Too Much Love Will Kill You

Act III

6 months later

May

Я отдал все свои годы вере в Тебя,

Но я не получаю никакого утешения, Господи.

      Хосок слабо стоит на ногах, опираясь о раковину — вода бежит из-под крана, за закрытыми дверьми звуки тусовки. На мгновение он даже теряется, забывает у кого именно в гостях: разве важно это? Что вообще еще важно? Хоть что-то важное осталось?       Он подставляет руки под воду, затем ополаскивает лицо — ледяная вода сводит пальцы, но он едва ли по-настоящему чувствует холод. Лишь издалека слышит какой-то знакомый распев… Почти молитву.

Я падаю на колени и начинаю молиться, (он молится Богу)

Пока слезы не польются из глаз, Господи.

      Дверь за спиной хлопает и сразу же две руки начинают обнимать его из-за спины; глаза Хосока закрыты, и он прикусывает губу, чуть отклоняясь назад, навстречу объятиям: Юнги проводит носом по шее, а потом прижимается щекой к его спине, сжимая на торсе руки еще больше. Хосок почти застывает, опускает свои замерзшие пальцы на его ладони, втягивая воздух — пахнет его легким одеколоном и стиральным порошком.       Едва заметный поцелуй ласкает шею, и Чон открывает глаза, вглядываясь в мутное зеркало перед собой: за его бледно-зеленым лицом и растрепанными волосами почти не видно самого Юнги, но он видит его макушку и бледную кожу. Хосок проталкивает свои пальцы меж его, собирается развернуться, собирая скопившиеся слова воедино:       «Давай сбежим отсюда» — хочет он сказать: — «Они все меня достали, давай сбежим отсюда! Помнишь, мы как-то сбежали с нудного концерта в школе? Сбежим?»       И Хосок знает, что Юнги обязательно поддержит его идею — всегда поддерживал.       Не успевает он полностью развернуться к парню, как губы его встречают чужие губы — Юнги привстает на носочках, целует его сначала аккуратно и нежно, так, как Хосок любит: чтобы мягко, почти неосязаемо, чтобы было слышно трепетное дыхание друг друга, чтобы не настоящий поцелуй это был, но почти незаметное касание губ к губам — в этом больше смысла, чем во всем другом, в этом все его чувства… но Юнги начинает напирать. Он прижимается к груди Хосока, проталкивая свой язык ему в глотку, и дыхание его становится тяжелым. Мир выкручивает на сто восемьдесят градусов, Чон задыхается, крепче прижимаясь к раковине за собой — сейчас это единственная твердая опора. Юнги сжимает плечи, посасывает губы, разливая здесь и вокруг свою жажду, свое желание.       — Хосок… — звучит низкий голос Юнги, и Чон опадает на чужие плечи, — Хосок… я так обдолбался…       — Я тоже, — он мокро целует чужую шею с причмокивает, обнимает, — пиздец, как. Все плывет.       — Кайф, — парень прижимает к себе, — я так хочу тебе отсосать.       Чон хочет остановить: они ведь не дома, да и… он слишком улетел, чтобы почувствовать сейчас хоть что-то, но чужая рука на собственном члене оказывается быстрее, чем он может хоть что-нибудь возразить.       Вообще-то это не очень возбуждает Хосока: эта животная страсть, необузданное желание, которое доводит до траха в чужом толчке, но Юнги отказать он не может — никогда не сможет. Парень опускается перед ним на колени, расстегивая ширинку, Хосок проводит по его волосам и, задерживая там руку, сглатывает.       Мин начинает сосать даже тогда, когда член Хосока еще не встал; пальцы аккуратно придерживают его у основания, теплый язык обводит головку, а губы потом обхватывают плоть — Чон откидывается назад, продолжая держать руку на чужой голове, направляя ее. Тепло медленнее обычного разливается по телу, заливаясь в пальчики: их начинает покалывать. Вселенная начинает раскручиваться в голове еще больше — под черепом набегает лужа из мыслей, чувств и желаний: они все скукоживаются и теряют свою форму — в темноте только Юнги, его Юнги, его любимый Юнги — он хочет задохнуться им, утонуть в нем, он хочет всего его, без остатка.       — Да, вот так… хорошо, — судорожно выдыхает он, опуская взгляд вниз…             …Но вдруг ему хочется остановить его — то как яркая отрезвляющая вспышка: Юнги не должен… таким заниматься. Он не должен отсасывать ему в грязном туалете, пока оба они обдолбаны ЛСД. Юнги не заслуживает, чтобы Хосок позволял ему таким заниматься, Юнги не должен делать такие грязные вещи — это ведь совсем не про Юнги!.. Юнги ведь чистый, светлый, он не должен становиться таким же грязным, как он сам!.. Как он это допустил?.. Он должен защитить его от этого всего, он должен оберегать его от этой грязи, он не должен был допустить этого…       Он не должен был приводить его в квартиру Уджи, они не должны были принимать тогда.       — Юнги… — слабо проговаривает он, чувствуя, как тот перестает отсасывать.       Два темных глаза смотрят на него сверху вниз, и Чон сглатывает, снова чувствуя, как наркотики поднимают его прямиком во Вселенную и отключают его сознание.       — Ебать, — говорит он, разгибая колени, — ебать, блять, — отходит назад, — сука. Когда отпустит, поговорим.

(Найдите мне любовь, найдите мне любовь)

Кто-нибудь может найти мне любовь?

      Двери хлопают, и Чон остается один в туалете: кто-то в голове нараспев продолжает молиться — скомкать бы эти звуки и смыть в унитазе. Судорожно он пытается нащупать телефон в заднем кармане, быстро массирует лоб дрожащей рукой.       Это пиздец. Он только что назвал своего парня именем своего лучшего друга. Он только что представлял, как лучший друг ему отсасывает, пока это делал его бойфренд. Он сказал вслух чужое имя. Пиздец.       Руки почти трясутся, когда он снова приглядывается к экрану телефона. Там уже прочитанная им смс-ка, которая пришла минут 20 назад. Юнги: «Осоки родила! Девочка! Я стал папой, представляешь? Сез!!!»

***

Early 90s

May

      — Нет, а ты видел?! — Хосок бойко поднимается с пола, подбегая к радио, почти на максимум выкручивая рычажок громкости, — ты видел видеоклип?!       Синтезаторы, как по красной ковровой дорожке, выводят к четким битам и легким гитарным аккордами, которые выливаются в небольшие оазисы, среди которых вдруг появляется Фредди — настоящий король!

I want to break free

Я хочу освободиться,

I want to break free,

Я хочу освободиться,

I want to break free from your lies,

Я хочу освободиться от твоей лжи.

You're so self satisfied, I don't need you

Ты так удовлетворена собой, ты не нужна мне,

I've got to break free

Я должен освободиться.

God knows, god knows I want to break free

      Хосок вдохновлено подпевает Фредди в свернутый журнал, который он схватил с полки Юнги, неловко пританцовывая — неловко, потому что он пытается делать это как Фредди. А Фредди, он… он как-то странно всегда двигается. Не так, как другие мужчины — поэтому ему немного неловко. Как будто он не должен делать так же, хоть ему и хочется.       Украдкой он смотрит на Юнги, который продолжает разукрашивать карту их выдуманного мира, основанного на вселенной лиги драконов: вместе они придумали города и села, расчертили тропинки и особенно тщательно продумали главный королевский замок.       Почему-то Хосоку так сильно хочется, чтобы Юнги посмотрел. Очень сильно. Очень!       Он начинает смотреть на Мина уже более настойчиво, будто приглашая присоединиться, сам вспоминает тот видеоклип, который однажды увидел ночью по телевизору по каналу MTV: они часто после полуночи крутят что-то… такое. Он вспоминает Фредди в юбке и с накладной грудью. Он вспоминает Роджера в парике с макияжем. И вспоминает те сцены, где… где Фредди и разные мужчины и женщины в обтягивающих костюмах. Почти что как будто голые.       Но Юнги на него не смотрит, и это немного расстраивает Хосока. А еще он почему-то не может внятно пропеть некоторые строчки. Определенные строчки — он этих строчек почему-то становится еще более неловко. Щекотно даже. Как будто это строчки на него смотрят.

I've fallen in love

Я влюбился,

I've fallen in love for the first time,

Я влюбился впервые в жизни,

And this time I know it's for real

И я знаю, что на этот раз это по-настоящему.

I've fallen in love

      — Нет, видео я не смотрел, — Юнги, наконец, отвлекается утирая нос, переводя взгляд на Хосока, который уже перестал танцевать, — классный?       Чон Хосок переводит дух: от чего-то в легких не стало воздуха.       — Обалденный! — Чон возвращается обратно, снова садится рядышком с другом, сгибая коленки, — там Фредди в юбке, прикинь! Так смешно! А Джон как будто старая брезгливая старуха! А Ро-о-оджер! — восклицает с восторгом, — в такой короткой юбке и в парике! Его там с девушкой легко спутать! А Фредди в юбке и с усами!       — А чего они так? — удивляется, — девушками переоделись?       — Шутки ради, наверное? — пожимает плечом, — не знаю, но выглядит правда забавно!       — Кажется, я понял, про какое видео ты говоришь, — пытается вспомнить, — кажется, папа про него сказал, что они там все педики, раз юбки напялили. Типа нормальные мужики так бы никогда не сделали.       — Педики? — хмурится, — это кто такие?       — Я сам не совсем все ещё понял, — сжимает губы, — папа говорит, типа, гомосеки и извращенцы. Ну, знаешь, это походу те, ну… парень с парнем, — чуть румянится, сглатывая.       — Парень с парнем?       — Да, — начинает говорить чуть тише, пересаживаясь на колени, — обжимаются, за ручку ходят, целуются и… ну, всякое.       Хосок затаивает дыхание: так, значит, он… он не один такой. Даже название есть — педик. Если есть такие другие, то, значит, это… это не отклонение какое-нибудь?       — Всякое? — тоже говорит тише.       — Ну, да, всякое, — кивает, — ты же знаешь, что такое секс? — Хосок быстро кивает, — ну так вот, они там тоже… как-то. Только я не понимаю как, — смеется приглушенно, — а мама почему-то говорит, что они не извращенцы, а такие же люди, как и мы. Не знаю. Она почему-то сказала мне это не при папе.       — А сам ты как думаешь? — сглатывает с волнением, — извращенцы они или?..       — Как по мне, нет, — Юнги опускает взгляд, вглядываясь в нарисованную карту перед собой, — мне как-то нет разницы. По-моему, такие же люди, как и мы. Фредди же… ну, он же педик. Прям правда. Папа сказал.       Хосок задумывается: Фредди… его любимый Фредди, кажется, такой же, как и он. Многое сейчас встает на места. Так, значит, они с Фредди — оба педики.             Хосок это давно про себя понял, только вот не знал, что у других тоже такое бывает и что у такого есть название. Оказывается, мир куда больше, чем он думал. Так получается… Фредди про любовь педиков пел? Значит, любовь педиков тоже может быть… такой? Настоящей?       Так, значит… и он может любить по-настоящему? И быть… любимым другим… таким же, как он?       Что важнее: Юнги сказал, что педики — такие же люди. Юнги сказал, что ему без разницы.       — Хоб, — Юнги хихикает приглядываясь к лицу Чона, отчего тот почти краснеет, отклоняется чуть назад: неужели Юнги понял? Неужели у него на лице все написано? Неужели догадался? А сейчас обсмеет? — у тебя тут… — он аккуратно прикасается к лицу Хосока и задерживает пальцы на его щеке, — ты себе тут что-то фломастером нарисовал на щеке, Хоб!       Ох, как и сухо в глотке у Хосока! И там, где Юнги касается его, начинает вдруг страшно жечь. С чего бы это?

***

Early 90s

August

      — Блин, ты трусы мои не видел? — Юнги рыщет взглядом по земле, чешет затылок, едва прикрываясь: ну вот! Он же точно оставлял свою одежду здесь, прежде чем они с Хосоком сиганули в пруд, чтоб охладиться от жары!       Вот точно тут лежали! А сейчас только его шорты и футболка! Уж неужели кто-то решил украсть его трусы?       — Хоб, алё! — Юнги почти начинает злиться — подшутил что ли? А если на берег сейчас придет кто-то, вдруг девчонки какие? А он с голым задом! — Это ты взял?!       У Хосока, спрятавшегося за деревом, сердце дрожит, да и сам он тоже: что-то непонятное происходит, дико странное! Такого раньше не было! Все же было, как обычно! Они бесились в пруду, брызгались, пытались друг друг под воду затащить и все такое!       Но что-то произошло. В один момент. Что-то, к чему он не был готов — к этому странному чувству внизу живота. И к тому что… нет, такое раньше было только по утрам и… и вообще! С чего вдруг! Что теперь делать то!       — Хоба! — Юнги, кажется, приближается, — ты чего, а?       — Да я!.. — начинает он быстро одеваться, хотя с этой штукой между ног это не так-то удобно, — я переодеваюсь! Кажется, да… Кажется случайно я… — в глазах темнеет: у него в руках и впрямь нижнее белье Юнги — да, они здесь! Сейчас переоденусь и…       Господи, господи, да что ж это такое, почему он так реагирует на своего друга! Что такое!       — А спрятался чего? — Юнги почти смеется, наконец, выглядывая из-за ствола дерева — как раз тогда, когда Хосок натягивает шорты, — стесняешься что ли? — начинает подначивать, — да я уж видел, что у тебя там тоже уже волосы есть… — закатывает глаза, — у меня вообще-то тоже!       — Да я… — поворачивается к нему спиной: там, между ног, все еще не особо спокойно, — ну…       — Дай уже трусы, а! — тянет руку, — стою тут, свечу голой жопой!       Хосок пытается даже не представлять, как это может выглядеть.

