пятнадцатый автобус.

все люди в этом мире, кажется, либо глубоко больны, либо абсолютные кретины. они вообще могут отличить простые нормы приличий от аморальности? да для них сердечность – любое проявление положительных эмоций. для них агрессия и слёзы – плохое настроение. они ведь совсем ещё животные. жалкие зверушки, не имеющие функций рационального мышления и внятной речи, но подобных они же содержат в клетках. на кой чёрт им вообще мозг? сумасшествие. папаша слился, когда ему не было и десяти. часто приходилось слышать мамины всхлипы и «серёженька, не бросай мамочку, пожалуйста, хотя бы ты!». её слёзы, вероятно, могли обойтись серёженьке травмой. размытые родительские фигуры в виде отсутствующего отца и слабой матери не повлияли на психику акумы положительным образом. к двенадцати годам он понял, что придётся справляться со своей жизнью самостоятельно. пришлось рано повзрослеть. тогда дети не тянулись к нему, потому что это считается странным поведением, ведь ребёнок сначала должен быть беззаботным ошмётком человека, а уже потом циничным максималистом, выводящим каждого взрослого из себя. акума пропустил первый пункт. теперь же к нему не тянутся по привычке, но ему это больше не нужно. дома неприятно. в школе в три раза более неприятно. учёба – от скуки и для галочки, чтобы что-то там себе доказать, мол, смотри, есть вещи, не сильно воняющие бредом, только вот система образования отвечает: «хуй там». акума поступать не собирается. со стороны он идеальный сын и ученик, просто с тяжёлым характером, как и каждый подросток. просто замкнутый. просто, возможно, слегка социофоб. со стороны он паршивый друг. вообще-то так говорят, потому что никто не знает его достаточно близко. он и сам не знаком с собой близко. – куришь? – что? – между длинными пальцами этого парня напротив зажата сигарета. честно, акума немного растерялся. с ним обычно не говорят просто так. а ещё это курседов кир из баскетбольной команды. он тоже обычно не говорит просто так. – курить будешь? акума неопытный – никогда прежде не курил. неопытный – никогда прежде с ним не начинали диалог так просто. но всё в порядке, ему кажется, что надо просто вести себя уверенно и как обычно. – можно. на улице темнеет рано. акума затылком ощущает, как на голову упал сырой лист. когда курит, копирует кира – всасывает щёки, сразу взатяг. даже не откашлялся. курседов хмыкает и отбирает сигарету. чёрт. курить одну на двоих кажется слишком личным. – ты скучный? акума флегматично пожимает плечами. да. он скучный. – ясно. ты на каком? – на выдохе спрашивает кир, ведя плечом на расписание автобусов. серёжа мрачно блестит зелёными радужками, оборачиваясь к табличке. – пятнадцатый. – круто. серьёзно? кир, всё же, потупив ещё немного, садится рядом на скамейку и передаёт сигарету. акума замечает, что он неспокоен. замечает, что он барабанит пальцем по руке и дёргает коленом. волнуется. – а ты? – тоже. – ладно. приятно. кира можно наградить грамотой типичного спортсмена, потому что часто он ведёт себя высокомерно, нагло и, кажется, абсолютно не заботится о чужих личных границах. кир придурок, идиот, если угодно – еблан. типа крутой парень, на шею которого вешаются девчонки, но это не так, потому что на баскетболе он всегда отсиживается на скамейке запасных. акума не понимает откуда столько пафоса. хотя, возможно, он просто горстями грызёт колёса. это бы всё прояснило. – наш подъезжает, – уведомляет кир и тушит сигарету о скамейку. акума, поймавший себя на том, что пялился всё это время на профиль курседова, выглядывает на дорогу. – да. в автобусе полно людей. все уставшие, измотанные, потные и злые. будний день, разгар недели, вечер – кто вообще будет в хорошем расположении духа? но, вообще, акума не поддерживает общественные настроения. едут молча, выходят на одной остановке, идут в одну сторону – тоже молча. акума кусает губы, ощущая чужой взгляд на затылке. ему с