади Хосока, посмеиваясь:       — Че ты? — не понимает Чон сначала, но потом… он приглядывается.       Разорвать себя, как обертку. Порезать собственное лицо осколками разбитого стекла, провести по сердцу раскаленной кочергой. Сломать собственные пальцы, прыгнуть в раскаленную лаву. Пронзить себя ножницами и раскрыть их внутри раны. Все, что угодно лучше, чем понять то, что происходит; все что угодно лучше, чем понять, что он так подставил Юнги.       Эта ебливая скотина их опоила.       Хосоку неловко туда смотреть, неловко это видеть, но… блять. У Юнги — у его Юнги! — тоже стояк.       — Сука, — Хосок оборачивается, медленно мямля, — сука. Ты нам виагру подсунул? Или что эта за хуйня? Какой же ты гандон. Пидарас паршивый. Блять, я тебя убью.       Движения заторможены, он с трудом может сделать шаг, только и смотрит, как Уджи подходит к дивану.       — Чем убьешь, своим членом? — он хохочет, садясь рядом с Юнги в отключке, — ты же так мечтал об этом, Хосоки, — улыбается склоняя голову, проводя рукой по бедру Мина, — ты же так мечтал трахнуться со своим любимым Юнги — я исполняю твою мечту. Ты должен быть мне благодарен!       — Что ты несешь, ебливая ты свинья! — медленно подходит ближе, — отойди от него. Чего ты хочешь, а? Че ты удумал?       — Он в полном отрубе, его доза больше твоей, — свергает глазами, опуская руку на собственный член, — он даже не пискнет.       — Я хочу разорвать твое лицо.       — Но ты ведь так хотел этого! — Уджи подлетает с места, хватая Хосока за лицо, оттягивая его волосы, — ты ведь так хотел, ты ведь мечтал об этом! — парень огибает Хосока, вставая за его спину, продолжая держать за подбородок, направляя его взгляд в сторону Мин Юнги, — мы можем сделать это вдвоем, — голос его переходит на шепот, влажное дыхание опаляет ухо Чона, он хочет податься вперед, когда чувствует у своих ягодиц стоящий в штанах член старшего, — он даже не поймет, даже не поймет… потом конечно его очко будет болеть, но… ты же будешь с ним ласковым, да? Сейчас-то он не поймет…       …Как же сильно Хосоку хочется вырваться из объятий Вселенной, которая то и дело его накрывает: стоять трудно, трудно соображать, трудно собрать слова, разлетевшиеся по звездам, обратно; Вселенная показывает ему картинки и вспышки, а сам он хочет орать, чтобы время остановилось: он не хочет видеть то, что сразу же появляется в его голове — обнаженный Юнги, изгибающийся в его руках, притягивающийся к нему; Юнги, обвивающий его шею, шепчущий ему на ухо сокровенные слова: «Я все понял, Хосок, я все понял, я все понял»…       — Вспомни, как ты ныл из-за него, школьник, вспомни, как ты плакался, как убивался по нему, — Уджи облизывает мочку уха, пока Хосок пытается удержать себя в реальности, — вот он, перед тобой. Ты можешь делать с ним, что угодно. Мы вдвоем можем сделать с ним, что угодно.       Уджи сжимает его за спиной, и космос покрывается корочкой страха — несбыточные картинки исчезают, он стирает видения, прогоняет их: этому никогда не бывать. Он не позволит себе снова начать надеяться.        Страх начинает главенствовать — страх за Юнги; он знает Уджи и знает, каким безумным и непредсказуемым он может быть; он знает, что он способен на страшные вещи. Он знает, что если не остановит его, то…       Сглатывая, Хосок сжимает руки Уджи на себе, притягивая его из-за спины.       — Он мне нахуй не сдался, Уджи, — спиной он напирает на грудь парня позади, — тебе он тоже не сдался. Тебе нужен я, а я сейчас хочу тебя. Ты правда думаешь, что я все еще страдаю по нему? Ебанулся?       — Теперь не хочешь разрывать мое лицо? Не хочешь убить меня? — смеется, прижимаясь крепче и оставляя долгий, засасывающий поцелуй в шею Хосока.       — Ты же знаешь меня, — подставляет шею под новые прикосновения, — Ты же знаешь, что я всегда к тебе возвращаюсь, — он закрывает глаза, делая пару шагов назад, чуть виляя ягодицами.       …Нужно сделать все, чтобы он и думать забыл о Юнги. Нужно сделать все, чтобы не дать Вселенной все испоганить.       — Я только тебя хочу, — сглатывает он, чувствуя, как чужая рука расстегивает его ширинку.       Вторая рука Уджи тянется через плечо, сжимает локтем за шею — Хосок сжимает пальцы на чужой волосатой руке, чувствует, как парень забирается к нему в трусы, окольцовывая горячий член, проводя по нему. Он пытается отвернуться, порывается выйти из гостинной — да пусть он трахнет его хоть в коридоре на грязном полу или на унитазе, пусть прижмет к изрисованным стенам в подъезде, поставит на колени в обоссаном лифте или нагнет в провонявшей наркотой кухне — да где угодно, лишь бы не в одной комнате с Юнги!       — Мы останемся тут, шлюшка, — почти кровожадно шепчет Уджи, спуская свои штаны до колен, — мы останемся здесь, в этой комнате.       Хосок скрипит от боли и почти скулит — Уджи, держа его за член, входит резко, без смазки, без подготовки — только плюет на свои пальцы и на свой член; Чон вонзает ногти в его руку, опираясь другой рукой о скрипучий шкаф. Уджи придушивает его, крепко удерживает, грубо кряхтя на ухо. Хосок не может взвыть о том, чтобы он остановился, он не может попросить прекратить — вдруг он переключится на Юнги? Он должен терпеть, он должен держаться до последнего, он должен… Скупые слезы собираются в уголках глаз Хосока — это полный пиздец. Полнейший.       — Ты же столько раз представлял его на моем месте, когда я тебя трахал, сучка, — шипит на ухо Уджи, продолжая глубоко и грубо засаживать, — а теперь и воображать не нужно — сидит перед тобой, — парень начинает грубо удерживать голову Хосока, направляя его прямо на Юнги.       Хосок чувствует, что лицо его краснеет, как не хватает воздуха; взгляд то и дело попадает на Юнги, который медленно моргает и смотрит на них стеклянным взглядом, время от времени сжимая пальцами обшивку дивана: он понимает, что происходит? Он… видит происходящее? Видит, как на его глазах эта тварь трахает его?       Беззвучно Хосок хватается губами за воздух, пока внизу все режет от боли, а Уджи ускоряется и больно тащит его за волосы, резко одергивает и вжимает в старый разваливающийся шкаф рядом, вдавливая голову Чона в дверцу: его табула раса разбивается на части, и он вспоминает все, что так тщательно пытался забыть, вспоминает, что похоронил в себе и пообещал никогда не вспоминать       Он вспоминает, почему каждый раз представлял Юнги вместо Уджи.       Он вспоминает, почему подсел на наркоту, почему хотел убежать от своих мыслей.       Он вспоминает, почему вылетел из универа, разорвал отношения с родителями и оказался на самом социальном дне — стал маргиналом и наркоманом.       Потому что ему некуда было пристроить свою любовь.       Поэтому он не смог пристроить себя.       А теперь его трахают на глазах того, кому он бы отдал свое сердце.