***

'00s

June

      Чен крепко держит Хосока за руку, когда они поднимаются на лифте на восьмой этаж в хорошем жилом комплексе: тут все еще пахнет новизной и пахнет хорошим достатком недавно въехавших семей. Чон чуть отряхивает одежду, но не может выбросить мысли из головы, что он сюда не очень-то подходит. Пришелец из другого мира, вот он кто.       Мир, в который он сегодня заглядывает в гости, строится на стабильном графике работы, запланированных отпусках и ежемесячной зарплате; здесь лакированные туфли, этикетки на костюмах и отглаженные рубашки с дорогими лэйблами; тут семейные выходные, фотографии в рамках и детские велосипеды в коридорах. Тут обычная жизнь, которой у него никогда не будет. Тут то, что ему недоступно, как бы он не старался и не хотел.       Однажды с Юнги он пошутил, что если бы у него был выбор, он бы все равно выбрал бы быть геем: теперь об этом он даже шутить не хочет; если бы у него был выбор, он бы не рождался. Или родился бы в том мире, где ему могут дать любовь взамен, но это менее вероятно.       Чен рядом выдыхает, напоминая о своем существовании — Хосок хочет раскрошить себе лицо. Разговор с парнем был не из простых, но они, вроде как, помирились и все расставили по местам.       Вроде как.       Хосок опять ему наврал. Сказал, что назвал имя Юнги, потому что оно было в голове после его СМС-ки — мол, не успел договорить «Юнги… стал отцом». Соврал он уже умело, за время их отношений он хорошо этому научился, практически овладел этим искусством в совершенстве. В принципе, когда ты гей в гомофобном обществе, лицемерить и притворяться должно быть делом привычки, но Хосок себе этого простить не может. Он, Хосок, самая последняя мразь на свете, полная свинья, которая ничего не заслуживает — он в точности знает, как поступает с Ченом. Использует его. Только и всего.       Он смотрит в глаза Чена, пытаясь разглядеть там взгляд Юнги; он целует Чена, но дарит поцелуй Юнги; он трахается с Ченом, но занимается любовью с Юнги. А Чен разницы не видит: он верит, что Хосок смотрит так на него; он чувствует нежность поцелуев, которая предназначена другому; он извивается под Хосоком, не подозревая, что тот хочет доставить удовольствие совсем другому человеку. И вот поэтому Хосок достоин того, чтобы вмазать самому себе: иногда он так и делает — бьет себя по щекам. Заслужил.       Хуйня, все хуйня — он пытается выбросить эти мысли из головы, пока лифт медленно ползет наверх. Он сжимает руку парня чуть крепче, но не смотрит на него: может быть, только благодаря Чену он еще не пустился во все тяжкие, может быть, Чен — последний рубеж, без которого он…       Изнутри щекочет, вяжет, жжет: сейчас бы дозу. Совсем небольшую. Занюхнуть один разочек. Это не голод и не жажда, но это ощущается — как завязывающийся узел, как чувство легкого посасывания, как заноза в мыслях. Все вокруг него так и делают — принимают хотя бы раз в день и все нормально. Ничего страшного. Он еще успеет соскочить. Он еще не прожженный наркоман. Он вообще не наркоман. Он может сказать в любой момент «нет». Но не сейчас. Сейчас бы совсем немного…       Лифт останавливается на восьмом этаже, и они проходят к апартаментам; даже из коридора уже слышится небольшой шум собравшихся гостей, а Хосок едва ли чувствует волнение; во второй руке бумажный пакетик — в детском магазине сказали, это должно подойти.       Дверь открывается сразу после того, как Чен звонит в дверной звонок: Юнги никогда не заставляет ждать, он сразу открывает, потому что он тоже ждет тот момент, когда Хосок придет. Всегда. Хосок мало, во что верит и боится начать это делать, но в это он хочет верить: в то, что Юнги всегда будет его ждать, что бы ни случилось.       Глаза в глаза, легкая улыбка. Они еще не виделись после появления у Юнги дочери, и теперь… это все так странно. Ей уже месяц — целый месяц новому человеку! Розовый укутанный клубочек лежит у него на груди, и Юнги бережно покачивает ее, крошечную, на одной руке.       Юнги — отец. У него есть жена и дочь, у него собственная хорошая квартира, машина и приличная работа. Они росли вместе друг с другом, жили бок-о-бок, делили одни и те же мысли и мечтали, вроде как, об одном и том же: теперь они вдруг на разных концах лестницы.       В чем же их принципиальное различие? В том, что Юнги не побоялся угнетающей стабильности, а Хосок был слишком труслив, чтобы оставить беспорядочную свободу?       — Сез! — радуется Юнги, лишь мельком глядя на Чена, — знакомьтесь! Мин Кидэ! Осоки! — оборачивается в сторону гостиной, где за столом уже сидят люди, — Хосок и Чен пришли!       — С ума сойти! У тебя ребенок! — Хосок не сдерживается и приближается к другу, чтобы обнять его хотя бы одной рукой, бережно стараясь не задеть малышку, — ой, я руки помою и только тогда… ох, Юнги, блин! Ты — папа!..       — Да я сам не верю, Сез!..       Легкая улыбка остается на его радостном лице; для родителя месячного малыша Юнги еще прилично выглядит: будто выспавшийся, совсем не уставший… наоборот. Хосок вдруг обнаруживает, что Юнги счастлив быть отцом. Он счастлив быть папой такой малютки. Кому-то просто предначертано стать хорошим родителем. Так вот Юнги какой.       — Ну, проходите за стол, — все еще улыбается, — Чен, — протягивает руку для рукопожатия, — я рад, что вы пришли.

***

      Юнги смотрит на Хосока через окна гостиной — тот стоит на балконе, перебирая пальцы, пока Чен о чем-то увлеченно переговаривается с его коллегой с работы: даже странно, что в этой комнате все так смешалось — подруги Осоки и их мужья, его приятели из офиса и… гей-пара, которую все очень даже нормально встретили. Он боялся, что будут косые взгляды, но все прошло замечательно.       От одного только кошки скребут на душе: Хосок-то не здесь.       Юнги целует Осоки в лоб, поднимаясь из-за стола. На небольшой террасе приятный летний ветерок, вершинки высотных зданий тонут в закате, как клубника тонет в растопленном шоколаде. Многое изменилось — да почти все… но Юнги хочет надеяться, что между ним с Хосоком все по-прежнему. Ему почему-то это важно. Несмотря ни на что, Хосок ему важен.       — Юнги, — Хосок глядит на него недолго, опираясь о перила, — у нас не так много времени поболтать, — усмехается.       — Что? — парень пристраивается рядом, — о чем ты?       — Минут через пять Чен заметит, что я с тобой болтаю. Минуты две будет смотреть нам в спины… потом не выдержит и придет сюда, — приближается чуть ближе, почти шепча, прикрывая рот, — ревность, знаешь? Ревнует даже к мужику с плаката, что уж говорить о гетеро парне с женой и новорожденной дочкой? — улыбается, — забей и возьми эти семь минут сполна, — Хосок разгибает спину, кладет руку на плечо, — я поздравляю тебя. Правда. Оказывается, тебе очень идет быть отцом, — качает головой, — ты сразу повзрослел. По-хорошему повзрослел, не переживай, седины еще нет, — смеется, аккуратно проводя пальцами по волосам — легко, так, как могут это делать друзья.       Но пальцы Хосока обжигает.       — Спасибо, Сез, — Юнги похлопывает по спине, — я и сам не ожидал, что все будет ощущаться так… хорошо. Кидэ… в ней весь я. И, кстати, помнишь, я тебе говорил, что ты мне нужен, как минимум, ради твоей четвертой отрицательной? — смеется, — это такая ирония жизни, но у моей Кидэ тоже четвертая отрицательная. Будь пожалуйста здоров, если вдруг с ней что-то случится! — Хосок тоже посмеивается, растягивается в широкой улыбке, — а ещё!..       На мгновение Юнги прикусывает язык: ему хочется о многом рассказать Хосоку, правда. О том, что он, например, оказывается, больше отец, чем муж… А еще о… но не время и не место. Да и наступит ли оно? Сглатывая, он почти оборачивается назад, чтобы посмотреть в комнату и узнать, смотрит ли на них сейчас Чен или нет.       Теперь, наверное, ему и не придется рассказывать.       — Хосок… — он вдруг задумывается, начиная опираться о перила рядом с парнем, — я надеюсь, что ты счастлив, — он осторожно переводит взгляд, — правда. Надеюсь, у вас с Ченом… все будет хорошо.       — Ты правда веришь, что гей-пара в Корее в наше время может жить долго и счастливо? — он начинает ковырять собственные пальцы, на Юнги не смотрит — боится.       — Мне кажется, что когда в дело вступает… любовь, то многое возможно, — подбирает слова, — даже в нашей консервативной стране.       — Юнги… — покачивает головой, чувствуя, как сердце его опускается в пятки, — с чего ты взял… что…       «Я люблю его?»       В горле комок: рассказать Юнги о том, что он ничего не чувствует к Чену, все равно что распотрошить свою душу и признать, какой он жуткий неудачник, какой он мерзкий человек и гнилая душа. Рассказать, что он не любит Чена — все равно, что признаться, что он до сих пор несчастлив.       — …что любовь может творить чудеса? — усмехается он.       — Говоришь так, будто я никогда не любил и не знаю, о чем говорю, — выдыхает, — хоть у нас и разная любовь, но суть одна.       Небо темнеет, трескается от последних вкраплений золотого заката, падает в ночную синеву — Юнги неспокойно. Все не так, все как-то… слишком криво.       — Да? — сглатывая, Хосок оборачивается, начиная опираться спиной о перила — через окна он ловит взгляд встревоженного Чена, который уже начал сверлить их спины взглядом.       Хосок смотрит на парня через окно, тот смотрит в ответ, сжимая губы, скрещивая руки. Он понял. Он все понял — вот оно, последнее доказательство того, что Чон последняя свинья. Чен почти злобно берет со стола бокал, начиная осушать его. Времени остается немного.       — Ну и в чем суть любви, а? — Чон усмехается, чувствуя во рту горечь, — признаться честно, мне очень странно говорить с тобой об этом, — притворно смеется.       — Мне тоже, Сез, — чешет затылок, опуская взгляд, — суть любви? Это, наверное, когда в другом человеке ты видишь всего себя. И ради него можешь о себе позабыть. Когда ты готов потратить всего себя на то, чтобы для того человека мир построить и отдать его ему, не прося ничего взамен, хоть ты и полностью растратился, пока его делал. Я не эксперт в словах, ты же знаешь, — негромко посмеивается, — звучит все это глупо, наверное. Наверное, это только одна из сути.       — Я понимаю, что ты хочешь сказать, — опускает взгляд, — но, к сожалению, я… я вот так никогда не смогу — сделать то, о чем ты говоришь. Я никогда не смогу… открыть то, что ты описываешь. То есть по-настоящему почувствовать. А если попытаюсь, то…       Даже представлять не хочет. Если он даст себе волю — сгорит. Он знает. Он знает, что если распустит себя, пожара не миновать. Он знает, что тогда не будет ничего хорошего.       — Что? — хмурится, — почему?       — Чен — не тот, — качает головой, неожиданно все-таки признаваясь, и голос его звучит тихо и разбито, — мне жаль, что я не могу полюбить его. Он просто не тот.       Юнги хочет сказать что-то еще, но не успевает — двери балкона открываются, и появляется улыбающееся лицо Чена; Юнги глядит на наручные часы — прошло ровно семь минут.       — А я вас потерял, ха! — легко смеется он, быстро проходя к Хосоку — он принимает его объятия, обвивая талию бойфренда рукой; Чон выглядит виноватым, получая легкий поцелуй в щеку от своего парня, — боже, какое же вкусное вино вы подобрали! Не подскажите, где оно продается? Просто изумительное!       Это не слова — это мусор, который застилает то, что только что тут было; возможно, Хосок даже рад, что Чен все же пришел. В груди ноет, хочется выйти в уборную и быстро принять, но он не сделает этого в доме с новорожденной. Не сделает это в доме Юнги, хотя все колется, жмется, невыносимо тянет.       Юнги приходит в себя, и сказанные только что слова постепенно улетучиваются: он возвращается к себе — в свой дом, к своей жене и своей дочери — возвращается на свое место.

***

Jule

      Без поцелуев в губы. Никаких поцелуев в губы сейчас. Хосок не хочет целовать того, кого он не любит.       В комнате его темно, разбросаны вещи. Чен под ним хватается за простыни, выгибая грудную клетку, проводя потом пальцами по своим волосам. Хосок двигается быстро, держа того за разведенные в стороны бедра, вглядываясь в его перекошенное от наслаждения лицо. Чен же этого хотел — быть рядом с Хосоком? Пусть получает.       Но вот где Хосок? Не тут. Даже не с Юнги. Он выше, во Вселенной, куда его завела белая порошковая дорожка, которая обожгла его ноздри и растворилась в нем.       Парень под ним стонет — Хосок не чувствует ничего, он не чувствует того, что обычно бывает, когда он трахается с Ченом. Тело покалывает от ощущений, когда он ускоряется, прижимая разведенные ноги Чена к постели, чуть возвышаясь. Он наклоняется к груди Чена, прижимается к его коже губами, жадно выцеловывая место рядом с сосками.       Ему это даже нравится: не чувствовать ничего, быть выжженным изнутри, быть живым только снаружи, быть трахающим телом без души. Может, ему нравится, что все внутри него погибает, когда он принимает. Может, он и правда наркоман.       Чен кончает со стоном, изливаясь на живот, но Хосок не останавливается, продолжая входить в него — только мысли суматошно бегают в голове: это все какой-то кошмар, это сущий кошмар.       Он теряет все, что связывало его с реальностью. Он сгорает.              У него никогда не будет Юнги. Тогда зачем ему что-то еще?