курседовым спокойно. нормально. ничего особенного. он в целом чувствует себя вполне комфортно в обществе болванов, потому что, кажется, сильно выше их и умеет с ними коммуницировать. он так решил. иногда кажется, будто он и сам придурок, но эти мысли всегда быстро забываются, стоит кому-либо открыть рот (акума ответом, обычно, молча закатывает глаза). – эй, – кир зовёт, останавливаясь у подъезда. – я тут живу. – ясно. – может зайдёшь? что? курседов смотрит выжидающе, рассчитывая, очевидно, на согласие. а акума рассчитывает на то, что тот осечётся, пробубнит «ладно, сори, нет» и уйдёт домой. только этого не происходит. кир даже плечом к двери не ведёт. ждёт ответа, точно уверенный в своём предложении. – не могу. – почему нет? – точно не для галочки спрашивает, а из реального интереса. действительно. почему нет. у кира дома холодно – все окна нараспашку были открыты, видимо, весь день. у кира в коридоре пусто и в квартире совсем никого нет. в комнате – не убрано и пахнет, кажется, чем-то сладким. акума, не слишком любезничая в гостях, садится на кровать. всё равно грязно. – кстати, курсед, – протягивает руку кир. – акума. – я знаю, – хмыкает курсед. – хочешь напиться? акума пил лишь единожды, и то было какое-то дешёвое лимонное пиво – не вкатило. пробовать что-то алкогольное снова, как бы это не казалось глупым, уже не хочется. зато, почему-то, хочется повестись на предложение кира. хоть раз в жизни ведь можно побыть придурком. отвечать надо уверенно. – давай. а потом бутылка, выпитая напополам, и вторая – её, почти всю, курсед выпил сам; потом какое-то смешливо-тоскливое ощущение внутри. хочется улыбаться и говорить-говорить-говорить, но в горле комом застревают все мысли. акуме не нравится чувствовать себя неопределённо и не иметь понятия о том, что будет дальше. нарушение поведенческих функций считается болезнью. если так оно и есть, то акума больной. но всё ещё тут, с курседом. у последнего глаза кажутся огромными блестящими камушками, а щёки выглядят очень горячими. – ты не умеешь пить. – я знаю, – хмыкает акума. он смеётся с какой-то ерунды громко и откидывается спиной к стене. курсед широко улыбается, переводя взгляд с бутылки сухого на чужое распалённое лицо, шею, руки. смотрит очень скользко и ничуть не аккуратно. акума трёт пальцами губы и тянется к бутылке, намереваясь напиться сильнее. только сильнее для него – слишком много. курсед перехватывает его руку, смеясь, предупреждает: «уже хватит». у него горячая ладонь. всё его тело сейчас, в холодной комнате и под действием алкоголя, кажется подобным магме. серёже кажется, что кислотный приход ощущается так же, пусть он никогда и не торчал. угар. нравится. ему кажется, что с киром он позже попробует всё. – меня сейчас вырвет. – ты в порядке. попробует даже поцелуй. потому что курсед тянет его за шею к себе и жадно, по-собственнически прижимается к сухим губам своими. акума никогда не целовался. это смешно, ему же 17. он не думал о том, как это будет. и точно не мог предположить, что до этого его напоит курседов кир. не неприятно. странно. мокро, хаотично, он вообще умеет пользоваться губами? интересно, что его поведение от алкоголя практически не изменилось – он остался чересчур болтливым болваном, просто немного расслабился. выходит, для него он тоже первый. курсед отрывается, возбуждённо выдыхая: – блять, ты не хочешь? – хочу, – акума растерянно закусывает губу. – тогда целуй, а не сиди ровно, тормоз. и акума целует. почти сразу с языком. кир на секунду замер, но после обвил руками шею, прижимая ближе к себе и углубляя поцелуй. влажно. где-то внутри трепещет. странно. там же ощущается щекотно и гладко. акуме в какой-то момент казалось, что реальное возбуждение ему органически чуждо, потому что вставал раньше только на тянок (с до постыдного откровенными шмотками) из хентая. акуме всегда казалось, что стояк из-за пьяного поцелуя с парнем ему органически