***

             Не голова — пустая металлическая миска, которая звенит от любого изменения положения головы.       Где-то что-то режут, нож звонко скребет по деревянной доске — очевидно, это его воспоминания. В миску сбрасывают первые ингредиенты, и он, выдыхая, скручивается от головной боли и вспоминает: вонючая квартира, согнутая ложка в углу, серый микрорайон, прокуренный диван. Новый звон, и он видит пару таблеток на чужой ладони, вспоминает их фантомное ощущение в горле…       В миску высыпают остатки нарезанных кубиков, смешивают: разноцветные облака Вселенной, далекие звезды, альпийские луга с коровами; теплое темное одеяло и расшитая скатерть; голос Осоки и ощущения присутствия Хосока рядом… Все внутри металлической миски перемешивается ложкой: альпийские луга с красной травой, выгибающийся Хосок и его стон, разукрашенная скатерть на столе, одеяло, устилающее альпийские луга, Хосок, член которого сжимает Уджи.                    Юнги стонет, выгибаясь на кровати: это была не галлюцинация — это он может отличить от наркотического прихода, это точно было, на его глазах! Его друг, его Чон Хосок, поебался у него на глазах, пока он ничего не мог сделать? Это фетиш такой?! Больной извращенец!       Мин садится на кровати, осматривается — он не дома. Комната небольшая, но тут целых три окна — за ними уже ночная темнота и огни города; в темноте мало что видно, но тут, кажется, дохрена холстов и пахнет растворителем и красками… он у Хосока? Уж его-то сейчас он хочет увидеть больше всего — увидеть его и дать по роже. Что за хуйню он, блять, устроил? Решил при нем потрахаться?!       В гостиной светло, и по началу это режет зрение: он не обращает внимание на других людей в комнате, не замечает даже, что вообще-то в одних трусах — какого, кстати, хуя! — видит только склоненного над столом Хосока, повернутого к нему спиной.       — Что это за хуйня была, Чон, еп твою мать! — Юнги больно впивается ему в плечи, разворачивая.       Хосок едва ли стонет будто от боли — с чего вдруг? Он еще не успел ему вмазать!.. Но на секунду Мин удивляется: на лице Чона почти не осталось самого Чона — заплаканный, измученный, опустошенный…       — Что, стыдно стало, что не смог член в штанах удержать? — Юнги потрясывает его, — какого хуя ты устроил, обязательно нужно было ебаться при мне? Ты больной извращенец что ли?       Картинки все четче появляются в его голове: то, как Уджи держал его, прижимал к шкафу, быстро двигаясь… и он вспоминает странное ощущение. Странное ощущение между ног — нет, не может быть… у него же не встал тогда от этого всего, нет!..       Кто-то позади больно хватает Юнги, но он продолжает трясти Хосока, который даже не сопротивляется — только, снова начиная плакать, едва ли выставляет руки перед собой:       — Юнги… мне так стыдно… я…       — Слышишь ты, отвали-ка от него, — Юнги резко тянут назад, он оборачивается: два парня держат его за руки, чуть оттаскивая от Хосока              — Я тебя сейчас, нахрен, из окна выкину, — говорит смуглый парень — тот, что пониже, — успокойся, блять.       — Какого хуя ты на него орешь? — вступается высокий, — еблан, да если бы не он!..       — Если бы не я, ничего бы этого не случилось! — Хосок громко гаркает, привлекая внимание, — я просто не думал, что этот долбаеб совсем поехал…       — Ну, конечно, тебе первого раза не хватило! — кричит в ответ высокий, — о чем ты только думал! — выдыхает, прикусывает губу, — ладно… Хос, это не твоя вина, не смей думать, что ты виноват, не смей даже думать об этом! Это он обмудок тупорылый, наркота ему уже все мозги вымыла. Я ему очко порву, блять!       — Да что происходит? — Юнги вырывается, чуть отходя назад, — что… что случилось?..       Юнги снова смотрит на Хосока у стола и только сейчас понимает, что с ним что-то не так: он совсем не двигается, не шевелится, будто каждое движение доставляет ему боль; мокрый взгляд он стыдливо прячет в полу, отчаянно ковыряя собственные пальцы. На его шее не только засосы, но и царапины тоже.       — Хос… — Юнги начинает догадываться, — …только не говори мне…       — Ты ведь так много не знаешь, Юнги, — хрипло говорит Чон, оставаясь у стола, — я всегда почему-то верю во все самое лучшее, всегда надеюсь на хороший исход. Я и подумать не мог… — он сжимает локоть, снова прикусывая губу — Юнги присматривается: она уже у него в крови, — он… опоил нас. Подсыпал какую-то хрень и…       — Слушай, давай не сейчас, а? — низкий встает между ними, — тебе, Хосок, нужно в постель. А ты, — он смотрит на Юнги, — можешь валить домой. Мы и без тебя справимся.       — Нет, постойте… постойте, — он выдыхает, — я… я помогу.       Юнги снова смотрит на Хосока. Картинки паззла складываются вместе.       Уджи изнасиловал Хосока прямо на его глазах.       Вырвать собственные ногти и заколоть глаза — вот, что хочется сделать вместо того, чтобы осознавать произошедшее. Медленно он подходит к парню и подхватывает его за торс, помогая тому добраться до комнаты.       Чон мешкается, будто что-то хочет сказать.       На пороге его комнаты Юнги все же слышит его слова.       — Помнишь, ты как-то спрашивал, Юнги, — шмыгает носом, медленно переставляя ноги, — бывает ли геям от первого раза больно, — поджимает губы, — мне было больно. Очень больно.