***

      Эмиль ещё напоследок бубнит что-то за спиной — стоны Чена разбудили его посреди ночи; Хосок только усмехается, проводя рукой по своему обнаженному животу, с которого только что он смыл сперму, закрывает дверь за собой.       Тут еще жарко, влажно почти. Чен, уже принявший душ, лежит на кровати на боку — кажется, что он спит, но по дыханию того Хосок понимает, что тот дожидается его. Выдыхает: ну, вот. Наконец-то.       — Не понимаю я, — с горечью начинает парень, чуть привставая на постели, — тебя не понимаю.       Хосок ложится рядом, на спину — не хочет поворачиваться к нему лицом. Хочет, чтобы тот замолчал и отвернулся к стене. Или ушел. Так было бы лучше. Еще хочет принять.       — Ну? — выдыхает Чон, — можешь выплескивать все, что накопилось. Я знаю, что ты меня ненавидишь.       — Что? — качает головой, хмурясь, — я не ненавижу тебя. Это ты себя ненавидишь. И я не понимаю, почему. Хотя догадываюсь, — бросает он, — не думал, что ты такой.       В голосе разочарование — уж Хосок-то может это понять. Все же поворачивается к нему, опираясь о локоть; у Чена на лице горечь и чуть выпяченная нижняя губа, он прижимает одеяло к груди, держась за него пальцами.       — Когда ты меня целуешь… когда ты смотришь на меня, — начинает он, сглатывая, — это все так… Ты это делаешь так, будто я тебе небезразличен. Так я думал. А ты, оказывается, просто… — выдыхает, не продолжая, глядя на Хосока; взгляд Чена за последнее время изменился — нет уже больше того щенячьего восхищения, нет трепета в прикосновениях, нет покорности от одного только слова.       Чен разочаровался в Хосоке. Полностью. Это Чон тоже понимает.       — На высокую красивую гору лучше смотреть издали, да? — кусается Хосок в ответ, — когда приближаешься, уже не видишь того, насколько она прекрасна, но понимаешь, какой ты крошечный, чтобы добраться до вершины?       Какая же ты сволочь, Чон Хосок.       Он хочет причинить боль себе, но задевает других. Он знает, что он последняя тварь. Но, быть может, это добавит чувства вины, которая разольется магмой внутри и подожжет его еще больше. Вот он путь к страданиям — уничтожение всего, что есть рядом. Уничтожение самого себя, выжигание собственного нутра. Только так можно перестать чувствовать что-то хорошее — только так можно сжечь надежду.       Он хочет этого. Он хочет, чтобы внутри не осталось ничего светлого. Он желает гореть, и пламя и впрямь разгорается.       — Ты… — Чен поднимается с постели, — знаешь, я давно это терплю.       — Что терпишь? — притворяется, будто не понимая, — я целую тебя, я отменно тебя трахаю, я забочусь о тебе и покупаю твои любимые банановые кексы! Я не такой уж и плохой парень.       — Да разве на этом строятся нормальные отношения? На банановых кексах?! Блять, Чон! — бросает в чувствах, — да ты не хочешь этого всего, не хочешь этих отношений! Ты не меня хочешь, — он встает с постели, все еще придерживая одеяло, — ты не меня целуешь. И не меня трахаешь. Блять. Это меня заебало. Знаешь, легче будет тебя послать нахуй, чем продолжать терпеть это! Ты ведь сам не сможешь этого сделать, значит сделаю я. Яиц не хватит признать, что ты просто…       — Думаешь, я тебе не говорил о том, что использую тебя, потому что яиц не хватает? — Хосок вскакивает на колени на кровати, — может, я просто хотел, чтобы тебе не было охуеть, как больно?              — Блять, иди нахуй! Давай, скажи еще, что ради меня это делал! — бросает одеяло, оголяясь, — лучше молча трахать и не говорить, что ты в голове представляешь кого-то другого? Дай угадаю, кого! Юнги, блять, своего! Ты даже одеколон мне подарил, которым он пользуется!       Слова хлещут пощечиной. Даже не слова — одно-единственное слово. «Юнги».       — Замолчи!..              — Слишком долго я молчал! — находит джинсы, — сука, я не виноват, что у тебя стоит на твоего гетеро-дружка! Я ведь пытался сохранить эти отношения, пытался дать тебе возможность отпустить его…       — Да ладно, пытался он! — встает с постели, наблюдая за тем, как тот одевается, — то, что ты трахался с Сонджоном, тоже засчитать за попытку, а? Ты думаешь, я не знаю, что ты изменял мне?       — А ты мне не изменял? Каждый раз, когда трахал?! — бросает руками в сторону постели, — а то, что ты знал, но ничего даже не сказал, только доказывает, что тебе на меня похуй! У нас с ним был только трах, ничего такого, только на уровне физиологии, потому что ты тогда опять обдолбался!       — Давай, обвиняй меня еще и в этом! — прыскает, наблюдая, как тот собирает вещи, — так это я виноват, что ты всем свой зад подставляешь направо и налево?!       — Иди нахуй! Ты-то мне тоже изменял и совсем по-другому — ты делал хуже!              Наэлектризованный воздух накаляется, почти шипит — еще немного, и появятся молнии.       — Я свой член никому никуда не вставлял и задницу тоже не раздвигал! — ругается в ответ Хосок.       — Да разве ты не понимаешь, что то, что ты делал — хуже?! Ты вселял в меня надежду, что у нас все хорошо, ты заставлял меня верить, что ты что-то чувствуешь ко мне — что-то настоящее! — в глазах его почти блестят слезы, — Каждый раз, когда ты так нежно целовал меня, я буквально чувствовал себя на небесах! Когда был бережен со мной в постели, больше давая мне, чем забирая себе — да я думал, что я наконец-то для кого-то стал особенным! Я думал — вот оно, то самое! Ты заставил меня поверить в то, что я правда достоин… любви? Нет, нихуя! — выдыхает, всхлипывая, — очередной пиздеж! Так вот и сам подумай, есть ли тут разница: случайный трах с Сонджоном или намеренное внушение мне тех чувств, которые ты ощущаешь к другому? Я устал, — отходит назад, — слава богу, блять, я не позволил себе влюбиться в тебя по-настоящему. Слава богу, что все, что я к тебе сейчас чувствую — это разочарование и отвращение. Вот какой ты, Чон Хосок.       — Слава Богу, — тихо подтверждает, — Слава Богу, хоть кто-то это понял!       Внутри… почти удовлетворение. Оно от того, что ему больно. Больно от того, какой он ублюдок, от того, что люди наконец-то видят его прогнившую сущность. Больно от того, что он причинил другому боль.       — Не выставляй себя жертвой! — Чен корчит лицо, — может быть, когда-то ты и был хорошим человеком, но сейчас ты пропащий. Если не отпустишь его, так и сдохнешь в одиночестве, — останавливается у двери.       — Мечтаю об этом! — хохочет.       — Еще и издеваешься! — качает головой, — нет, ты невыносимый! Я завтра приду за вещами. Надеюсь, не увижу тебя, — напоследок он смотрит на картины, которыми заставлена комната, — и рисуешь ты хуйню какую-то!       Хосок хохочет, когда Чен закрывает двери: как удивительно много правды он сказал! Ведь ни к чему не придраться — все так! Все именно так, как он и сказал: рисует полную хуйню — хоть кто-то это признал! И он пропащий!       И он горит. Сколько он выдержит этого пламени?       Он отходит от кровати, медленно подбираясь к ящику в столе — там несколько упаковок таблеток, порошок: нужно подбросить в пламя дров.

***

August

      У Юнги сердце в ушах стучит: только бы не… не то, о чем он думает.       Полузаброшенное в детстве здание с «их» крышей и «их» местом сейчас на реконструкции, которая уже несколько лет как приостановилась — в заборе, которое ограждает здание, дыра: уж наверняка, все наркоманы и бездомные района любят это место.       Он взмывает по ветхим лестницам наверх, стараясь не обращать внимание на валяющиеся тут и там шприцы и пустые бутылки — Хосок же не может?.. Он… Он не?.. Эта чертова смс-ка, от которой все еще потряхивает руки.       Хосок: «Мне очень плохо Юнги я на нашей крыше пожалуйста я хочу тебя увидеть»       Он стоит у самого края, опирается о высокое кирпичное ограждение, но… прыгать вроде не собирается; Юнги выдыхает, подбегая:       — Сез! Господи, твою мать! Что случилось?       Хосок медленно оборачивается — на лице размытые горечью чувства, чуть опущенные уголки губ, мутный бегающий взгляд…       — Хосок! — Юнги хватает его за плечи, чуть отводя от края крыши, — ты… — принюхивается, — ты пьян?       — Да, — он качает головой, — немного пьян. Не так много, как кажется. Юнги… — он, наконец, переводит взгляд, только сейчас по-настоящему понимая, что он и правда здесь, — ох, Юнги! — начинает он обнимать, сжимая его плечи…       …То немногое, что доступно ему. Даже эти крошечные мгновения, даже эти объятия — уже вдвое больше того, на что он может рассчитывать. Это Юнги, его Юнги, его любимый Юнги.       Без которого он вообще никак не может.       — Юнги, — он выдыхает, вдруг начиная плакать по-настоящему; пальцы хватаются за футболку парня, и он хнычет совсем по-детски, с короткими быстрыми вздохами, — мне так плохо, я… я не могу, Юнги!       — Что… что случилось, Хосок? — он старается говорить спокойно и медленно, но сердце его трясется, — что произошло?       — Это невыносимо! Это невыносимо, я не могу! — почти в истерике он отдаляется, — я устал быть собой! Мне кажется, что я в себе ношу все только самое плохое и мерзкое, которое я никак не могу выбросить! Но хуже всего! — он задыхается, — что среди всего этого мрака во мне есть и что-то светлое, но я никак не могу избавиться от этого — если избавлюсь, то во мне вообще ничего хорошего не останется! Но мне так больно от этого! — он вытирает лицо локтем, — я ненавижу все, что есть внутри меня, Юнги.       Юнги подходит ближе, обхватывая мокрое лицо Хосока двумя руками, всматриваясь в его заплаканные глаза; на мгновение Чон затаивает дыхание, приоткрывая губы — взгляд его наполнен жидкими блестящими звездочками и… болью.       — Пожалуйста, не говори так, — произносит Мин с расстановкой, — ты ведь совсем не такой плохой, как ты думаешь. Ты ведь…       — …Я ненавижу все внутри себя, кроме того света, Юнги, — он обхватывает его запястья, — это — ты. Я…       — Хосок…              — Я не прекращал…       — Ох… — опускает плечи, отводя лицо в сторону: он знает, что тот собирается сказать.       — …Любить тебя. Я ведь люблю тебя! — Он снова заходится в рыданиях, делая несколько шагов назад, — я не могу, прости! Я не могу, не могу! Я разрушаю свою жизнь, потому что я не могу оставить тебя. Я причиняю боль другим, потому что не могу оставить тебя! — он снова закрывает лицо руками, — я не хочу жить, потому что я не могу оставить тебя. Прости, Юнги. Все повторяется, понимаешь? Повторяется, как в тот чертов выпускной, — он медленно опускается на поверхность крыши, подбирая ноги к себе, — я думал, это пройдет. Но я не…       Хосок дрожит всем телом, обнимая себя за колени, чуть покачиваясь; он рыдает в свои коленки — по Юнги проходится трещина, которая с треском начинает рвать его на части.       — Хосок, — Юнги тоже шмыгает носом, подходя ближе, — ничего не повторяется. Все иначе сейчас. Хосок… — выдыхая, он садится напротив парня, прикусывая губу; глаза у него тоже влажные, и он поднимает взгляд наверх, — ты тоже должен кое-что знать обо мне. Я должен тебе рассказать.       Хмурясь, Чон поднимает голову, снова вытирая слезы; нос его забит, и он дышит через чуть приоткрытый рот.       — Я… — опускает голову, — когда ты… — собирается с мыслями, — когда ты признался мне в своих чувствах, я не… я не мог об этом перестать думать, — начинает ковырять пальцы, — я читал много литературы о… гомосексуальности, ориентации и вообще… я… — поднимает взгляд, — я был на перепутье. Хосок… — слеза скатывается по его щеке, когда он смотрит в глаза парня напротив, — я… я однажды ходил в гей-клуб.       Сердце пропускает удар, Хосок не дышит. Весь мир затихает — только звуки голоса Юнги сейчас имеют право на существование.       — Еще до того, как встретить тебя на том концерте в прошлом году, задолго до этого. Когда был на первом курсе.       Через пару месяцев после выпускного.       — Я… я целовался с мужчиной, Хосок, — выдает он, сразу же глубоко вздыхая.       Чон замирает, всматриваясь в лицо парня напротив; не может вздохнуть, пошевелиться — слезы сами собой катятся по лицу.       — …Я хотел узнать о себе больше, — продолжает Юнги, — Хосок, я… я надеялся, что я тоже такой, как ты. Я захотел стать таким для тебя. Я мечтал о том, что проснусь в один день и… — Юнги начинает плакать, подрагивая, — я мечтал, что однажды проснусь и почувствую к тебе то же самое, что и ты ко мне. Что мне захочется прикасаться к тебе, как я прикасаюсь к Осоки, что мне захочется… поцеловать тебя, — он закрывает лицо руками, — но этого не произошло, это нет… понимаешь? — он склоняет голову, — я не могу почувствовать этого, как бы я ни хотел. Я не могу полюбить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Так же как ты не можешь полюбить девушек, я не могу полюбить парней. Тот поцелуй… я не почувствовал ничего, я только лишь подумал, что все мои поцелуи с девушками были намного приятнее. Ты был прав тогда — с ориентацией рождаются. И я ничего не могу с этим поделать, ничего! Мне правда жаль, что я… я заставляю тебя страдать, мне жаль…       Хосок подается вперед, аккуратно кладя руки ему на плечи, потом медленно обнимая: так, как обнял бы настоящий друг, чтобы успокоить; так, как обнял бы тот, кто действительно любит.       — Пожалуйста, не вини себя, — медленно проговаривает Хосок, сдерживая слезы, — в этом ведь нет твоей вины, просто так… так вышло.       — Наверное, нужно было раньше сказать, — он обхватывает парня, судорожно вздыхая, — я надеюсь, это… поможет… тебе перестать надеяться. Я ведь знаю, что ты надеялся. Прости. Подумал, что у вас с Ченом все в порядке и…       — Ты же понимаешь, почему в моей жизни был Чен? — он отдаляется покачивая головой, — это я должен просить прощения. Из-за меня все… Из-за меня ты страдаешь, из-за меня ты…       — Да разве ты не понимаешь, что и твоей вины здесь нет? — Юнги находит его руку, аккуратно обхватывая ладонь, — мы боль друг друга, Хосок.       Хосок опускает взгляд: внутри ничего. Пусто. Прошедшая буря смела все, задула пламя. Он — зияющая дыра с выжженной землей — некого в этом винить. Ничего не поделаешь — его не перешить, как неправильно сидящие брюки: просто кто-то наверху очень жестоко над ним посмеялся. И над Юнги. Они — чья-то неудачная шутка.       Он ложится прямо на пыльную грязную поверхность крыши, смотрит на звезды перед собой; Юнги устраивается рядом, все еще держит руку Хосока, аккуратно проводя большим пальцем по костяшке, будто спрашивая: «Ты в порядке, Сез?»       Нет, не в порядке. Ничего не в порядке. Ничего не будет в порядке.       Юнги видит, как по спокойному лицу Хосока снова бегут слезы, стекают на землю, но он молчит, почти не дышит даже — слезы беспомощности, осознания, что… что все кончено. С такими слезами умирает надежда.       Пустота внутри Хосока начинает ныть от боли — погашенный пожар начинает тлеть, едкий дым застилает глаза: не видно больше сияющих звездочек над головой, во мраке не разглядеть света.       Мин поджимает губы, тоже переводя взгляд на звезды — на те же самые звезды, на которые они вместе смотрели когда-то давно, мечтая о своем будущем: он тогда мечтал, что купит для Осоки дом. О чем мечтал Хосок? Он мечтал о них, Юнги знает это: на сердце появляется еще одна полоса от лезвия ножа. Светила над головами подмигивают, сияя — звездам все равно на них, а вот Юнги и Хосок, глядя в высоту, плачут. Оба по-своему.

