Пропавший ученик драконьего убийцы

* * *

Хрипы и стоны режут сон, как те самые голубые шипы, которые он содрал с чужого хвоста, а золотые, но безжизненно стеклянные глаза только помогают ему проснуться от кошмара. Они укоризненно смотрят на него из темноты угла, узкий зрачок их неподвижный и тупой, неживой, прямо как тот нож, пробивший драконью шею. Иккингу требуется пару минут, чтобы понять, что вокруг него только пустая комната, а сам он лежит в простыне, мокрой от пота, а не от крови. Он вытирает лоб, жмурится и не понимает почему так плохо чувствует себя после убийства змеевика. Всё его создание как будто бы трепещет и плачет от неправильности содеянного, и это всё заставляет его усомниться в своих амбициях стать великим драконьим охотником. Гриммель замечает его странное настроение утром, но ничего не говорит. Чувства – вещь временная и нелогичная, с которыми Иккинг справится сам. Он должен справляться со своими проблемами самостоятельно, иначе он пропадет в этом мире, поэтому мужчина остается в стороне и не старается завести первым диалог. Иккинг тоже.

* * *

Ему восемнадцать, когда это происходит: фиолетовый напалм и новый вид дракона в небе. Тьма прячет в себе его чёрные крылья и только лиловый отблеск от взрыва на секунду выдает зверя: узкое тело, морда, весь силуэт как гарпун, который режет ночное небо с невыносимым свистом. Ночная фурия – так с презрением обозвал это создание Гриммель. “Ночная фурия” – с восхищением повторил Иккинг в голове.

* * *

— Следи за хозяйством, на охоту за драконами один не ходи, — Гриммель надевает кожаную чёрную перчатку и хочет добавить: “лучше вообще не ходи, пока я не вернусь”, но одергивает себя, — Никогда не ходи в лес ночью, помогай Инге. Впрочем, ты и сам всё знаешь. Он отрывает от своих рук глаза и смиренно выдыхает, обращая взор на воспитанника. Тот стоит перед ним в белой рубахе с коричневой дублёнкой поверх плеч, чтобы не зябнуть от прохладного весеннего ветра. Глаза такие же зелёные, большие, прямо как в детстве, только взгляд другой: взрослее, смелее и с отблеском любопытства. Так странно замечать все эти перемены и осознавать, что прошло уже много лет, и его ребёнок уже больше не маленький, а через пару лет так вообще уйдет в свой собственный дом. Его придется отпустить и эта мысль дается очень тяжело, хоть Гриммель и понимает её неизбежность и необходимость. — Я вернусь через три месяца, — он привычно улыбается уголками губ; мужчина всегда так улыбается, но сейчас улыбка также касается его глаз, чего не бывает в разговоре с другими людьми, — Возможно. — Я буду ждать здесь. Наверное, — парень делится смешком с мужчиной, который скалится ухмылкой и по-доброму прищуривает глаза. Ему нужно на дальние острова, там где находится возможное гнездо ночных фурий и смертохваты, способные помочь в истреблении чёрных драконов. Гриммель треплет Иккинга по волосам, ему кивают, обнимают, а потом их разлучает соленое море, брызги, палуба корабля и далёкий горизонт. Если бы Гриммель знал, что это будет их последняя встреча, как союзников, то никуда бы не уплывал. Забыл бы про этих проклятых смертохватов, про ненавистных ночных фурий и остался бы на острове прививать и взращивать в Иккинге ненависть к драконам.

* * *

Как только Гриммель уплывает в первую же ночь небо взрывается фиолетовым цветом, а потом трескается от вопля падающего дракона, сбитого сетью. — Я сделал это! Я попал! — Иккинг дрожит и радуется, ведь Гриммель будет очень рад черепу ночной фурии. На задворках сознания возникают мысли о ужасной неправильности происходящего, и на секунду Иккингу показалось, что из тьмы на него смотрят некогда живые жёлтые огни глаз, умоляющих и наполненных страхом. Он ёжится и сглатывает, а потом наваждение исчезает. Небо больше не горит, а темнота не шевелится кошмарами.