***

Jule

Mid 90s

      Как-то влажно стало и холодно.       Вот бы еще поспать — еще пять минуточек. Но, кажется, ворочаясь, он уронил одеяло.       Хосоку отчаянно не хочется открывать глаза и возвращаться в реальный мир, но что-то настойчиво его будит. Что-то совершенно не так. Что-то происходит.       Когда он, лежа на животе, сжимая подушку, открывает глаза, то чувствует, что штаны его спущены, а две руки сжимают его зад; Чон оборачивается — Уджи сидит на его ногах, раздвигая ягодицы: стоп… что он только что делал?.. Он только что?..       — Ты чего? — Хосок пытается повернуться на спину, но парень куда сильнее и массивнее его — он хлопает его по заднице, снова дергая за одну ягодицу.       — Я заебался ждать, школьник, — Уджи облизывается, - с февраля уже. Ты думаешь, у меня бездонные яйца?       — Ты же можешь переспать, с кем угодно. Ты и так это делаешь, — Хосок не оставляет попыток перевернуться, но Уджи только пересаживается чуть ближе к его заду, — отвали? Я не хочу этого сейчас…       Ни сейчас, ни потом, ни здесь. Не в этой вонючей квартире, куда он ходит, чтобы побыть подальше от родителей. Не сейчас, когда воспоминания о выпускном еще слишком свежи. Только не в этот момент, когда он все еще отчаянно надеется, что Юнги вот-вот объявится и скажет, что он все понял.       — Я тебя хочу, школьник. Пиздец, как хочу. Реально. Я не буду больше ждать.              Что-то внутри Хосока застывает навсегда. Капсула со страхом плющится, а едкое чувство бессилия прокатывается по всему телу, наполняя его конечности бетонной тяжестью — парень чувствует язык Уджи у себя между ягодиц. Блять! Блять! Блять!       — Нет, че ты делаешь! — Хосок подается вперед, цепляется за подушку, но язык вдруг… оказывается уже внутри него, — не делай этого, я не хочу!       — Да мне поебать, че ты там хочешь или нет, — Уджи садится на ягодицы Хосока, сжимает его плечи, — че ты ноешь, а? Чем раньше начнешь, тем лучше — потом сам будешь винить себя за то, что не начал трахаться раньше. Я же вижу, что ты хочешь.       Уджи быстро переворачивает Хосока на спину, садится на грудь, расставляя колени на предплечья младшего.       — Забудь ты этого своего Юнги, это — бесполезно, — он тяжело дышит, привставая на коленях; Хосок вглядывается в его глаза, видит расширенные зрачки — да он угашен сейчас! — тебе еще понравится трахаться со мной, Хос. Пойми уже, что ни у кого больше на тебя не встанет.       Хосок пытается вырваться, но Уджи стягивает шорты с себя, и его стоящий член появляется прямо перед лицом Хосока; он пытается царапаться, извиваться, бить, вырываться, но старший будто не замечает. Одной рукой придерживая член, он приближается к лицу Хосока.       Чон пытается податься назад, но Уджи крепко его держит, а потом он… потом он чувствует, как парень буквально запихивает ему в рот член. Он ощущает головку, он чувствует, как он пропихивается дальше. Хосок пытается вырваться, но это уже гвоздем забивается внутри него: Уджи насильно засунул член в его рот.       Это все какой-то кошмар, все это не по-настоящему!       Уджи быстро переворачивает его на живот и, посмеиваясь, снова спускается к ягодицам, сильно давя руками на спину, сильно напирая ногами.       — Лучше расслабься и получай удовольствие, школьник, — он снова стягивает шорты с Хосока, — ты же понимаешь, что я тебя не отпущу.       — Какая же ты гнида! — голос его трясется от страха и от непонимания происходящего — Хосок притягивает подушку к лицу, прячет в нее слезы.       Уджи раздвигает ягодицы и плюет туда — Хосок снова пытается вырваться; старший больно сжимает его ребра, ударяет кулаком по спине — шутки кончились. Он и правда собирается это сделать. Его ничего не остановит.              Тот облизывает пальцы, приближается. Хосок задыхается, сжимается. Он хочет поджать колени под себя, укрыться одеялом, сбежать. Быть где угодно, но не здесь, не рядом с угашенным Уджи, который хочет изнасиловать его. Блять! Да как же так, как же так почему?!       Хосок кричит в подушку, бьется в истерике, но не может вырваться, не может сбежать.       — Отпусти!       — Ты только себе хуже делаешь.       — Пожалуйста, пожалуйста, я не хочу! Отпусти! Мне больно!..       — Будет по-настоящему больно, если не расслабишься. Замолчи, — он надавливает на голову, вжимая в подушку, — я тебя все равно трахну, хоть ты уревись. Сучка.       — Ты же знаешь, что у меня никогда не было, ты же знаешь, я не хочу, пожалуйста, Уджи, пожалуйста!       Хосок кричит в подушку, сжимает пальцы. Это пиздец как больно — это п и з д е ц, как больно!       — Хватит, умоляю! — он хочет поджать колени под себя, но Уджи наваливается на него, продолжая входить; все, что ниже пояса, охватывает адским огнем боли — его будто режут.       Мерзко. Омерзительно. Ужасно.       Его трахает наркоман — вот прямо так, на вонючей постели в раздолбанной хате, пока он умоляет этого не делать.       Почему.       Почему.       Он ведь… он ведь всегда только о нежности и мечтал — мечтал о любви!       Почему, блять!       — Вот так, так, — шипит парень, ложась на него сверху, начиная двигаться быстрее, — возьми, сучка, возьми, — облизывает ухо, продолжая надавливать на голову, — я же говорил, что тебе понравится. Я же говорил.       Хосок не чувствует уже ничего, кроме боли и веса Уджи на себе.       Чтобы хоть как-то не сойти с ума, он закрывает глаза.       Представляет Мин Юнги.