***

November

Ground Control to Major Tom…

Take your protein pills and put your helmet on

(10, 9, 8…)

      В квартире какая-то суматоха, Хосок уже понятия не имеет, с кем общается, что делает, что принимает; все идет кругом, но он снова наклоняется над журнальным столиком, втягивая дорожку, пока за плечами его звучит голос Дэвида Боуи, который отправляет майора Тома в космос…

(7, 6, 5…)

      — Блять, Хос, это не смешно уже… — кажется, это голос Сокджина.       Его потрясывают за плечо, но он не ощущает человеческих прикосновений — он чувствует, как окунается во Вселенную с головой; она накрывает разноцветной волной — это не вода, это маслянистая тягучая жидкость, это разноцветная нефть, которая забивается в глотку, в нос, в глаза, пока какое-то странное существо в парике и вульгарном макияже пытается достучаться до него.

(4, 3, 2…1)

      — С меня хватит, — существо разгибает спину, отворачивается, — устроил тут притон наркоманов, что это за хуйня? — слова обливаются нефтью, расплющиваются, звучат в комнате с хорошим эхом: Хосок прислушиваются к звучанию, но смысл он не улавливает — ему почти смешно от того, как разукрашенное существо злится, — как он придет в себя скажи ему, чтоб либо прекращал это все, либо съезжал нахуй! Эмиль, я не шучу! Да ты глянь на него, он настоящий нарик!       Щупальцы приятного экстаза обнимают Хосока, и он плывет по волнам Вселенной, которая мягко его обнимает и убаюкивает; здесь тепло и хорошо, здесь нет страшного чудища, которое угрожает Чону и кричит на него. Он закрывает глаза: здесь нет мыслей, здесь нет чувств, здесь нет выжженных эмоций. Идеальное место, где можно вырвать самого себя из контекста существующего мира — миниатюрный побег в смерть, в забвение, где времени не существует.       Когда его чуть отпускает, Хосок осматривается вокруг: половину людей он вообще видит впервые в жизни. В гостинной приглушен свет, орет музыка; какая-то парочка — не понятно даже какого пола — обжимается на диване рядом с ним, когда он возвращается в тело, Эмиль напротив тоже склоняется над дорожкой, занюхивая, потом быстро растирает нос: они знают, что истерика Сокджина временная, они знают, что он никогда не выгонит Хосока на улицу.       Теперь жизнь — это череда наркотических вспышек, которые смешаны с редкими ощущениями того, то он жив. Лучше бы было наоборот, скорее бы было наоборот!       Он встает с дивана, рассекает пространство — оно теперь сделано не просто из воздуха, а из крошечных шариков, которые окружают его. Дни сливаются с ночами, ночи переползают в дни. Какой сейчас день недели? Который сейчас час? Он еще жив? Почему он еще жив?       Выжженные чувства внутри него тлеют: Юнги никогда не сможет почувствовать к нему то же самое, что чувствует он. Юнги никогда не сможет его полюбить. Юнги другой. Никакой надежды быть больше не может. Но почему он тогда все еще чувствует? Почему, блять, чувства все еще червями ползают внутри него, почему он ощущает их мерзкие движения, как их в конце концов вырвать?!              Почему Юнги не может чувствовать то же, почему?! Как выбросить себя в окно, как утопить себя, как себя повесить?! Как это все прекратить?!       Он находит себя опирающимся о стену — совсем немного не дошел до кухни и, видимо, по пути завис. Уже и забыл, зачем шел. Кто-то сзади прижимается к нему, напирая, начиная слегка прижимать.       Этот кто-то больше его, выше, сильнее. Этот кто-то упирается своим стояком между ягодиц Хосока. Чон вжимается в стену, позволяя себя касаться. Руки сжимаются на его торсе, разворачивают его — Хосок впервые видит этого парня, но не собирается с ним знакомиться, не собирается даже имя его узнавать.       — Пойдем в твою комнату, — говорит парень, приближаясь, опуская руку на плечо.       Хосок перехватывает ее, прижимает к себе.       — Ты, громила, — смеется он, прижимаясь к чужому паху своим, — ты можешь кое-что сделать? Я хочу о чем-то попросить.       Громила соглашается.       Парень, вжимая Хосока в матрас, держит его за шею придушивая — это Чон отчетливо чувствует; теперь нужно постараться, чтобы ощутить удовлетворение от всего лишь секса, теперь нужно больше стараться, чтобы кончить. Хосок просит больше, и громила дает ему пощечину. Еще одну. И еще, пока в ушах не начинает звенеть, а лицо не начинает болеть.              Хосок просит не останавливаться, и большой парень шлепает его по ягодицам, сжимает их, снова потом хлопает — почти бьет, но Хосок лишь удовлетворенно вздыхает, сжимая простыни под собой. Может, это выбьет все мысли из его головы? Может, это заставит почувствовать его чуть меньше боли? Не физической боли — другой боли.       Почему это не может быть Юнги, он ведь так любит своего Юнги, это ведь его любимый Юнги: наваждение, наваждение, наваждение… от этих мыслей не скрываться, не убежать, он болен, он по-настоящему болен. Шоковая терапия, лоботомия, удаление части мозга — да что угодно, только избавьте, избавьте!       Парень снова придушивает, и Хосок почти теряет сознание от недостатка воздуха — как-то раз он читал, что есть теория, что перед самой смертью человек видит самое дорогое и любимое, что было в его жизни: почти теряя сознание, Хосок снова видит Юнги.       Он почти чувствует его поцелуи, прикосновения, он почти забывает его признание о том, что он не может его любить, что он не может его целовать, не может прикасаться к нему, потому что родился с другой ориентацией.       «Юнги, я же просто любви хочу. Я просто хочу любить».       Агония. Ненависть к себе. Он мерзкий — он такой мерзкий! И боль, и удовлетворение — Хосок кончает на простыни под собой, пока большой парень сжимает его шею и больно трахает его, с силой сжимая за ягодицу.

