Приручить змея-искусителя

Я знаю, что ты знаешь Что я знаю, что ты знаешь И ты скрываешь то, что я скрываю Что ты скрываешь Мы наблюдаем, стоя в темной нише Чужие сны не делают нас ближе.

Flëur — Улыбки сфинксов.

Я сжала пальцы настолько сильно, что ногти невольно впились в кожу, наверняка оставляя после себя следы-полумесяцы. Я резко выдохнула, уставившись глазами на туалетный столик, на котором были раскиданы различные украшения и склянки духов. Причина моей ярости, смешанной напополам с бессилием и непониманием, была настолько простой, что меня пробивало на смешок. Смешно не было от слова совсем. Под пальцами, как и несколько лет назад, неконтролируемо струилось разрушение, которое, как я думала, было взято под контроль. Меня напрягало, что все эти проблемы со способностью появились после приезда Карлхайнца. Я помнила, как не единожды заходила к нему в кабинет, всегда рассуждая о всяком. Помнила своё учтивое отношения к отцу, которое меня никогда не покидало, наши кратковременные беседы, острые иглы и цветные порошки, после которых меня всегда встречала тьма. Просыпалась я уже в своей комнате с лихорадочным дыханием, узкими щёлками-зрачками, которые ярко светились в темноте, мокрой от пота спиной и быстро бьющимся сердцем, хотя у вампиров сердце не бьется. Я бы всё скинула на лихорадку или какую-нибудь болезнь, если бы не знала, что вампиры не болеют. После такого первого пробуждения мне пришлось завести собственный дневник, чтобы банально не сойти с ума. В первый раз я здорово напугалась, очнувшись уже в собственной комнате. От моего страха цветы мгновенно завяли, а свечи погасли. Тогда стоило насторожиться, но всё это я списала на свою эмоциональность. А вот когда во время обеда осколки пустых тарелок разлетелись по всей комнате, я испугалась. Царапины, оставшиеся на щеках и руках братьев, пригвоздили меня к месту. Замерла кроликом на своём месте, невидяще уставившись на собственные пальцы, на которых, словно в насмешку, не успели погаснуть едва видимые чёрные искры, похожие на червоточину пустого и холодного космоса. Воспоминания заставили неприятно поморщиться и перевести взгляд на руки, на которых насмешливо поблёскивали наручи. Какое же блядство, я просто не могу. Открыв нижний ящик, я вытащила дневник, глазами пробежав по записям.

09.02.1705

Первый поход к Карлхайнцу — вечер 07.02.1705. Проспала почти сутки. После пробуждения чувствую себя неважно: усиленная потливость, громкое дыхание, судорожно колотящееся сердце. Была бы человеком, то это объяснить было бы легче. Но вампирам не свойственны человеческие болезни. Подозреваю, что руку к моему состоянию приложил отец. Упорно пытаюсь вспомнить последние минуты нашего разговора — естественно, не помню ничего. Мне не нравится чувствовать нависшее надо мной дамокловым мечом напряжение.

11.02.1705

Сказать, что я ужасно испугалась, значит приврать, ибо я в ужасе. Контроль над способностью медленно утекает сквозь мои пальцы, подтверждением этому становятся тарелки, осколками прочертившие периметр столовой комнаты. Поранила Лайто и Субару, но те упорно продолжают говорить, что всё хорошо. Шу и Рейджи за столом сегодня нет, но зато появился Аято, один вид которого вызывал уже массу вопросов. После данного события он лишь прижал меня к себе и сказал: «Держись!». Меня быстро увели, дав какие-то лекарства, но я даже не нашла в себе сил сопротивляться, мгновенно их проглотив. Проснулась несколько часов спустя. Чувствую охватившее меня равнодушие, хотя после такой почти произошедшей истерики, это меня не удивляет. Сил писать нет, хочется только лежать, прижавшись к братьям.

12.02.1705.

Не разрешают увидеться с братьями, особых причин не говорят. Что происходит? Ничего не понимаю. Что вколол в меня отец? У меня слишком много вопросов и ни единого ответа.

13.02.1705.

Всё также не выхожу из комнаты. Даже Амелия не решается меня выпустить, тогда какой прок был в гипнозе? Я чувствую медленно охватывающую меня ярость, но пока держусь на чистом упрямстве. Ответов нет, давать мне их никто видимо не собирается. Пока удаётся отвлечься, но без понятия, что буду делать дальше.

18.02.1705.