***

December

      — Там к тебе этот, — Эмиль заглядывает в комнату, одним плечом приоткрывая дверь; во рту у него настоящая кубинская сигара, в руках газета: Хосок часто говорит ему, что он как будто выпрыгнул из фильмов, но тот всякий раз начинает грязно ругаться и обещает прибить — это его способ выражения любви, как понял Чон. — Ну, этот твой. Юнги.       — Пусть заходит, — Хосок не отрывается от картины перед собой, задумчиво держа кисть меж губ — Мин появляется через пару минут и уже по привычке бросает курточку в угол комнаты.       В руках шелестит пакет, желудок Чона мгновенно реагирует на запах еды — даже не вспомнит уже, когда в последний раз ел.       — Ты же любишь мексиканскую еду? — Юнги буднично зевает, разгребая творческие завалы на рабочем столе, придвинутом к окну, — сколько снега навалило! Но тепло, пусть хоть так, — он оборачивается, — я же не мешаю тебе?       — Почти нет, — Хосок снова начинает наносить масло на холст, — я уже почти закончил, хоть вдохновение как раз появилось, — ухмыляется, — закончу эту парашу и, считай, месяц смогу жить без забот.       — Парашу? — Юнги хмурится оборачиваясь, — нормальные… картины.       Он оставляет контейнеры с едой на столе, подходит к другу, долго вглядываясь в его почти законченное творение: он почти никогда не дает оценку картинам Хосока — не понимает ни их, ни то, что Хосок пытается ими сказать: ему по душе больше классицизм или на крайний случай импрессионизм, но…       — Залупа полная, знаю, — Хосок выдыхает, откладывает кисть, — готово.       — Не говори так, эй! — Юнги чуть пихает его в плечо, — это же твое творчество!..       — Поэтому я так могу про него говорить, а остальные только только так, чтобы я не слышал, — смеется, — оно как будто не мое, типа, мне его как будто подкидывают, — он вытирает руки, — не знаю, почему вообще находятся люди, которые покупают эту херь. Говорят, я — новое дыхание абстракционизма, а я просто…       …Хосок почти выдает себя, но вовремя прикусывает язык. Хотел сказать, что видит и пишет почти всегда под какими-то веществами — его как раз недавно отпустило.       — Все творцы — сложные личности, да? — Юнги, усмехаясь, возвращается к столу, достает напитки, — забавно, что в детстве я и думать не мог, что ты станешь крутым художником.       — Крутым! — Хосок закатывает глаза, подходя к столу, — какой угодно, но не крутой.       — Великолепный? Прекрасный? — приподнимает бровь.       — Замолчи, Мин, — пихает в плечо, вдруг резко вставая на стул, а потом перешагивая через столешницу — прямиком на широкий подоконник; он устраивается там по-турецки, разглаживая ткань своего длинного вышитого халата, который нашел на барахолке, — завтрак с видом, а? — подзывает Юнги к себе.       — Ты в курсе, что уже седьмой час вечера? — Юнги аккуратно встает на стул и делает широкий шаг через стол к Хосоку, — так что тут уже время ужина…       — Я не завтракал сегодня, значит, завтрак, — подтягивает к себе мексиканскую еду, ставит рядом с собой шипучую газировку — сладкую-сладкую: хорошо, что Юнги запомнил это, — и вообще, что за название такое? «Завтракать»? Больше похоже на название того, что будет завтра, но ведь это по сути первый прием пищи — утренний! Почему не называть завтрак утренником, м?       — Хорошо, — парень усмехается, — тогда будем утренникать, если тебе так хочется, но Сез! Тогда логика твоего размышления распыляется в пух и прах: если утренник — это утренний прием пищи, а сейчас совсем не утро, соответственно, будет ли считаться данный прием пищи все еще утренником?       — Видишь, как все намного сложнее! — восклицает парень, — какие-то умники однажды придумали, что есть только «завтрак», «обед» и «ужин», но совсем не подумали о тех, кто любит завтракать на ужин и обедать завтраком. Дурацкие категории даже здесь. Всюду эти ярлыки!       Хосок проглатывает бобовые и запивает шипучкой, следит за мерным движением машин из окна. Дурацкие категории даже здесь. Однажды какой-то умник придумал «гетеро» и «не гетеро»,но как же быть с остальными? Зачем вообще кому-то понадобилось разделять всех на разные категории? О, ты в первой категории, потому что у тебя присутствует желание размножаться вместе с другим полом! О, прости, ты — второсортный человек, твой член встает из-за других членов! Очень жаль!       Почему нельзя просто… быть человеком? Со всем обилием чувств внутри него, со всеми переливами, со всеми изгибами и изменениями? Кому-то может повезти, и он сможет вырваться из этих шаблонов, а кто-то… может остаться внутри рамок, пусть он там и несчастен. Кто-то может думать, что там самое место и бояться посмотреть дальше ограды. Кто-то обязан соответствовать отведенной ему роли, потому что кто-то сказал, что так — правильно.       Мин Юнги всегда был для него загадкой — Хосок все еще не может его разгадать. Он все еще не может понять его, не может услышать ход его мыслей и понять все чувства. Может, Юнги и сам не знает — может, Хосок снова начинает надеяться. Глупо.       Хосок отводит взгляд от друга, выдыхая; вместо звезд на небе — мерцающие окна домов и размытые фары машин; вместо полноценного ужина у них лже-завтрак с мексиканской едой и шипучей газировкой, вместо стола — собственные колени. Вместо того, что Хосок всегда хотел испытывать к Юнги у него тофу, обезжиренный заменитель, безлактозное молоко и кофе без кофеина, но так лучше: это единственная возможность снова его не потерять.       — Сез, — Юнги начинает опираться о стену позади себя, — ты как?       Юнги смотрит в глаза напротив, но освещение тут никакое — он не может посмотреть, расширены ли его зрачки или нет; Осоки говорила, что заторможенность — тоже признак, а Хосок только что безотрывно смотрел на одну точку перед собой… так и не проглотил еду. Юнги холодно, больно, страшно; внутри смятение, страх — ну он же совсем не похож на наркомана! Этот ублюдок Уджи — да, но не Хосок! Хосок — другой!       Хосок будто собирается с мыслями, составляет буквы в слова:       — Я в порядке. Сто процентов! — он медленно улыбается, — просто думаю. Обо всем. Юнги, — он поворачивает голову к другу, — ты слишком добр ко мне. После всего, что из-за меня произошло… Я просто еще раз хочу извиниться.       — Да замолчи ты, — выдыхает, откладывая контейнер с едой, — я наоборот… делаю недостаточно.       Юнги смотрит, как парень рядом тоже чуть отодвигается и начинает прислоняться к противоположной стороне оконной рамы; он задумчив, и глаза его блестят в темноте ночного города.       — Ты же в курсе, что дружба это не о том, что кто-то кому-то должен, да? — Хосок улыбается, — ты ничего и не должен делать для меня.       «…Иначе я опять начну надеяться».       — Сез, давай честно, — Юнги наклоняется чуть ближе, — я был отвратным другом. Ужасным, — Хосок вдруг начинает смеяться, хочет вставить слово, но Юнги перебивает его, — ну, правда! — выставляет руку, — когда ты мне сказал, что ты — гей, я честно думал, что ты прикалываешься. Типа, — отводит лицо в сторону, — я думал, это вообще не серьезно. И все, что было потом… и вообще, — он опускает голос, — я ведь на самом деле не понимал, что да как. Все, что я знал о гомосексуалах, было глупыми стереотипами. Обидными. Грубыми даже. Я не поддержал тебя так, как нужно было. Мое непонимание, наверное, могло ранить. Мы когда не общались с тобой, я… Хосок, я много всего прочитал. О гомосексуальности, гомофобии и внутренней гомофобии, о ЛГБТ-движениях, о гетеронормативности… я раньше был темным, — пожимает плечом.       — Ну, конечно, раньше ты был темным! — Хосок сводит все к шутке, начинает теребить мочку уха, — ты даже не знал, что у женщин три отверстия, что уж говорить о том, что настолько далеко от тебя! — хохочет.       — Нет, серьезно! — улыбаясь, вставляет, — мне казалось, что… ну не может же быть так, чтобы парню вообще никакая девушка не нравилась! Не может же быть так, что это никак не исправляется с течением времени — типа… ориентация — это врожденное?       Юнги прикусывает губу: он хочет рассказать еще кое о чем, но… не может. Наверное, это и не нужно сейчас. Наверное, еще рано.       — Да, — пожимает плечом, — так и есть. Ты не выбираешь, геем тебе родиться или гетеро. Но если бы выбор был, я бы все равно выбрал быть геем, гетеро опупеть как скучно жить! Ни тебе сладкого вкуса экстаза, когда ты боишься поцеловать мальчика и думаешь, въебет он тебе или ответит на поцелуй; ни экзистенционального кризиса и романтических мыслей о том, что, чтобы зажить нормально, нужно переехать куда-нибудь в Штаты или более прогрессивные европейские страны, — он смеется, Юнги подхватывает.       Оба ощущают эту скрипучую боль от невозможности все исправить. От невозможности починить явно сломанный когда-то мир.       — Сез, ты как всегда… — Юнги качает головой, улыбаясь, — я к тому что… я тогда не поддерживал тебя должным образом. Это ведь, наверное, пиздец, как страшно было — открыться. Тогда ведь и времена другие были и отношения всех к гомосексуалам иное было. Сейчас, конечно, не лучше, но, кажется… есть продвижки, да?       Юнги смыкает губы. Сейчас он отчетливо слышит голос Хосока пятью годами ранее — тот Хосок просто хотел любить. А Юнги ответил ему, что он не может целоваться со своим парнем даже если это под лестницей в темноте, где никого нет — это ведь ненормально. Чон правильно тогда сделал, что ушел — он, Юнги, тоже не захотел бы продолжать общаться с собой после такого.       Хосок на мгновение опускает голову, едва заметно улыбается, перебирая пальцы: пока они не общались, Юнги изучал то, чем Хосок живет и дышит. Пока Хосок жил, думая, что они с Юнги больше никогда не встретятся, Юнги все еще считал его своим другом. Это правда — его, хосоковы, дурацкие чувства чуть было не погубили их прекрасную историю дружбы. Больше он не позволит этому произойти — по крайней мере, он попытается.       — Ну, может, продвижки и есть, но тебя все равно легко могут ебнуть, если выйдешь с парнем на улицу за ручку, — Хосок пожимает плечом, — все нормально, Юн, — говорит тихо, — теперь, когда мы снова дружим, все прямо супер. Сто процентов.       Но на языке горечь: кажется, скорлупа начинает трескаться.       — Отлично, — поджимает губы, — раз ты мне не дал засудить того обмудка ебливого, которого я хочу пустить на корм пираньям, то… скажи мне, что я могу для тебя сделать?       Про Уджи не хочется вспоминать: они закрыли ту тему раз и навсегда. Хосок вычеркнул его из жизни — ничто больше не приведет его на порог его квартиры, ничто! Никогда!       — Господи, я же расчувствуюсь сейчас, Юн, — обмахивает глазки пальцами, улыбаясь, — да ничего мне не нужно. Просто оставайся собой, приноси еду и продолжай быть самым честным не ценителем моих паршивых картин, — смеется.       Юнги тоже посмеивается в ответ, но так и не решается на несколько вещей — он не может кое-что рассказать ему.       И не может попросить его закатать рукава, чтобы взглянуть на вены.