***

December

      Юнги застывает на пороге квартиры в нерешимости — еще пару месяцев назад это было вполне милое место, хоть и не такое, к какому Мин привык; тут было своеобразно — широкие диваны со старой обивкой и цветастыми покрывалами, было много зеленых цветов, куча книг на полках… Он вспоминает те вечера, когда он брал еду на вынос, и они утренникали на ужин на его широком подоконнике, вспоминает, как много они болтали с Хосоком, как смеялись — прямо как в детстве. Здесь было тепло еще пару месяцев назад, сюда хотелось вернуться…       …Сейчас тут пустые бутылки с дырками, глянцевые журналы с обнаженными женщинами и парнями на обложке со следами белого порошка, шприцы, окурки… Странный запах. На мгновение он будто снова оказывается в той мерзкой квартире Уджи, где произошло… самое ужасное, что только могло быть. Наркотики. Здесь везде следы наркотиков.       Осоки еще год назад говорила проверить его вены, она говорила.       Медленно он продвигается к комнате с раскрытыми дверями — к комнате Хосока, и ступает он неуверенно: он слышит, что там что-то происходит, что Хосок там, видит, что там горит свет, но… готов ли он столкнуться с тем, что увидит? Они не виделись чуть больше месяца…       Он не наркоман, он не может быть наркоманом, это же Хосок, он не может по-настоящему подсесть, это же его Хосок!       В комнате Чона беспорядок: скомканная постель с грязным постельным бельем, разбросанная одежда, открытые дверцы шкафа с полками, откуда кишками свисают брюки и футболки, на полу газеты и открытые банки с краской.       Чон в одних штанах стоит перед мольбертом, тщательно выводя там какие-то узоры. Юнги лишь мельком проходится по его торсу — болезненно-зеленая кожа обтягивает торчащие кости, впалые глаза не отрываются от мольберта, на лице капельки краски.       — Хосок… — парень застывает на месте, не проходя дальше в комнату, — что здесь происходит?       — Не видишь? Я занят, — быстро бросает он, — пишу картину, — он отрывается от полотна, — ты зачем пришел? Сокджин позвонил? Я в порядке, спасибо.       — Нет, не в порядке, — хмурясь, Юнги все же шагает внутрь, — я же вижу, что какая-то хуйня происходит. Я тебя чем-то обидел? Почему ты не отвечаешь на звонки?       — Ты не слышишь меня? Я в порядке, блять.       Юнги встает прямо напротив мольберта, вынуждает взглянуть на себя. Взгляд безумный, зрачки расширены; Чон быстро и нетерпимо дышит, снова возвращаясь к полотну.       — Да ты угашенный! — восклицает Юнги, — ты под наркотиками?! Хосок!       — Мне нужно закончить картину, — быстро тараторит, цепляясь стеклянным взглядом на бессмысленно месиво на полотне, — мне нужно выручить бабла, ты мне мешаешь. У меня вдохновение.       — Бабло на что? — возражает, — чтобы еще дозу купить? Да ты взгляни на себя, Хосок! Ты!..       Его можно одной рукой поднять, пересчитать все ребра… Волосы спутанные грязные, на лице недельная щетина. Запах… неприятный запах, от которого хочется закрыть нос.       — Что? — кидается Чон, — Наркоман? Гей? Скотина? Которая причиняет боль другим одним только существованием? Я знаю, блять, — он останавливается, — чего ты пришел? Нет, правда, я же не звал тебя!       — Я волнуюсь за тебя… Хосок, у тебя же правда проблемы, — он склоняет голову, начиная быстро дышать — то злость ко всему миру просыпается в нем, — как часто ты принимаешь? — он вглядывается в вены, но… не видит там следов уколов — ни единого следа.       — Что? — Хосок замечает взгляд, чуть отходя, — вены мои проверяешь? Блять, Юнги, — он хохочет, поднимая руки, — я же с детства боюсь иголок, блять!       — Я не понимаю, чем заслужил такое твое отношение ко мне, Хосок! — начинает выходить из себя, — я же как лучше хочу! Ты… ты — наркоман! Хос! Что ты с собой делаешь! Ты уже не тот, что прежде!..       Хосок выдыхает, больно кусает сам себя за губу: нужно причинить ему как можно боли, чтобы он поскорее ушел. Чтобы не видел его в таком состоянии. Лучше, чтобы забыл. Чтобы не возвращался. Чтобы забыл дорогу сюда. Чтобы уже отпустил наконец-то. Может, так можно будет перетравить всех червей внутри — может, так он наконец-то забудет о его Юнги. О его любимом Юнги.       — Мне пришлось таким стать! — швыряет он грубо, — хочешь помочь мне? Я долго думал, как это лучше сделать… пришел к выводу, что не хочу тебя видеть! Слушай, — начинает рыскать вокруг, потому что чувствует, что снова нужно принять, — ты не вовремя пришел. Я занят.       — Ты злишься на меня из-за того, что я не могу тебя полюбить? — он скрещивает руки, наблюдая за реакцией…       …Он понимает, что у того, кажется, ломка, но не хочет в это верить: Хосок не может быть наркоманом! Он не может принять это, успокоиться, он не может просто так смотреть на его истощенное острое лицо с кругами под глазами, он не может поверить, что это и правда его Хосок!       — Ты что, хочешь по душам сейчас поговорить? — Хосок отходит к своему ящику, надеясь найти еще несколько грамм кокаина, — так я тебе сейчас ничего хорошего не скажу. Юнги, лучше уйди, — сглатывает, — правда. Уйди от меня. Уйди отсюда.       «Так будет лучше, правда, уйди, пожалуйста, не смотри на меня такого, пожалуйста, оставь меня, пожалуйста».       — Не уйду, — делает шаг вперед, — я не позволю тебе травить себя, — глаза его округляются, когда Чон и правда достает пакетик с каким-то веществом, — ты совсем чокнулся?! Не прикасайся к этой дури! — он быстро приближается, намереваясь выхватить пакетик, — Хосок, ну все же можно исправить, есть же клиники! — он подается вперед, но парень угрожающе выставляет руку вперед, — да что с тобой, Хос?..       — Пожалуйста, уйди! — он почти кричит, не глядя на Мина, — уйди, блять, прошу! И не возвращайся!       — Да что такое?..       — Что такое?! Что такое! — он вскидывает руками, — ты всегда притворяешься, будто не понимая, что я к тебе чувствую, будто не осознавая, что я ощущаю! Что такое?! Да я уверен, что обо мне все с самого начала знал, но решил притворяться дурачком! Не знаю, на кой хуй тебе понадобилось привязывать меня к себе, но ты блять! Ты просто не отпускаешь меня! — кричит, — Ты всегда притворяешься невинным, ничего не понимающим! Нашелся мне святой! Что такое, Хосок! Что такое, что такое! — передразнивает, — Тебе же прекрасно известно, что я блять люблю тебя! — Хосок отталкивает Юнги от себя, — тебе же прекрасно известно, что у меня ничего не прошло! — Юнги снова подается вперед, напирая, — И пользуешься этим, чтоб я с тобой рядом держался, иди к черту, Юнги! Что такое! Ты — причина всех моих бед, Юнги! Как ты по ночам крепко спишь, зная, что ты разрушил мою жизнь?!       — Хосок! — Юнги тоже толкает его, хоть и нехотя — в глазах сверкают слёзки, — ты же сам мне сказал… что вины моей нет! — сжимает губы, — я не могу изменить свои чувства к тебе, ты это понимаешь или нет?! — дрожит, — я не могу исправить себя, как ты не можешь исправить себя!       — Тогда свали нахуй из моей жизни! — обрывает Хосок, хватая за одежду, — свали, блять, нахуй! Я знать тебя не хочу! Просто исчезни! Отпусти меня!       Хосок искрится от злости, Юнги дрожит от испуга, но все же толкает Чона — тот сильно хватает его и почти замахивается для удара, но вовремя останавливается; Мин быстро перехватывает его руку, сжимая запястье:       — Я не могу, ты ведь угробишь себя, Хосок! — пытается достучаться он, — ты же уже наркоман, ты же уже от ломки готов на стены лезть, это ведь серьезно!       — Ты слышишь меня или нет! — Хосок сжимает плечи, кричит, — я не могу выдерживать твое присутствие рядом с собой! Я не могу! Я не могу, когда ты рядом!       Юнги вырывается, шагает спиной назад, врезаясь в открытую банку красной краски — она разливается, ляпает штанину Мина, и он чертыхается:       — Блять! Просто блять! — срывается он, — Хосок, ты блять уничтожаешь меня, ты понимаешь?! Я же все тебе рассказал, все! Моей вины нет в том, что ты чувствуешь ко мне! Я же уже все сделал, чтобы наша дружба продолжилась!       — Да не можем мы дружить, как ты не понимаешь?! — вскидывает руками, сжимая руки на груди у сердца, — Я не могу! И ты ни в чем не можешь меня винить!       — А ты меня! Я тоже ни в чем не виноват!       — Только в том, что столько времени боялся признаться, — отрывает, — только в том, что ты слишком долго боялся самого себя. Только в том, что ты не хочешь меня отпускать, — взгляд его темнеет, — уйди! Уходи! Съеби нахуй, Мин!       Юнги подрагивает, хочет сказать что-то еще, но не может; быстро разворачивается и уходит, громко хлопая дверью напоследок. Хосок сжимает трясущиеся кулаки, бьет себя по бедру, продолжая смотреть вслед; сердце его бешено колотится, все нутро закручивается, требует новой дозы, но он пока что не торопится: прокручивает в голове, что только что произошло. Он же сделал правильно? Он же должен был так поступить? Ему невыносимо рядом с Юнги, но изменится ли это, если они снова будут порознь?       Нет.       Но Юнги будет легче с ним попрощаться, когда все закончится.       Когда он наконец-то уйдет во Вселенную и не вернется.       Юнги будет легче отпустить прожженного наркомана, у которого на уме только новая доза, чем лучшего друга, который подавал надежды.       Хосок хватает с пола банку с краской и выливает содержимое на почти готовую картину. И на все остальные. Все заливает краской и, занюхивая дорожку, решает, что больше никогда в жизни не прикоснется к кисти.

***

      Осоки стоит в дверях кухни, грозно скрещивая руки; губы в тонкой линии, взгляд ястребиный, готовый вонзиться в плоть Юнги с порога. Мин не знает, сможет ли выдержать еще и этот разговор — глаза покраснели, нос опух от слез, в ушах все еще голос Хосока. Какой же он, Юнги, жалкий, какой же он жалкий!       — Юнги, мне требуются объяснения, — нервно Осоки закрывает дверь на кухню за Юнги.       В квартире тихо: Кидэ не так давно уснула, и тишина между ними разрывается от отсутствия звуков.       — Какие тебе требуются объяснения? — устало он садится на стул, кладет руку на стол, — что тебе нужно от меня?       — Почему ты так со мной разговариваешь? — сглатывает, едва потрясываясь от волнения.       — А почему ты с порога требуешь от меня какие-то объяснения?       — Может быть потому что я перестала понимать что с тобой происходит? — она медленно дышит, приближаясь — руки ее все еще скрещены, — может быть, потому что я перестала тебя узнавать? Может быть потому что Хосок, этот наркоман, как-то на тебя повлиял? — она делает паузу, — ты тоже принимаешь?       — Что еще мне скажешь? — выдыхает, закатывая глаза, начиная опираться о руку, — нет, Осоки, я не принимаю.       Он будто перегорел: нет сил сейчас на хоть какие-то эмоции. Хочется уснуть и не просыпаться. Исчезнуть. Не умирать — просто перестать существовать. Хотя бы на какое-то время.       — А что тогда? Что с тобой происходит? — голос ее становится выше, но она сдерживается от того, чтобы заплакать, — я не знаю, что думать. Юнги, — вытирает под носом рукой, — ты… как только Хосок снова появился в нашей жизни. Я чувствую, что мы с ним живем, — выдыхает, — Хосок то, Хосок сё. И ты, женатый человек, как школьник какой-то бежишь к нему и поддерживаешь все его хотелки. Тебе сколько лет, двенадцать? — сглатывает, — ты муж и отец, а думаешь о том, как бы вечно читать свои комиксы про лигу драконов и ошиваться с этим педиком…       — Осоки…       — А что? Он же педик, я говорю правду!       — Педик — оскорбительное слово, — проговаривает он почти без чувств, глядя в пустоту, все еще опираясь о локоть, — лучше использовать гомосексуал или квир.       — Господь! — она поднимает подбородок, будто молясь, — почему ради нашей семьи я оставила мечту стать врачом, стала медсестрой, а ты! Ты отменяешь наши семейные поездки, выбирая Хосока? Почему ты ночью срываешься от его первой смс-ки? На наш приличный ужин, где собрались мои друзья, ты позвал их? Ты же сам видел, как они выглядели, будто вылезли из какого-то подпольного клуба! Голубые! — медленно выдыхает, и голос ее срывается, — где ты сейчас был? Тоже у него? Почему в нашей семье какой-то посторонний мужчина принимает столько участия? — Осоки, не выдерживая, пускает несколько слез, — почему я сейчас почти реву тут перед тобой из-за какого то гомосексуала! — выдыхая, она бросается на пол на колени, обхватывая руку Юнги — парень смотрит на нее с удивлением: Осоки редко проявляет такие эмоции, редко ревнует, она вообще на удивление редко заставляет усомниться в ней, — ты… ты… — подбирает она слова, почти плача, — ты… тоже, да? — поднимает глаза, но видит только бледное бесчувственное лицо, — ты тоже гомосексуал? Ты… ты любишь его? Признайся!       Юнги медленно выдыхает, закрывая глаза — одинокая слеза снова чертит дорожку на его еще замерзшей с улицы щеке; он не сжимает ладонь Осоки, но и не выпускает её.       — Как же вы меня достали!.. — проглатывает он его слова, — со своим «признайся!», как же вы меня оба достали! — да, Осоки, я люблю его! Люблю! Но не так, как ты сейчас подумала — я люблю его, как своего друга, как близкого человека, но не так, как тебя. Я не хочу целовать его, я не хочу прикасаться к нему, я не хочу с ним спать, я вообще не хочу… ничего такого с ним, потому что я — ебучий гетеро! — он резко встает из-за стола, выдыхая — стул под ним скрипит, как скрипит воздух в лёгких жены, — я тебя люблю, ты понимаешь? Так, как мужчина любит женщину, так, как все гетеро любят свою спутницу! Ты, наверное, уже и не веришь в это, да? — он качает головой, поднимая взгляд наверх, — но я не могу исправить то, что чувствую, а вы придумываете что-то за меня! Вы хотите видеть меня каким-то другим!       — Да что ты такое говоришь?! — она бросает, — я хочу видеть тебя другим? Может, твой Хосок и да, но я!.. Я просто запуталась! — продолжает плакать, — ты ведь ничего не рассказываешь мне так, как раньше! Что я должна была подумать?! — она остается на полу, утирая слезы, — ваша дружба всегда была… не такой, как у других. Вы очень близки, и мне жаль… он любит тебя, да? — захлебывается, — по-настоящему любит?       — Да, — он протягивает руку к девушке, помогая ей встать, — и мне очень жаль, что я совершенно ничего не могу исправить.       — Юнги, — она встает, — ответь мне только… на один вопрос, — Осоки делает паузу, — если бы ты мог… полюбить его так же, как он тебя, ты бы… ты… ты бы выбрал перестать быть «ебучим гетеро»? — она приподнимает подбородок, въедливо вглядываясь в лицо Мина.       — Осоки, — он качает головой, закрывая глаза, — я сейчас не могу говорить об этом — он только что послал меня нахуй и попросил исчезнуть из жизни. Я сейчас вообще больше ни на что не способен — меня как будто сейчас растоптали. И ты спрашиваешь об этом? Я сегодня на диване посплю.

***

February

      Колени болят, потому что он ползет за Сокджином и трясет его за руки; сопли на лице смешались со слезами — он теперь не человек, он только тень от него; он почти все до конца в себе уничтожил, он старался. И вот он на самом дне, ниже падать уже некуда.       — Сокджин, умоляю! — крепко он держит чужие пальцы, не давая Киму уйти.       Он — грязная свинья. От него воняет — он это чувствует. Воняет от его одежды: он уже давно не менял ее. Давно не мылся. Он давно не был не угашенным — несколько месяцев пролетело одним днем. Было все. Много наркотиков. Несколько раз казалось, что он не вернется. Много парней. Много связей. Много секса. Однажды его и правда чуть не придушили. Он давал себя использовать. Давал вытрахать его всего — и все равно ничего не чувствовал, кроме отвращения. Он плакал, кончая. А потом снова принимал, снова улетал, забывался.       И каждый новый раз вычитал из него крупицы настоящего человека. Теперь почти ничего не осталось. Как если кожу заживо сдирать — вот, что он чувствует. Только хуже. Гораздо хуже.       — Хосок… — Сокджин корчится, пытаясь отделаться.       — Пожалуйста, я на коленях стою!.. — плачет он навзрыд, вытирая рукавом нос, — я не могу так больше… Либо пусти мне пулю в лоб, либо…       На секунду он прерывается, потому что из горла вырывается вой — самый настоящий, болезненный: уставший Сокджин после смены смотрит на него с удивлением, страхом…       — Пожалуйста, Сокджин… — Хосок падает на пол, сворачиваясь калачиком, и тело начинает трясти — он давно не принимал, — я хочу… я хочу соскочить… я хочу, чтобы это все прекратилось, — Хосок хватается за волосы, рвет их, — я не хочу больше принимать, я не!.. Сокджин! — почти воет, бьет слабыми руками по полу, — мне надо… почиститься, Сокджин…       …Слезы Хосока стекают крупными каплями по грязному лицу, когда Сокджин присаживается на колени рядом, аккуратно кладя руку на его плечо:       — Ты понимаешь, что тебя ждет, да? — Сокджин поглаживает его, пытаясь успокоить, — ломка, каких прежде у тебя не бывало. Тебе захочется умереть.       — Я уже хочу, я уже хочу умереть! Я знаю, знаю, — подбирает ноги к себе, — я знаю, привяжите меня. Скуйте наручниками, заприте комнату, прибейте гвоздями. Я знаю, знаю, знаю… пожалуйста, я… я не хочу больше. Я должен… извиниться, — Хосок продолжает плакать в истерике, — я так его обидел, я так его обидел! — начинает бить себя по голове, но Ким хватает его за руки, — я так обидел моего Юнги, он ведь ни в чем не виноват, он ведь ни в чем не виноват! Это я! — вновь порывается, чтобы ударить себя, — я должен извиниться, Сокджин, пожалуйста… я… заприте, свяжите, пожалуйста…       Сокджин поджимает губы, выдыхая. Эмиль через такое проходил — он поможет. Но будет очень тяжело. Им всем.