* * *

Он берет с собой меч и арбалет, перекинутый через плечо, пока идёт ранним утром в самую чащу. Руки дрожат и мокнут от волнения, но Иккинг хорошо держится и не показывает своего страха перед окружающим миром. Он даже сам почти что поверил в то, что ему совсем не страшно. Почти. Разорванная от страшного падения земля, обломанные деревья, тонкий звон в ушах – вот, что встречает Иккинга, когда он находит своего дракона. Он подходит ближе и наводит клинок на чёрную шею, но прежняя уверенность тает, когда он видит чужие глаза: такие же зелёные, как у него, большие, пронзительные и внимательные. Иккинг дрожит и сглатывает, пытаясь набраться смелости и воздуха. Внутри всё робеет и жмется, как будто бы он смотрит на человека, а не на зверя перед собой. — Получилось, — слова выходят бездыханными от волнения и сжатого горла. Ночная фурия всё так же смотрит на него тонким, чёрным зрачком и не двигается. Парень снова сглатывает. — Уф… Теперь-... Теперь всё наладится, — он очень медленно встаёт на одно колено ближе к дракону и перехватывает меч удобнее, — Теперь… Теперь Гриммель будет гордиться мной, — сиплый выдох через нос и поджатые губы, — Я убью тебя, дракон, сниму твою шкуру и отнесу к нему. Он должен это сделать. Для Гриммеля, для племени, он должен. Иккинг учащенно дышит, как будто бы это может помочь ему, но ни уверенности, ни жестокости в груди не откликается, чтобы убить создание перед ним. — Я убью тебя, дракон. Иккинг уже почти заносит меч, но их взгляды снова встречаются и примерзают друг к другу, и он наконец-то понимает, почему его рука так и не окропила землю багровым цветом: в драконьем взгляде он видит самого себя. Зверь не пытается атаковать, не пытается рычать, и парень уже знает почему: ему страшно, прямо как самому Иккингу. А может он просто смирился со своей участью и ждёт последний рывок стали. "Ты просто зверь и ничего не чувствуешь, не лги мне." Иккинг сейчас – натянутая стрела, неспособная вылететь вперед; его руки стынут вместе с кровью, отказываясь окунуться красным цветом. — …Получилось, — он разочарованно опускает меч и жмурится от бессилия, — Получилось… Ещё минуту они разглядывают друг друга, прежде чем Иккинг опустится на оба колена и оглянется за спину. Вокруг никого нет и он с опаской тянет руку к чужой лапе с азартом и врожденным любопытством в сердце. Существо перед ним – настоящее произведение искусства: чешуя блестит синевой, насыщенная и красивая, редко переходящая в еле заметные пятна, всё тело гротескное и гранитное, симметричное с двумя крыльями и двумя ровными элеронами, выполненное в единой плавной линии и глаза на фоне благородной черноты жгутся, как два огня; зелёные-зелёные, на удивление умные и сосредоточенные, как будто бы в теле дракона застыл человек, а не зверь. Иккинг задается вопросом: “У всех ли драконов такие глаза или это он один такой особенный?”. Единственное, что укололо взгляд – рана на основании крыла. Она неглубокая, но болезненная и кровавая, пульсирующая розово-алой плотью в разрезе. Кровь сливается с чешуей, но он может чувствовать противный железный запах. Внутри сразу же отзывается вина – это он причина, по которой этот дракон (пока что) не может летать. Проходит еще минута, ночная фурия уже закрывает глаза, но потом щелкают веревки. Иккинг весь зажимается изнутри, не дышит, не моргает, быстро-быстро рассекая сеть мечом. Мир резко переворачивается, мажется по краям и на нем уже сидит дракон, и вот теперь охотник очень чётко жалеет о содеянном. Он задыхается от страха, понимает, что не готов вот так умирать и жмурится, но на него только надрывно кричат, а потом убегают в лес. Иккинг стонет и дрожит всем телом, вплоть до самых костей, которые почему-то стали ватными. Он растекается по земле и загнанно плачет, но стоит закрыть глаза, как в мыслях воспаляются чужие – такие же прекрасно зелёные, как у него самого. "Дракон всегда. Всегда. Хочет убить" Иккинг тяжело выдыхает: "Так почему же ты не захотел?"

* * *

Гриммель возвращается через три месяца, как было обещано, и по небу струится шесть смертохватов вслед за его кораблем. Люди кричат и готовятся атаковать, но драконы не жгут дома, не уносят людей, а знамена охотников и уверенность Гриммеля сбивает с толку. На него ещё долго смотрят, как на мага или демона, подчинившего адских бестий, и только Иккинг знает, что здесь нет магии: только фиолетовые колбы для особо внимательных. Только яд и умение им пользоваться. “Только так драконы будут слушаться тебя, иначе эти твари не умеют” Иккинг смотрит на своего учителя и глотает возражение. Ему нельзя говорить о драконе в овраге. Нельзя говорить о ночных полетах с Беззубиком. Он кивает охотнику и смиренно опускает взгляд. Напряжение чувствуется в воздухе, но Гриммель предпочитает проигнорировать его и уйти к себе в комнату. Только за закрытой дверью он позволяет себе расслабленно выдохнуть и сесть в кресло. Огонь играет на лице, подсвечивая ледянисто-бледные радужки и ухмылку. Скоро он научит Иккинга охоте на ночных фурий. Скоро его мальчик сошьет себе плащ из чёрной драконьей кожи. Смертохваты остаются на улице и Иккинг мельком смотрит на них в окно. Один из драконов принюхивается и бросает на него взгляд, прежде чем опустить угловатую голову на клешни перед собой. Возможно, они чувствуют его страх. Парень отворачивается и плюхается на кровать спиной вперед, так и не сняв ни рубашку, ни штаны. Сердцебиение оглушает, кровь давит на виски и он замерзает изнутри от мысли, что Гриммель прикажет убить ему Беззубика на охоте. Он не может об этом думать и переворачивается на бок, но сон не идет, а нервозность продолжает гудеть под веками и кусать глотку спазмом. Кажется, он не может нормально вздохнуть. Иккинг чувствует тяжесть на плечах; ему нужно выбрать чью-то сторону, но вся сложность в том, что он хочет выбрать обе.