Где братья? Почему меня к ним не пускают? В какие игры решил поиграть отец с нами?

19.02.1705

Уже сил нет сдерживать собственную ярость. Пришлось судорожно вспоминать всё, до чего могла дотянуться. Вспомнились даже школьные стихотворения из обязательной программы, которые я не очень-то и жаловала. Понимаю, что добрый Александр Пушкин ерунды не писал. Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой, Мой грустный товарищ, махая крылом, Кровавую пищу клюет под окном, Клюет, и бросает, и смотрит в окно, Как будто со мною задумал одно. Зовет меня взглядом и криком своим И вымолвить хочет: «Давай улетим! Если он существует в этой реальности, то я уже стала его преданной фанаткой. Тут вообще есть фангёрлинг? Может и есть, но до такого понятия миру далеко, что печально. В данном стихотворении подписываюсь под каждым словом, чёрт возьми!

24.02.1705.

При тринадцатом пробуждении в собственной комнате, которую я всё-таки разнесла, обнаружила на руках серебряные наручи, украшенные аметистами, алмазами и изумрудами. Если приглядываться, то можно даже увидеть своеобразные изображения летучих мышей на фоне полной луны. Ослепительное украшение, больше похожее на кандалы. Я почти снова в бешенстве, грёбаный Карлхайнц, будь ты проклят, отец. Неприятным оказалось то, что наручи практически полностью блокировали разрушение, поэтому раскидывать уцелевшие вазы пришлось собственными руками.

25.02.1705.

Почему меня держат как собаку на привязи? А ведь почти похоже — сижу-жду пока дверь откроётся, а в комнату войдёт долгожданный хозяин, которому очень хочется оторвать голову, будь он не единожды проклят. Ваз в моей комнате при следующем пробуждении не осталось, как и всего, что могло легко биться, удивительно, что зеркало мне оставили. Где Аято и Лайто? Почему меня отправили в не очень-то добровольный карантин? На вопросы никто не отвечает, как и всегда.

26.02.1705.

Состояние души — Королева Червей. Ибо единственное, что мне хочется сказать, когда служанки, которые ежедневно приносят кровь, почему только кровь мне, естественно, не ответили, снова промолчали, виновато опустив головы и поджав в страхе губы, так это: «Голову с плеч!». Знайте, не всралась мне ваша вина. Может тоже стать жестокой диктаторшей, орошающей землю людской кровью? Хотя нет, банально не выгодно, пропитание очень быстро закончится, а без крови все обезумят. Я сомневаюсь, что мы дальше эволюционируем во что-то ещё. Слишком хорошая приспособленность имеет лишь относительный характер, поэтому динозавры и вымерли. Но если в скором времени, отсюда не выберусь я, то вымрет обслуживающий персонал Корделии.

27.02.1705.

К сегодняшней порции крови примешали что-то успокоительное, иначе не могу объяснить свою умиротворенность. Но служанкам, даже верной Амелии, верности в тебе, кстати, всё равно боязно подходить ко мне. Безусловно, это приятно, отчего на моём лице вырисовывается совсем не милая улыбка. Но их дрожь меня раздражает, поэтому пришлось всех выгнать. Почему я не могу выйти также спокойно, как и они? Впервые завидую полукровкам. Это зазорно или нет? Ладно, плевать.

28.02.1705.

Умиротворённость сменилась апатией, что ни есть хорошо. Появилось непреодолимое желание пялить в потолок, прижавшись к Аято и Лайто. Сейчас жалею, что скинула тогда Аято, могла бы дольше перебирать свои воспоминания. Извинюсь, как выйду отсюда. Если выйду. Зверски скучаю по братьям. Зверски желаю придушить Карлхайнца, но это успеется.

01.03.1705.

Самой верной оказалась апатия, что даже смешно. Искреннее желание поныть кому-нибудь в рубашку, желательно братьям. Возможно, даже со слезами и всхлипами, прямо как самая настоящая маленькая девочка, которую строгие родители посадили под домашний арест за какую-то серьёзную шалость. Прямо-таки мой случай, только я не понимаю, что успела сделать. Родиться что ли? Хочу к братьям на ручки. Какой кошмар.

02.03.1705.