***

      Он даже не понимает, кричит ли он внутри себя или во весь голос.       Его переселили в самую маленькую комнату их квартиры, в ту, где только одно окно — его они забаррикадировали всяким хламом; да даже если бы он хотел сигануть из окна, не смог бы: он даже стоять не может.       Все кости будто сломались разом. Тело ломит. Мышцы — то, что от них осталось — тянет.       Хосока скручивает сразу во все стороны. Жарко. Холодно. Адское пламя. Морозный холод. Лучше бы выстрелили в голову, честное слово. Ведро рядом переполняется собственной рвотой, и неприятный запах собственного же тела ударяет по голове, от этого снова тошнит. Волосы прилипают к мокрому лбу. Он снова кричит, но не отображает что именно — говорит явно не он.       «Выпустите меня, твари, я вам пасть разорву! Я ненавижу вас всей душой, чтобы вы сдохли черти! Пожалуйста, только одну дозу, одну маленькую дозу, один миллиграмм, пожалуйста, последний разочек, самый последний разочек! Умоляю! Это последний раз, честно! Больше никогда, это — последний! Ах вы суки! Ебанные суки, я вас уничтожу, я вас задушу! Отпустите меня, блять! Уебы! Уебища! Пустите мне пулю в лоб!»       Часы, дни? Сколько времени проходит? Сокджин меняет ведро рядом с кроватью.       Пахнет мочой… Эмиль омывает его теплой водой. Его поднимают и опускают — теперь под ним чистое постельное белье, не такое грязное. Не такое мокрое. Чистая одежда очень скоро снова становится мокрой от пота.       — Когда это уже закончится?.. — стонет, не открывая глаз, сжимая пальцы.       — Ты сможешь, — Эмиль никогда так по-доброму к нему не обращался — Эмиль был в таком же положении когда-то давно, — уже почти.       Света не осталось во всем мире, осталась только адская боль: он заслужил, он все это заслужил. Он был плохим человеком, он был ужасным парнем, он наделал много ошибок, он все это заслужил. Заслужил свои страдания. Так ему и надо.       Но… иногда тонкий голос вмешивается в его чёрные мысли. Он просто спрашивает…       «За что… за то, что я просто хотел… любви?»       Эмиль держит руку на его горячем лбу, проверяя температуру — высокая; лицо его серьезное, в глазах непробиваемая серость; Хосок, когда проблескивает сознание, даже удивляется тому, как он хладнокровно через это проходит — Сокджин, например, не может долгое время находиться рядом с ним. Не может слышать его крики и мольбы убить его.       — Я умираю, Эмиль… — Хосок глядит на него через прикрытые глаза, — я умер.       — Нет, ты еще жив, братец. Ты выкарабкаешься, мы тебя выходим.       — Нет… Я мертв. Не хочу быть живым в этом мире.       — Ты помнишь, зачем ты решил это делать? — Эмиль говорит где-то совсем рядом с ухом Хосока, — ты помнишь? Ты делаешь это для Юнги — ты его обидел.Ты должен извиниться.       Он начинает плакать — как малое дитя, как самый светлый чистый ребенок: там, где все было выжжено, теперь снова пожар — он обидел Юнги, его любимого Юнги, который никогда ничего плохого ему не делал, он наговорил ему мерзких гадостей, потому что был под наркотой, потому что он свинья, потому что он мразь…       — Он меня простит? — плачет навзрыд, хватаясь за крупные волосатые пальцы парня.       — Ну, конечно, — Эмиль похлопывает по плечу, — простит.       — Тогда я еще жив, — хватается за подушку под собой, — тогда я еще жив…       Все вновь повторяется. Он кричит. Он забывает себя. Его скручивает. Его рвет. Он умоляет об еще одной дозе. Он умоляет, чтобы его застрелили. Он вспоминает, зачем это все.       И он, наконец-то чувствует, что ему становится легче.

***

April

      Кидэ в коляске уснула — она почти всегда засыпает на улице; Юнги, заходя в парк, умиленно смотрит на дочь: ему нравится ловить взгляды прохожих на себе с дочерью, ему нравится, что многие считают его хорошим отцом — ему нравится быть отцом. Наверное, это лучшее чувство на свете. Он видит, как малышка растет, развивается, как тянет к нему ручки и успокаивается у него на груди; он улыбается, когда она улыбается, и он смеется, когда смеется она.       Возможно в этом весь смысл его жизни — именно в этой любви.       В воздухе наконец разливается запах настоящей весны, и на еще голых ветках деревьев толстеют почки. Зима долго не торопилась уходить… Это была ужасная зима. Ещё одна зима без Хосока. Почти что зима без Осоки — они на время жили раздельно. К счастью, сошлись заново. К счастью, все хорошо.       Наверное.       Юнги осматривает безлюдный парк перед собой — в среду утром здесь обычно мало людей; низкое небо клонится к земле, туман мягко проходится по тропинкам парка, еще лысые деревья бьются от ветра своими ветками наверху.       Он чуть замедляет шаг, когда видит впереди худощавую фигуру в темном — тот стоит опустив голову вниз, руки в карманах… подозрительно. Юнги почти решает изменить маршрут, но все же идет вперед. Когда проходит мимо, ненароком глядит на странного человека и…       …Тут же останавливается.       Хосока почти не узнать — лицо его изменилось, щеки впали, но взгляд стал ясным: он давно не видел у него таких чистых глаз — он вообще в принципе давно не видел Хосока.       Накричать на него, послать, сделать вид, что не увидел его, не узнал, плюнуть ему в лицо, уйти — Юнги перебирает, что может сделать, но останавливается на…       — Хосок, — выдыхает он, замирая вместе со своим сердцем, даже воздух трудно вдохнуть: что последует сейчас? Очередная ссора? Новое признание? Он снова перестанет спокойно спать по ночам? Зачем он пришел?..       Хосок поджимает губы, неотрывно смотрит на Юнги. Он знает, что Мин мог просто пройти мимо. Послать его. И все это он заслуживает.       — Юнги, — слабо начинает он, чуть поднимая голову, — я… я чист. Я в завязке. Не переживай, если что. Я… не причиню вреда, — украдкой он смотрит на коляску.       — Я и не думал, — качает головой, все еще держа коляску за ручку, не отходя, — Хос…       Чон делает слабые неуверенные шаги вперед, все еще стыдливо пряча взгляд; в карманах он ковыряет собственные пальцы от волнения, и неприятная боль от заусенцев заставляет его мысли сконцентрироваться, вспомнить, зачем он тут.       — Юнги, я полный дурак, полный придурок, — смотрит в землю, — я пойму, если ты уже давно вычеркнул меня из жизни, — выдыхает, — это правильно. Прости, если вдруг снова напомнил о своем существовании.       — Хосок, не говори так, — качает головой, — я думал о тебе каждый день.       — А ты не говори так, — слабо улыбается, — я здесь только для того, чтобы попросить у тебя прощения и вновь исчезнуть. Ты не заслужил всех тех слов, что я наговорил. Я был не в себе. Я так не думаю. Ты не притворяешься хорошим — ты и есть хороший. Прости меня.       — Я и не держал на тебя обиды, Сез. Правда, — поджимает губы, — я хотел навестить тебя, но Сокджин сказал мне, что… лучше не стоит.       — Он был прав, тебе не стоило видеть, каким я стал и через что проходил, — Хосок кивает, осторожно всматриваясь в лицо напротив…       …В его свет, который держал на плаву. В свет, который был единственным пятном чего-то хорошего в его кромешной душе. Свет из-за которого он выбрался из Вселенной, из-за которого он сейчас дышит, а сердце его бьется.       — Но Хосок, — Юнги хочет подойти, но все же не решается оставить коляску, не может отпустить даже ручку, — ты не должен чувствовать себя виноватым. Ты вообще ни в чем не виноват, ты… — он смотрит на коляску, наконец, опуская ручку, подходя чуть ближе, — просто жизнь полная хуйня. И в этом нет твоей вины… А я и правда хуево поступал с тобой, с твоими чувства… Просто не всегда знаешь, как лучше поступить. Я из-за этого… у меня бессонница, но это ничего. Я рад, что тебе лучше. Правда. Если бы я мог помочь тебе…       — Ты уже помог, — кивает, перебивая, — правда. Спасибо, что простил меня, и… — он делает шаг назад, — я думаю, ты понимаешь, что… мы не можем больше общаться.       Юнги медленно втягивает воздух, сглатывая. Это очевидно. Невозможно представить их дальнейшие отношения — дружбы здесь… уже не выстроить заново. Поджимая губы, он прячет одну руку в карман пальто — там он вжимает ногти в ладонь: чтобы было побольнее.       Он беспомощен. Бессилен. Здесь вообще ничего не сделаешь. Им будет лучше, если все это закончится. Хосок должен жить без него. Он сам должен научиться без Хосока. Это только мука для обоих.       — К…конечно, — поджимает губы, чувствуя, как к горлу подкатывает комок, — все что угодно, чтобы тебе стало лучше. Все, что угодно, Хосок.       — Спасибо, — улыбается, — я рад, правда, — шмыгает носом, — я сменил номер телефона. Но твой я помню наизусть. Я… могу иногда тебе писать? — он выдыхает, глядя через плечо, — узнавать, как малышка Кидэ растет? — он быстро смахивает слезы с глаз, — не могу поверить, что ей почти год.       — Все, что угодно, Хосок, — безмолвно повторяет он, кивая головой, — да, она уже много чего умеет.       — Юнги? — он все же поднимает голову, — я могу… я могу обнять тебя?.. На прощание?       «Все, что угодно, Хосок».       Чон подходит медленно и так же медленно оказывается в объятиях побледневшего Юнги. Оба замирают, не говоря более ни слова.

***

5/05/2004 3:01:22 Новое входящее сообщение от НОМЕР НЕИЗВЕСТЕН: «Я люблю тебя. Всегда любил. И до своего последнего вздоха любил. Х.»

***

5/05/2004 3:33:22

      — Господи, да! — Юнги почти кричит в телефон, который лежит рядом с ним на полу, — приезжайте уже скорее, пожалуйста, пожалуйста! — руки дрожат, голос срывается, — это снотворное, тут вся банка пустая! — он хватается губами за воздух, снова подползая к Хосоку…       …Он даже не знает, жив ли он еще. Он никак не реагирует на пощечины, на его голос, на свет, он… он… он будто уже…       — Сэр, послушайте меня, — говорит спокойный голос в телефоне, — наша бригада уже выехала, они уже в пути. Они прибудут с минуты на минуту. Сейчас строго выполняйте мои инструкции, — Мина как оглушает — он почти приходит в себя, хотя в пальцах покалывает от шока, и он всматривается в синеющее лицо Чона, — уложите пострадавшего на плоскую твердую поверхность спиной.       Он что сейчас серьезно будет запускать его сердце? Хосок серьезно умирает? На его руках? Он сжимает губы, не давая себе расплакаться и впасть в панику: только не сейчас. Сейчас он должен вытащить его, сейчас он должен сделать все, чтобы он не ушел окончательно.       — Положите свою руку на мечевидный отросток — это самая короткая и узкая часть грудины, ее окончание. Вы меня слышите, сэр? Нашли его?       — Да, да, скорее!       — Отмерьте примерно 2-4 сантиметра вверх, это точка компрессии, — Юнги располагает руку на груди Хосока, — ладонь на этой точке, большой палец в сторону живота. Вторую ладонь поверх первой, сэр, надавливайте строго ладонью. Начинайте непрямой массаж сердца — сильно, плавно, вертикально, прикладывайте усилия, — сквозь тихую истерику Юнги начинает нажатия на грудь, — частота примерно 100-110 надавливании в минуту. Я задам вам ритм — раз, раз, раз, раз…       Юнги хочет кричать: это не может быть правдой!       Перед глазами все плывет: заставленный картинами пол, каждая из которых залита красной краской, обляпанные газеты, но… кровать заправлена. Одежда аккуратно сложена. На столе письмо. Он готовился, чтобы уйти по-настоящему, он поставил себе гребаную цель сдохнуть! Боже! Боже!       Юнги слышит собственный стон со стороны, старается взять себя в руки.       — Господи, господи, он же будет жить?! — Юнги громко хнычет, продолжая надавливать — Хосок не подает признаков жизни, — боже, пожалуйста, приезжайте скорее, пожалуйста! Умоляю, скорее! Поторопитесь! Я не могу! Я… я… — начинает захлебываться в истерике, — пожалуйста, спасите его! Умоляю, скорее!       — Как я могу обращаться к вам, сэр? — голос совсем-совсем спокойный, будто здесь не происходит ничего страшного: это, к удивлению Юнги, и впрямь успокаивает.       — Юн… Юнги, — продолжает он надавливать на грудь, — Юнги.       — Юнги, наша команда уже на подъезде. Они будут у вас с минуты на минуту, — продолжает диспетчер на том конце провода, — наши ребята обязательно подоспеют вовремя. Они настоящие профессионалы. Продолжайте оказывать помощь пострадавшему до их приезда.       Это ад, это сущий ад, он не может умереть вот так, он не может уйти, это же Хосок, он не заслуживает, он не может!..       На улице слышится сигнал скорой, но Юнги не останавливается, продолжая с усилиями продавливать грудную клетку: теперь вся его жизнь зависит только от этого момента. Он не останавливается и тогда, когда бригада забегает внутрь, быстро располагаясь на полу рядом с ним.       Его оттаскивают к стене. Парализованный от страха, Юнги почти перестает дышать — стеклянный взгляд направлен на Хосока, на его обескровленное лицо, на раскинутые в стороны руки.       Больше он ничего не слышит и не видит. Наступает темнота.