***

January

      Когда Хосок просыпается, чувствует, как он горит.       Сглатывая, он массирует свои виски, но все равно не может избавиться от картинок сна, не может поверить, что… это опять началось.       Юнги снова везде и рядом с ним, Юнги снова в мыслях и во снах. Скорлупа треснула, оттуда выплеснулась надежда. Его слова, его взгляды, его поступки — все вымазано ею. Он должен был выучить его уже всего и полностью, но он неподдающаяся загадка, а ключ утерян.       Это полное безумие — полное! Юнги — женатый человек, он станет отцом через пару месяцев! Он любит Осоки! Ему не нравятся мужчины! Опять ты за свое, Хосок! Ты правда не можешь любить его!       Он несильно ударяет себя по щеке, чтобы прийти в себя после сна — зеленый прокуренный диван в квартире Уджи, Юнги в отключке на нем. Еще один Юнги позади него. Прижимается к нему и целует шею. Проводит носом и кладет руки ему вниз живота…       Хочется взвыть — ну почему все так! Снова! Снова проходить через это все?!       Чон Хосок быстро поднимается с постели, находит наручные часы: 22:43 — он вырубился рано и проснулся тогда, когда все только выходят из домов в ночные клубы.       Выдыхает. Сокджин сказал, что сегодня в Прайме красочная шоу программа. А еще там будет Чен и будут таблетки.