Корделия соизволила беспокоиться моим состоянием. По-моему это всё до тошноты наиграно, отчего меня тянет лишь скривиться. Искусительница из неё вышла первоклассная, это не отнять, что подтвердит любой мужик, когда-либо попадавшийся ей на пути. Мать же вышла отвратительная, на что есть причины: 1. Изначально её любовь к нам была обусловлена тем, что в нас была кровь Карлхайнца, которым она прямо-таки одержима. Аято — первенец, силы в котором априори больше, чем во мне или Лайто по отдельности. Я — её маленькая внешняя копия, на лице которой поблёскивают янтарно-золотые глаза её любимого мужа. Лайто — её отпечаток в плане характера и поведения, олицетворяющий собой змеиный клан, который из Корделии не вытравить никогда. 2. Через нас она пытается выместить свои нереализованные амбиции. Корделия, насколько бы великой не была, никогда не сможет стать кем-то большим, чем Главной женой Короля Демонов. Но через Аято, в голову которому она пытается эту идею-фикс вживить калёным железом, она вполне может запусть свои сети через весь демонический мир. Меня она наверняка хочет взрастить по своему образу и подобию, только ещё лучше и совершеннее. Но это надо постараться, чтобы многоликая тварь за сахарной обёрткой вышла лучше, чем она. Насчёт Лайто мои догадки туманны, но, учитывая её любовь к власти, возможно, что она хочет посадить его на трон Вибора. Что снова не удивительно, поскольку официально признанным ребёнком была лишь Корделия. 3. Свою любовь к себе она вызывала искусственно. До сих пор помню мерзкое чувство вожделения и подчинения, смешанное с щенячьим восторгом. Быть рабом чувств — это худшее, что может захотеть человек. Хорошо, что эту пелену мы с братьями уже сняли, но отвратительно до сих пор. Гребаная Корделия. Я так много ещё не писала тут. Ужасно, что столько строк я посвятила ей. Всё также хочу к братьям. И чего-нибудь из нормальной еды, сил моих уже нет.

03.03.1705.

Нормальную еду обещали в скором времени. Хоть что-то радует меня в этом заточении. Чтение книг уже надоедает, как и перелистывание конспектов. Может хобби каким-нибудь заняться? Рисование там, собирание пазлов, танцы. Что может занять время? Только не плавание, иначе я кого-нибудь убью. Юным химиком быть тоже не хочу. Мне одного хватило в этом доме, теперь сижу в четырёх стенах. Скучаю по Аято и Лайто.

04.03.1705.