***

      Осоки сжимает его голову, прижимает к груди, успокаивая, поглаживая по волосам. Они почему-то на полу: кажется, у Юнги началась паническая атака — он не помнит, как это началось.       — Тише, тише, мой хороший, — продолжает успокаивать она, чуть покачивая его, прямо как Кидэ, — Юнги, мой хороший, пожалуйста, успокойся.       Он не может дышать и, задыхаясь, сжимает ее пальцы, ее руки, плачет ей в плечо — разве настоящий мужчина должен себя так вести? Разве мужчина плачет в плечо своей жены на полу их кухни?       — Когда этот кошмар закончится?! Я не хочу, я не могу больше! — содрогается он всем телом, сжимая ее плечи, — я не… отправь меня в психушку, я больше не могу, я не выдерживаю, я схожу с ума! Я не знаю, как это пережить!.. — комок подступает к горлу, и он начинает кашлять, его почти тошнит.       — Юнги, Юнги, все в порядке, — она поднимает голову, продолжая гладить его, но руки ее трясутся, — он же жив… ты спас его, Хосок выжил.       Юнги это знает. И все равно почему-то не может прекратить биться в истерике.

***

      У Хосока одиночная палата — Юнги оплатил.       Он все оплатил. Все лечение. Самое лучшее, какое только могло быть. Но этого все равно недостаточно. Никогда не будет достаточно. Чтобы Юнги ни сделал — этого не будет достаточно, чтобы искупить всю вину перед Хосоком. Теперь-то он понимает. Понимает. Все понимает. И от этого сжирает себя изнутри, из-за этого переживает панические атаки, из-за этого не спит по ночам и из-за этого руки его трясутся.       Но Хосоку не нужно об этом знать. Никто не должен знать.       Чон едва ли может встать с постели, когда Юнги заходит внутрь. Бледный, в больничном халате, он сидит на самом краю с воткнутой в вену капельницей: Юнги незаметно прикусывает губу — Хосок же с самого детства боится этих гребаных иголок!..       Молча Мин почти срывается с места, подбегая ближе к сидящему Хосоку, который держится за штатив капельницы — бледный, бессильный, почти прозрачный. Самое страшное — его глаза. В них больше ничего нет. Нет звезд, нет желания, нет жизни… только темнота. Холодный больничный свет ложится на его кожу — почти трудно поверить в то, что он все-таки жив… но его грудная клетка вздымается, сердце внутри бьется, кровь циркулирует.       Тело точно живо. А то, что внутри?       Юнги, стараясь об этом не думать, падает на пол, на колени, хватает руку Хосока, не в силах, чтобы прекратить плакать — даже и не заметил, когда слезы подступили к глазам. Хосок плачет тоже. Беззвучно, тихо, слабо, он едва ли может выбить из себя хотя бы один случайный звук.       Между ними тысячи «прости» друг другу, между ними тысячи слов, которые им не обязательно говорить, чтобы понять, что оба чувствуют. Боль становится почти осязаемой, накаленной до предела, и Юнги приближает его руку к своей щеке, прижимает ее к себе.       — Что я с тобой сделал, что я с тобой сделал?! Что я наделал, Хосок?! — вырывается у Мина, когда он прижимается к руке, — что я натворил?! Я не должен был появляться в твоей жизни, я не должен был разыскивать тебя!.. То, что я оказался на том концерте — не случайность! Я искал тебя, я хотел тебя вернуть! Я ужасен, я хочу убиться головой о стену!       Хосок не отвечает: все, что еще могло болеть, теперь мертво. Да и он сам не очень-то жив. Он должен был умереть. Он не понимает, для чего он остался здесь, не понимает, зачем его достали с того света: он был почти у цели — у него даже клиническую смерть зафиксировали. Ему не дали даже спокойно умереть. Грудь побаливает от непрямого массажа тела, побаливает все тело, он не может смотреть на свою исколотую руку, не может даже взглянуть на то, как в вене торчит игла, через которую подпитывают остатки его жизни.       Но уже одно гребаное прикосновение Юнги как весомый аргумент для того, чтобы выжить. Одно его прикосновение, и он счастлив, что все еще жив.       — Ничего, Юнги, — выдыхая, он начинает поглаживать его по волосам, — все в порядке. Все хорошо.       — Да как ты можешь так говорить?! — он поднимает взгляд, — я… я жизнь тебе испортил!.. Я… — он снова начинает плакать, пряча лицо в его коленях, — Хосок, я хочу… я просто хочу отмотать все назад, я… — сжимает колени парня, но тот как бездушная кукла, он почти не шевелится, — прости, прости, прости…       — Я бы тоже хотел отмотать время назад, Юнги, — голос тихий, — в самые худшие моменты… обычно посреди ночи я просыпался и с ужасом осознавал, что ничего не вернуть назад. Что жизнь идет. Что мне больше никогда не будет восемнадцать. Что я уже прожил многие моменты. Что я только старею… я бы так хотел вернуть многое… Но я бы никогда не хотел вычеркивать тебя, — опускает голову, — ты часть моей души. Часть меня, — сглатывает, — я даже… я даже химией не смог выжечь тебя. Хотя очень пытался, — говорит почти шепотом, — Юнги, ничего уже не вернуть, не повернуть время вспять. Случалось, как случилось. Жаль, что все так получилось.       — Жаль, — признает, но это такое крошечное и недостойное слово, чтобы вместить все, что произошло… но и другого такого не найти: жаль. Чертовски, блять, жаль. Жаль масштаба вселенной. Жаль, которая прожигает изнутри — вот это все уже больше похоже на правду, — но… ты жив. Это ведь новый шанс… найти… найти счастье. Ведь правда? — слезы снова застилают глаза, когда он поднимает взгляд на Чона, — ты ведь постараешься, а, Сези?       Хосок пожимает плечом, опуская взгляд. Лицо его перекашивается, темнеет и, наконец, безразличие разбивается о расцветшую на лице боль.       За что ему это все? Почему — он? Почему?..       — Юнги. Пришли анализы, — выдыхает, прикрывая глаза, — они не очень хорошие. Из-за того, что я наркоман… Многие мои органы… в плохом состоянии. Очень.       — Я все оплачу, это не важно, все оплачу, — тараторит быстро, — влезу в долги, возьму кредиты, деньги это неважно… С хорошим лечением все получится, вот увидишь! Придерживаться всех предписаний, пить таблетки…       — Юнги, — он приостанавливает парня, разрывается на части.       В голове уже давно тихо, он уж давно перестал кричать внутри себя, но… но как сказать такое вслух? Как?.. Руки Хосока трясутся, когда он сглатывает и набирает в легкие воздух:       — Я… я никогда не смогу стать донором для малышки Кидэ, — он нервно усмехается, и слезы стекают по его лицу, — у меня ВИЧ. Я ВИЧ положительный, Юнги. Есть вероятность, что… — сглатывает, быстро смахивая слезы с лица, но не продолжает: Юнги опадает на его коленях.       Только и чувствует, как рука парня сжимается на колене, а сам он перестает плакать, дышать — возможно, на это самое мгновение Юнги перестает жить.       Он бы с легкостью отдал свою жизнь в обмен на жизнь Хосока — даже не стал бы задумываться. Он сейчас же бы отдал тому все годы, отведенные ему, чтобы Хосок, наконец, зажил. Он бы отдал всего себя. Хочется самого себя надеть на вилы — ну почему он не может дать Хосоку любви? Ну почему сердце Хосока выбрало именно его, ну почему это именно он?! Вырвать свои ногти, выколоть глаза — все, чтобы Хосоку стало легче. Может, это ему нужно было уйти?       Слова Хосока раздрабливают на части — чуть позже, когда он их полностью осознает, он разобьет всю посуду на своей кухне и порежет свою руку: случайно или нарочно? Чуть позже, когда он правда поймет, что Хосок смертельно болен, он будет биться в истерике и умолять небеса сделать так, чтобы все это было ошибкой. Чуть позже, когда он почти привыкнет к этим мыслям, он будет молиться о том, чтобы следующим утром он проснулся в день концерта той кавер группы и попал бы под машину.              Но сейчас он заново учится дышать. Сейчас он захлебывается в слезах и ничего не может сказать Хосоку — а ведь должен. Это он должен его утешить и найти правильные слова, он должен сказать, что все обязательно будет хорошо, он должен уверить, что существует множество лечений, он должен подставить свое плечо и поддержать его.       Но правда в том, что они всегда друг для друга были ужасными друзьями: Юнги не может ничего сказать. Хосок и не жаждет ничего услышать — теперь… многие вещи стали неважными.       Хосок наклоняется, чтобы обнять своего друга за спину и попадает в объятия того, кого любил всю свою жизнь.       И будет это делать до своего последнего вздоха.       Оба молчат и плачут.