***

      За дверьми кабинки туалета ночного клуба шумно: диджей поставил кислотный рейв. Пальцы сплетаются с пальцами. Их языки соприкасаются, между ними — очередная таблетка MDMA. Чон, слизывая, проглатывает экстази, прикусывает губу.       Хосок прижимает к себе чужое бедро, чуть отдаляется. Чен давно бегал за ним и, вроде, он вполне неплохой парень — Хосок почему-то никогда не видел его в качестве своего любовника; но сейчас, наверное, стоит пересмотреть взгляды. Чен невысокий, и кожа его смуглого красивого оттенка, лицо и правда очень даже хорошенькое, кукольное — особенно Чону нравятся пухлые губы, по которым он проводит языком.       Самое грустное в этом всем, что Чен совсем не похож на Юнги внешностью. Ни каплю.       Парень проводит по лицу Чена пальцами, чуть отстраняясь, но тот порывается вперед, чтобы снова поцеловать его.       — Нет, постой, — Хосок сглатывает, кладя пальцы на его щеку, — я не хочу так. Не хочу здесь, в этом вонючем толчке, — он припадает к его уху, целуя, — может, ко мне? Сокджин всю ночь будет здесь танцевать, а Эмиль на ночной смене.       — Хос, — Чен прижимается плотнее, и голос его подрагивает; Хосок знает, почему так — он редко кому предлагает поехать к нему, — да, блять, конечно, да, — он обвивает шею парня, — поехали.              В квартире они даже не включают свет — целуясь, сразу направляются к незаправленной постели Хосока.       Он аккуратно склоняется над парнем, глядит в его глаза и видит вдруг в парне… себя. Чен тоже бегал, тоже надеялся, тоже ждал — и вот, добился. Его сердце когда-нибудь разобьется из-за Хосока? Очевидно.       Чон снова проводит по щеке пальцами, и парень почти набрасывается на Хосоковы губы. Он отвечает на поцелуй, укладывается меж его ног, останется:       — Чен, — шепчет он на ухо, помогая стащить футболку, — я хочу… мягко. Ласково.       «Как будто бы любим друг друга»       — Конечно, конечно, Хос, — судорожно выдыхает, снова откидываясь на постель позади.       Хосок немного распрямляется, глядит на смуглое тело парня, которое темным пятнышком выделяется на светлых простынях. Грудь его быстро вздымается, и он с напряжением глядит на Хосока, разводя руки в стороны.       — Чен, ты можешь… — он наклоняется к парню, — целовать меня так, будто я… я тебе важен? — это почти мольба, — будто я тебе нравлюсь… по-настоящему?..       «Я просто любить хочу, Юнги! Просто любить!»       — Но ты и так… и так важен мне, — парень обхватывает лицо Хосока, всматриваясь, — ты мне и так нравишься по-настоящему.       Хосок не верит в это — он никому не может нравиться. Его никто и никогда не сможет полюбить — это, в принципе, и не нужно. Только если это не Мин Юнги, не проклятый Мин Юнги, не его любимый Мин Юнги.       Хосок прислоняется к губам и медленно, нежно целует парня под собой: он редко целовал так; с Уджи никогда, с другими парнями — почти никогда. Но что-то в этом есть — таять в поцелуе и растворяться в нем. Что-то в этом есть: просто целоваться и почти испытывать чувства к человеку, которого целуешь — у Хосока и правда почти есть чувства: по крайней мере, Чен ему не противен и от него не хочется убежать.       Интересно… получается, когда целуешь человека, который тебе нравится или которого ты любишь — это вообще отвал всего что ли? Серьезно? Поцелуи и правда такие классные с тем, кто тебе небезразличен?              Чен приближается, обвивая шею, прижимая своей ногой к себе; по телу почти бегут мурашки, когда парень проводит пальцами по хосоковой шее — он так хотел, он так этого хотел! Простой нежности, обычной ласки!       Хосок тоже мягко проводит губами по шее, спускается к груди парня: поцелуи медленные, размеренные, ласковые; Чен от них выгибается, тяжело дышит — Хосок слышит то, что не должен был слышать: его быстрое, сбивчивое сердцебиение.       — Хосок, Хосок, — слова парня неровные, они сбиваются и смешиваются с его громким дыханием, — ты ведь мне очень нравишься. По-настоящему, — сглатывая парень чуть приостанавливает Чона, — пока я еще совсем не потерял голову… я сейчас… я не смогу остановиться, поэтому… остановись ты.       Хосок удивленно склоняет голову, приглядываясь к раскрасневшемуся лицу парня под собой.       — Остановись ты, если ты просто хочешь трахнуть меня, а на утро забыть, — сглатывает, сжимая плечи, — я должен сказать. Я не смогу тебе отказать. Потому что ты правда мне нравишься. Но мое сердце разорвется, если для тебя это значит не то же самое, что для меня. Понимаешь?       — Что это значит? — Хосок приостанавливается, но не убирает с него своих рук, — ты был готов запрыгнуть на меня в том толчке, а сейчас?..       — Но ведь то, что ты позвал меня домой, все меняет. Ты, Чон Хосок, который никогда никого к себе домой не зовет, — Чен притягивает ладони к лицу, прикрывается, — и то, что ты сейчас говорил — нежно, ласково… «как будто по-настоящему». А я и правда настоящим могу для тебя быть. Просто… так много чувств внутри. И они меняются. Каждую минуту. Вот я готов отдаться тебе, а вот ловлю себя на мысли о том, как я буду это переживать, когда ты снова даже смотреть на меня не будешь. Все не просчитаешь. Не знаешь, что будешь чувствовать в том или ином случае. И я… — выдыхает, — Хосок, я бы хотел быть с тобой, — Чен, поджимая губы, притягивает пальцы к его волосам, поглаживает их, — я знаю, что тебе пришлось несладко, но я… я точно могу понять тебя. Отец чуть не прибил меня, когда застукал с парнем.       — Мне жаль, — Чон опускает голову, — правда, жаль.       — Я знаю, — он кивает головой, — я привык набивать себе шишки и… и мне странно, что я могу почувствовать себя нужным кому-то.       Хосока почти перекручивает — Чен будто читает его мысли, будто знает его изнутри.       — Поэтому решил, что не хочу быть использованным тобой вот так вот. Тебя, видно, что-то гложет. Ты же обычно не такой, — аккуратно гладит по плечу, и Хосок заслушивается его жалеющим голосом, — я тебе сказал: я не могу отказать тебе, я слишком слаб перед тобой, но… я верю в твою порядочность.       — Ты обо мне слишком хорошего мнения, Чен, — Хосок, сглатывая, отдаляется, — MDMA какие-то слабенькие попались, раз мы оба с тобой можем адекватно разговаривать, — усмехается, — прости, что хотел использовать тебя.       — Все в порядке, — улыбается, — то есть… я привык.       Хосок, выдыхая, остается на кровати, но внутри спокойствия нет: чувства теребят его, разворачивают, вьют веревки — самое обидное, он так и не нашел то, чем мог бы перебить мысли о Юнги: а он ведь тут, он рядом, он все еще здесь, он все еще будто держит руку на его плече — невыносимо!             Чен приподнимается с кровати, находит свою футболку. Хосок вдруг понимает, что не хочет отпускать его — не может сейчас оставаться один.       — Ты сказал, — тихо начинает он, — ты… ты хочешь быть со мной?       — Слишком смелые мечты? — порывается натянуть футболку, но Хосок останавливает его за кисть, вглядывается в глаза.       — Мне трудно было представить себя в настоящих отношениях с кем-то… — начинает говорить он, не проговаривая «если эти отношения не с Мин Юнги», — но… может быть, моя проблема в том, что я и не пытался открыться ком-то еще?.. Может быть… я хочу открыться тебе?       Чен смотрит сначала даже недоверчиво, но Хосок знает… он лучше всего знает, что именно сейчас в нем происходит: его надежда застилает ему глаза и ослепляет.       — П…правда? — он почти не верит.       Хосок медленно приближается к нему — ему кажется, что это отлично ответит за него вместо слов; Чен затаивает дыхание, прежде чем снова утонуть в поцелуе, в который падает и Хосок: удивительно, ведь он и правда… правда что-то начинает чувствовать!       Они снова оказываются на кровати, и снова Хосок нежно целует парня под собой, снова заставляет его сердце быстро стучать, но… глаза его закрыты.       Он ужасен, он сам знает это.       Но сейчас он целует не Чена, не того парня со смуглой кожей и низким ростом. Сейчас он целует Юнги — своего лучшего друга Юнги, который отвечает ему взаимностью, нежностью, лаской. Он прикасается к Юнги, проводит губами по коже его кожи, спускается к груди, спускается к животу. Сейчас не Чен — Юнги — втягивает живот, когда чувствует внизу Хосока, который раздвигает ноги и устраивается там.              Сейчас Хосок целует того, кого до сих пор любит.       Кого не прекращал любить ни минуту.       Ориентация врожденная, его любовь к Юнги, похоже, тоже.       Его больная, немыслимая, сжигающая любовь.       И она сожжет его еще больше — он знает это.       Как знает, что этот пожар затронет и других людей.       Хосок знает, но ничего не может с этим сделать — он падает в объятия пламени, где основное горючее — это… надежда.

Конец второго акта