Хотя уже рассвет пятого марта, но это не важно. Удивительно прекрасный день, ибо мне наконец-то начали давать нормальную еду. Даже оставили корзинку фруктов, на которую не могла надышаться. Ночью пришёл дядя Рихтер и вывел меня из замка прогуляться за пределы территории замка. Официально заявляю, что это лучшая прогулка за весь последний месяц. Глаза остановилось на последних строчках недавней записи, подкидывая горстку воспоминаний, которые мгновенно заволокли мой разум — ну, или всё, что от осталось. Фигура Рихтера была в моих глазах величественной, несмотря на то, что он уступал своему старшему брату практически во всём. Рубиновые глаза насмешливо поблёскивали в вечерней мертвецкой тишине, охватившей мою комнату. Наверно его позабавило, как я нелепо сидела в позе лотоса в по-дураки длинной сорочке с красивыми кружевными оборками. Только сорочка тогда и была опрятной, если уж быть совсем откровенной. Сама я представляла ту ещё картину, особенно если сравнивать с привычной маленькой благородной принцессой рода Сакамаки — всклоченные аметистовые волосы, похожие на взвившихся шипящих змей, готовых к атаке, нахмуренные брови, безумно поблёскивающие золотые глаза, что были единственным светлым пятном в комнате, скалящийся рот, в разрезе которого я видела клыки, сжатые до кровавых полумесяцев пальцы. Картина та ещё, полностью разрывающая шаблон. Даже поза, в которой я сидела, несмотря на своё показное равнодушие, была напряжённой настолько, что мышцы сводило даже на пальцах ног. Оказывается, что социализация всё-таки имела для меня значение. А я-то думала, что всегда была типичным интровертом, общение которому всегда было достаточно в минимальных количествах. Вспоминается старый-добрый мем из интернета, которым я оппозиционировала своё постоянное прибывание в доме перед друзьями. — Ты не интроверт, а мудак зашуганный. — Можно мне другого психолога? Смешок пришлось буквально проглотить, потому что в глазах дяди я наверняка была похожа на типичную проживальщицу сумасшедшего дома или, на крайний случай, ребёнка, из тех самых ужастиков, которого сердобольные люди приютили, а потом в их доме начали происходить страшные в своей сверхъестественности вещи. А это была всего лишь мёртвая мамаша, которая не могла отпустить свое чадо, доже после своей смерти. Кстати, прямо-таки подходило под мою ситуацию. Почему мне в голову вообще лезет подобная ерунда, когда я должна быть максимально собранной? — Ты неплохо разгромила комнату, Канато. — хмыкнул дядя, сцепив руки за спиной. — Разонравился интерьер комнаты. — язвительно хмыкнула я, хотя голос был больше похож на шипение. — Пришлось подправить. Он промолчал, не пытаясь даже скрыть ухмылку. Подойдя к моему шкафу, он раскрыл его, старательно оглядел, а после, хмыкнув, схватил одежду, подавая ту с таким видом, будто я его жутко задерживаю. Я непонимающе уставилась на дядю, но всё-таки взяла одежку, которая на проверку оказалась тренировочным комплектом. — Собирайся. — сказал он, снова придирчиво оглядывая меня. — У тебя пятнадцать минут. И исчез, мгновенно растворившись в комнате так, будто его тут и вовсе не было. На вопросы ответить было некому, поэтому оставалось лишь собираться, что бы это не значило в дальнейшем. Подойдя к зеркалу, я мгновенно нашла расческу, чудом уцелевшую в моём незапланированном ремонте. Распутывая колтуны, я была счастлива тому, что родилась с алмазной ложкой во рту, потому что не будь в моей нынешней жизни такого ухода, то с волосами я явно разбиралась бы больше положенного времени. А так пришлось лишь морщиться да шипеть себе под нос, кляня свою эмоциональную нестабильность. Глянув на часы, я ускорилась и заплела отросшие волосы в простую косы, подвязав ту чёрной лентой. Подбежала к подготовленной одежде и с наслаждением скинула дурацкую сорочку. Не устаю благодарить вампирскую моду, которая была максимально приближена к современной в плане нижнего белья. Иначе я и вправду впала бы в состояние берсерка, что для половинки на половинку было невозможно. Придирчиво оглядев себя в зеркале, я довольно улыбнулась своему отражению. — Ты готова? — материализовавшись за спиной, сказал Рихтер, держа в руках накидку. Я кивнула, осматривая дядю в отражении. Тот сменил свой привычный костюм на тренировочный и накинул такую же тёмную накидку, что держал в руках. — Тогда держи. — протянул он накидку. — А теперь расслабься, иначе самой при переносе будет неприятно. Накинув накидку, я схватила Рихтера за руку, снова не задавая вопросов, хотя очень хотелось получить какой-нибудь ответ. Не то что бы этот способ перенесения или телепортации был моим любимым, потому что после первого раза категорически не хотелось к нему прибегать снова. Ощущения были, как у Гарри Поттера после трансгрессии. «В следующий миг в глазах у него (Гарри) потемнело, его сдавило со всех сторон сразу, он не мог вздохнуть — грудь как будто стиснули железные обручи, глаза словно вдавило внутрь черепа, барабанные перепонки прогибались, и вдруг… Он жадно глотнул холодный ночной воздух и открыл слезящиеся глаза.» Я стиснула зубы, старательно втягивая холодный воздух. Рихтер лишь едва погладил меня по голове, что для него было большой редкостью. Моменты его нежности можно было пересчитывать по пальцам, отчего они становились ценнее. Я лишь благодарно кивнула, оглядывая лесную поляну, на которой мы оказались. Не успела я вдоволь насладиться ночным пейзажем, как услышала окрики, взволновавшие моё небьющееся сердце. — Канато! — налетели на меня сзади, прижавшись со всех сторон. В ноздри ударили родные запахи, от которых у меня свело горло. Аято всегда пах чем-то сладким и горьким костром, что ассоциировалось у меня с тёплыми семейными посиделками, которые я ещё помнила из прошлой жизни. Лайто же пах свежим воздухом, который бьёт в лёгкие на высоком склоне, отчего ты восторженно задыхаешься, и чем-то цитрусовым, потому что никогда не могу дать предпочтение чему-то одному, будь то апельсин, лимон или лайм. — Аято! Лайто! — прошептала я, вцепившись в них со всех сил. Я выдохнула, потому что наконец-то чувствовала себя дома. — Как ты там говоришь? — насмешливо выдохнул Рихтер. — Тартар, идиллия. Долгожданная, я бы сказала.