***

Epilogue

One Year Later

August

      Кидэ уже уверенно бегает по саду — сначала ей было непривычно в большом загородном доме родителей Юнги, и она была почти как крошечная стеснительная мышка, но теперь они с бабулей неразлучные подружки.       Озорной смех дочери заставляет Юнги улыбнуться, оторваться от книги в руках — его маленькое чудо, его маленькая любовь, отражение его: она самый настоящий теплый луч его сердца. Она спасает его.       Малышка сидит на траве у палисадника, когда солнце начинает клониться к горизонту; летняя жара спадает, и можно выдохнуть с облегчением — такой зной намного легче переносить в деревенской местности, где обилие зелени и есть водоемы. Юнги здесь хорошо — он почти снова спит по ночам. Панические атаки теперь все реже.       Но руки время от времени трясутся — это его невидимый шрам теперь.       — Юн-ни, — мама кричит из открытого окна дома, наклоняясь над раковиной на кухне, — тебе чай заварить? Мы с папой хотим попить сейчас!       — Да, спасибо, — он улыбается, вставая с кресла на большой террасе под навесом на заднем дворе, — можно, пожалуйста, с лимоном и мятой?       Он проходит по деревянному полу, останавливается на крыльце, огибая взглядом задний двор: жаль у него в детстве не было такого раздолья для игр; солнышко здесь уже поцеловало бледную Кидэ, и дочь теперь бегает со здоровым румянцем и выцветшими волосами.       — Папа! — Кидэ весело восклицает, сидя на траве рядышком с цветами, — тяток! Тятотек!       — Цветочек? — босыми ногами он ступает на зелень, подходя к дочери, — красивый цветочек!       — Дя! Тя-тя-тя! — смеется, подбегая, срывая бутон желтой аквилегии, — тяток!       — Юн-ни! — снова голос матери за спиной — на этот раз… встревоженный, чуть низкий.       Парень, подхватывая дочь на руки, оборачивается. Мать стоит на крыльце со встревоженным лицом, упертыми в бока руками.       — Сынок, к тебе… приехали, — уголки губ опущены, — давай-ка сюда малютку.       Перед домом стоит незнакомый автомобиль — водитель припарковался чуть дальше от крыльца, и он не видит, кто сидит внутри. С подозрением глядя на заведенную машину, он накидывает тапочки и спускается вниз, к дороге. Передняя дверь машины открывается, и там появляется он — его Хосок.       На мгновение Юнги даже замирает, будто не веря своим глазам, но это и правда он — парень стал выглядеть куда лучше, даже кожа теперь, как у здорового человека, а из улыбающихся глазок мечется то, чего там давно не было: радость, веселье… Это Хосок, настоящий Хосок! Юнги быстро настигает Чона, заключает парня в объятия: хоть и цвет кожи стал выглядеть получше, но он все такой же худой, ослабленный — обхватить можно даже одной рукой, он едва ли крепко стоит на ногах… Они не виделись около шести месяцев — он проходит лечение в реабилитационном центре.       Хосок, выдыхая, тоже обнимает, крепко прижимаясь, закрывая глаза.       Этот момент. Этот момент он украдет себе, зашьет в своем сердце, выбьет нестираемой татуировкой в воспоминаниях; этот момент он будет всегда помнить, этот момент станет его самым сокровенным и самым любимым. Эти объятия. Объятия его любимого Юнги.       — Сези, — Юнги сжимает его, нехотя отдаляясь, — ты чего тут, как ты… как ты здесь… что ты здесь делаешь? Ох, господи, чего мы тут стоим, может в дом пройдем? — он, оставляя руки на плече, подается назад, — мама будет так рада тебя видеть и Кидэ! Сез!..       Улыбась, глядя прямо в глаза Юнги, Хосок все же остается на месте, с трудом не подаваясь вперед. С трудом от того, что Юнги с легкостью может повести за собой, а он не сможет воспротивиться — потому что сил нет. В буквальном смысле… нет физических сил, чтобы остаться стоять на месте.       — Юнги, Юнги… — он улыбается, кладя руки на его плечи, — мы ненадолго заехали по пути. Знаешь, — он улыбается, вдруг вспоминая, — мы проезжали еще и мимо… «нашей» крыши. Помнишь? Здание… снесли. Вот так… — улыбка замирает на лице, и он кивает на машину, — в реабилитационном центре… я кое-кого встретил, — он снова слабо улыбается, — я хочу, чтобы вы познакомились, — Хосок несколько раз бьет по стеклу, и машина глохнет.       Высокий подтянутый прилично одетый мужчина в джинсовой курточке неторопливо подходит ближе, затем протягивая руку. Юнги быстро оглядывает его: он совсем не похож на… тех, кого можно встретить в реабилитационном центре.       — Намджун, — представляется он, пожимая ладонь, — очень рад с тобой познакомиться, Юнги.       — Взаимно, — охотно встречает крепкое рукопожатие, — все же может пройдем? Мама только чай заварила и испекла сегодня пирог!..       — Да, я хотел бы поговорить, Юнги, — Намджун слабо кивает, прочищая горло, а потом глядя на Хосока, который улыбается ему в ответ, — Хосок пока что подождет в машине.       Юнги хмурится, смотрит на Хосока будто с вопросом, но тот встречает взгляд… мягко. Будто давно дожидался этого момента. Будто наконец-то он может посмотреть на Юнги так, как ему того хотелось. Хосок едва заметно улыбается, мягко касаясь руки Юнги, чуть сжимая его пальцы.       Еще несколько секунд безмолвного взгляда, и он, кивая головой, отходит назад. Ничего не говорит.       Юнги не может выпустить это из головы даже, когда они с Намджуном перемещаются на задний двор, поднимаются на террасу под навесом, теряется в мыслях: да что происходит? Что все это значит?              Закат задевает кроны деревьев, и деревья ласково шуршат друг с другом, когда этот непонятный великан садится за столик, где Юнги еще пару минут назад читал книгу. Парень быстро отходит на кухню за чайной парой, стряхивая дрожащие руки, ожидая, когда тремор закончится; он слышит приглушенный телевизор в гостинной, слышит голос своей матери и озорной смех Кидэ — это успокаивает.       — Большое тебе спасибо, Юнги, — Намджун помогает ему расположить чашки на столе, — думаю, разговор не будет длинным… но и простым не станет.       Нервно Юнги сглатывает. Значит, точно ничего хорошего не стоит ожидать.       — Тогда прошу перейти к сути, — он не может прикоснуться к чашке — волнуется.       — Хорошо, — кивает, — если честно, я несколько раз прокручивал в голове этот разговор, а вот сейчас и не знаю, с чего начать, — выдыхает, посмеиваясь, — я тебя немного другим представлял. В принципе, почти все совпадает, кроме…       — …Кроме?       — Ты еще светлее, чем я думал, — усмехается он, не уточняя, о чем конкретно идет речь: о цвете кожи или?.. — в общем, да, мы познакомились с ним в реабилитационном центре, — начинает он, — но я там… после тюрьмы.       Юнги старается не выдавать своего удивления, продолжая внимательно слушать — чай в его чашке стынет, но он не может поднять руки.       — Я здесь потому что… Я здесь потому что нам с Хосоком повезло, что мы с ним нашли друг друга. Мы оба настрадались. И я знаю его чувства. Не беспокойся — мы… поддерживаем друг друга и друг в друге находим… успокоение, как я думаю. Я приехал сюда, потому что я знаю вашу историю и я… — делает паузу, — я хочу быть хорошим человеком. Ты должен знать, кому доверяешь Хосока. Я хочу, чтобы ты знал, что он в хороших руках.       — Это… это славно, — он сглатывает, чувствуя, как подступает тревожность: сердце начинает биться быстрее, подмышки потеют, — я рад за вас.       — Юнги… — он понижает голос, подбирая слова, — Хосок — ВИЧ-инфицированный, ты знаешь. И… бывший наркоман. И… медикаментозное лечение пока не дает нужной динамики, — Намджун всматривается в его глаза, пока тот начинает нервно постукивать по коленке, — есть высокий риск того, что конкретно в его случае… все может перейти в последнюю стадию. В СПИД, — выдыхает, — мы с ним решили переехать подальше из этого города, где у Хосока слишком много плохих воспоминаний. К морю. Хосок любит море, — улыбается.       — С…славно, — только и повторяет он, быстро дыша и вдруг меняя положение тела — ему стал не нравиться этот разговор, — и?..       — Хорошо, — выдыхает, — ты должен знать обо мне всю правду. Я осужден по статье непредумышленного убийства, — поднимает взгляд, — от моих рук по случайности погиб человек, и на мне такой груз вины, который я не в силах описать, — сжимает свои пальцы, — первые годы заключения стали для меня… худшими моментами жизни. Я хотел наложить на себя руки. В тюрьме это сложно, но возможно. Как говорится, кто хочет, тот найдет способ, — он делает паузу, выдыхая, — но в какой-то момент… даже в этом ужасе, даже в этом кошмаре, я вдруг… почувствовал, что… что еще я не имею права опускать руки. Понимаешь? За стенами тюрьмы я нашел кусочек свободы, — он слегка бьет себя по лбу, — вот тут. Я… нашел там свой свет, я нашел своего Бога. Я решил, что не имею права уходить из этого мира, пока у меня есть силы, и я что-то могу сделать. Если по моей вине из жизни ушел человек, то мое пожизненное бремя помогать людям на своем пути. И я встретил на пути Хосока, — он улыбается, — он — солнце, ты же знаешь?       Поджимая губы, Юнги быстро кивает головой. Почему-то так сильно хочется плакать. Так сильно хочется, чтобы Хосок был здесь. Так сильно хочется, чтобы он сидел с ними тут. Он начинает стучать по коленке еще больше.       — Он подсветил мне путь, и теперь мы вместе, — смотрит на парня, — и будь уверен, я сделаю каждый его день незабываемым. Я сделаю каждый отведенный ему день лучшим, — качает головой, — ты понимаешь, что это всё… означает?       — Вы… вы уезжаете, — проговаривает медленно, глядя перед собой, — и…       — Юнги… ты больше его не увидишь, — он выдыхает, массируя лоб — глаза его поблескивают, — скорее всего… сегодня была ваша последняя встреча.       Оглушает.       — Была?..       — Вы уже попрощались, Юнги, — переводит взгляд, — ты сам понимаешь, что… что такое, что чувствует Хосок к тебе… оно никогда не пройдет и не исчезнет просто так. Уже и не пройдет. Есть смертельные заболевания и хуже, чем ВИЧ и СПИД, — поджимает губы, с трудом выдыхая, — и прощания для него труднее всего. И с тобой он… уже попрощался.       — Что? Что…? — он, хмурясь, трясущимися руками хватается за ручки кресла, — но ведь я… я так много всего ему не сказал, я не успел проститься, я…       Сердце начинает быстро бежать, как от выстрела гончие бегут за добычей. В глазах темнее, голову кружит. Это неправда, быть такого не может. Хосок же вечно будет с ним. Хосок же не может исчезнуть на всегда.              …Но нет. Он останавливает сам себя. Хотя бы сейчас он должен принять волю Хосока. Сейчас он должен подчиниться. Смириться.       — Он и не хочет, чтобы ты с ним… простился, — Намджун дотягивается до его руки, кладет большую ладонь, — он… хочет, чтобы ты просто думал, что он уехал на машине и… все. Что он где-то там, далеко. У моря. Живет свою самую лучшую счастливую жизнь. Живет долго и счастливо.       Юнги закрывает глаза ладонями. Под ладонями слезы. Больше он не может сдерживаться. Это все правда.       — Он хочет, чтобы… — Намджун тоже вытирает глаза, — чтобы думал о том, как он сидит у моря и смотрит вдаль, он хочет, чтобы ты думал о том, как он дышит свежим воздухом и наблюдает за всеми закатами и рассветами, которые не успел увидеть. Он хочет, чтобы маленькая Кидэ знала, что где-то там у моря есть ее дядя, который очень любит ее. Он хочет оставаться живым… в тебе. Просто уехавшим далеко к морю.       Юнги отводит лицо в сторону, задыхается. Слезы текут по его лицу, он даже не пытается вытереться, не пытается успокоиться.       — Надеюсь, ты понимаешь, что… что вы больше не встретитесь, — добивает Намджун, — пожалуйста, не пытайся его найти. Связаться с ним…       — Но как я… — слова разрывают грудную клетку — такую же боль Хосок испытывал после непрямого массажа сердца, — как я могу?..       — Пожалуйста, Юнги…- Намджун тоже плачет, — отпусти его. Пожалуйста. Он хочет этого, — приближаясь, он обхватывает руку Юнги, — отпустив его, и ты станешь свободным. Пожалуйста.       Юнги вырывает руку, хватается за свое лицо, покачиваясь из стороны в сторону:       — Это же мой Сез… Это же мой друг Сез…       Бесконечные игры в его комнате. Музыка из магнитофона. Комиксы лиги драконов. Коллекционные карточки. Купание на пруду. Записки в школе. Маленькие секреты и большие тайны. Совместные просмотры фильмов. Ночевки. Их крыша. Их разговоры. Звезды над ними.       Их поцелуй. Их единственный поцелуй, который изменил все.       — И он навсегда останется твоим другом, — Намджун пересаживается на подлокотник, начиная обнимать Юнги одной рукой, — ты любишь его. Так отпусти. Ты сможешь, я знаю, Юнги.       Юнги не хочет прислушаться к воронке своих мыслей, не хочет разбираться в запутанных нитях своих чувств. Это все всё равно, что убийство, только вот не особо понятно, кого судить. Юнги убийца, жертва и свидетель. И он обязательно еще не раз вызовет самого себя на суд, он обязательно изъест себя, но… потом.       Сейчас он должен отпустить того, кого не заслуживает. Сейчас он должен пожелать счастья тому, кто достоин всей любви на свете.       Жмуря глаза, он быстро кивает. Трясется, сжимает кулаки, кусает губу.        — Постарайся, пожалуйста. Ради него. Хорошо? — Намджун тихо продолжает, всматриваясь в парня, и тот быстро кивает, оставляя на губах «для него что угодно», — Нам пора. Пожалуйста… останься здесь, пока мы не уедем. Я уверен, что и Хосок сейчас… ну, неважно, — прочищая горло, он тянется во внутренний карман своей джинсовки, — это… он написал это письмо тебе еще когда… когда хотел уйти в первый раз. Спасибо тебе за то, что дал ему еще один шанс найти свой свет в жизни, — пожимает плечо напоследок, — прочитай его, когда будешь готов.       Намджун, вытирая глаза, кладет письмо на столик, затем начиная спускаться по лесенкам террасы. Закат на небе расцвел уже полностью — алый, он купает Намджуна в своих лучах, который теперь кажется самым добрым великаном на свете — почти ангел.       Пусть это и правда будет его, Хосоков, ангел, пусть он и правда сделает Хосока самым счастливым, пусть он и правда подарит ему ту любовь, о которой он мечтал, пусть он и правда станет тем самым для него.       — И, пожалуйста… помни, Юнги, — сглатывает, глядя напоследок, — он просто уехал к морю. Хорошо?       — Хорошо, — медленно кивает он, дрожащими руками беря запечатанный конверт, — я… я буду помнить. Он просто уехал к морю.

***

Письмо уехавшего к морю.

      Моему любимому Юнги,       Я не займу много твоего времени на этот раз. Я и так занял много времени твоей жизни — это будут наши последние минуты вместе.       Я только тень мужчины, которым я должен быть, но даже эта тень за свою жизнь… почувствовала много всего. Плохого, хорошего. У этой тени был свет — тень любила. Слишком много любила. Знаешь, что происходит с тенью, когда на неё падает свет? Она исчезает.       Иногда мне казалось, что я задыхаюсь от любви, я не знал, куда я могу ее деть. Я не мог от нее сбежать, я не смог выжечь ее даже химией. Она преследовала меня по пятам. Кто-то ее страстно добивается, а я хотел ее убить. Только она всегда хитрее. Она как слишком жизнелюбивый сорняк, но совсем не красивый цветок. В моем-то случае уж точно.       Я просто частичка человека, каким бы я мог стать. Когда я оборачиваюсь назад на свою жизнь, я не вижу так уж много света. Его не было почти, но всегда был ты. Ты лучшее, что у меня было. Ты лучшее, что у меня есть. В тебе весь я. Думаю, эта частичка меня будет жить в тебе после того, как я уйду.       Слишком много любви убивает, Юнги. Можно в свидетельстве о моей смерти напишут эту причину? Прости, просто я волнуюсь сейчас. Все-таки не каждый день умираешь — пытаюсь нервно неловко шутить. У меня всегда это плохо выходило.       Плохо выходили многие вещи. Физика в старшей школе. Отношения с родителями. Но хуже всего у меня выходило быть твоим другом. Я надеюсь, ты по-настоящему простишь меня. И я надеюсь, ты по-настоящему отпустишь меня. Я знаю, что ты любишь меня, пусть твоя любовь другая — даже этой любви я не заслуживаю.       Писать предсмертные записки очень странно. Мне немного страшно, но я знаю, что только так я наконец-то попаду в лучший мир. Не вини себя. Живи свободно. Мы боль друг друга, но теперь мы оба… освобождаемся.       Думаю, снотворное начинает действовать. Когда тебе передадут это письмо, я буду уже далеко. Пожалуйста, думай о том… что я уехал к морю. Хорошо? Я буду у моря. Думаю, смерть у моря прекрасна. Будь у меня другая жизнь, я бы выбрал такую смерть. Но сейчас мне не приходится выбирать.       Я любил тебя всегда. И буду любить до своего последнего вздоха.

      Твой Великий Цезарь,

непутевый Сезам,

твой Хосок».