чужд. и, всё же, он попробует с курседовым всё. даже секс. потому что тот спускается с кровати и дрожащими руками наспех стягивает вниз резинку клетчатых штанов. акума бесшумно выдыхает, когда длинные пальцы через ткань трусов наугад касаются головки. невыносимо. – я хочу его в рот взять. – сделай уже хоть что-нибудь, – шипит акума и хмурится, откидываясь спиной на кровать. – тогда скажи, когда кончать будешь, – просит курсед, оттягивая резинку трусов. акума нетерпеливо ведёт бёдрами, заставляя сплитового простонать. кир проводит пару раз пальцем вдоль члена, невесомо целует уздечку, не сильно спешит – дразнит. серёжа дышит загнанно, а потом, когда курсед берёт в рот полностью, – рвано и неосторожно, словно захлёбываясь. выгибается в пояснице от каждых ужасно горячих прикосновений под худи. хочется толкнуться глубже, но страшно болезненно задеть зубы. курсед гладит живот (его акума рефлекторно втягивает), пересчитывает позвонки и те из рёбер, что при таком положении чётко выточены по бокам, обхватывает член ладонью и двигает с каким-то бешеным темпом, языком касаясь только головки. акума, между обрывистыми вздохами, шипит что-то матерное и расфокусированным взглядом пытается различить лицо курседа. оттягивает его от себя за волосы и кончает. в голове звёздочки – фейерверки – короткое замыкание. под веками яркие пятна. и мгновенная слабость, волной накрывающая всё тело. болезненно отрезвляющее спокойствие. – больно, еблан, – шепчет курсед, вытирая руку в чужой сперме об одеяло. акума отпускает и пытается отдышаться. – ты быстро. – сори, я просто... мне не отсасывали. – я понял. все люди в этом мире с ума посходили, а акума, похоже, вместе с ними. ему понравился курсед. понравился поцелуй, отсос курседа. ему понравилось, что его трахнул один из тех идиотов, при виде которых невозможно было сдержать желания закатить глаза и выйти из зала. это измена самому себе, ведь, вообще-то, акума был уверен, что скорее будет один до гроба, чем в контакте с баскетболистом из старшей школы. нет, такой мысли он не допускал вообще. это ошибка. он не такой как курсед. – мне пора. – что? – мне надо домой, – твёрже заявляет акума, поднимаясь с кровати и наспех натягивая штаны. курсед сводит брови к переносице. – сейчас? – да. – почему так резко? тебе не понравилось? акума смотрит на него, поднимая с пола рюкзак. у этого идиота всё на лице написано. сожалеет. волнуется. он заламывает пальцы и кусает губы, вставая. слишком уязвимый сейчас. – пока. недобро блестит зелёными глазами на прощание и хлопает входной дверью, пока на ходу застёгивает куртку. стыдно. страшно. липко и мерзко. несмотря на отсутствие отца и причинённые этим неудобства в жизни, он долго был акуме примером для подражания. по рассказам матери был мудаком, но, если проанализировать многие его поступки (кроме побега от жены и сына, но это подсознание старательно пытается оправдать) и взгляды, он оказывается очень даже крутым. особенно крут он для восприятия циничного подростка. может, слегка псих, но нормальные люди тоже никому не интересны – слишком предсказуемые, банальные и, исходя из наблюдений акумы, не отличаются особой рассудительностью. он фыркал, когда во время ссор мама выдавала что-то типа «ты весь в отца!» в попытке пристыдить за поведение. а теперь он понимает. он действительно как папа. такой же. не такой, как все. и, кроме того, тоже не думая кидает людей, которым он нужен, пусть даже если и нужен только в моменте. хочется измотать себя, избить или что-то ещё, чтобы наказать за эгоизм и хоть на сколько-нибудь отпустить ситуацию. с этим акума мучается весь следующий день. а потом, паникуя, быстро решает, что это бред и курседу был нужен только быстрый секс, но и тот был ошибкой, когда кир снова садится рядом на остановке. как ни странно, ведёт себя так же, как и вчера. – курить будешь? нет. не нужно это прокручивать снова. не надо. хотя бы не сейчас, ну пожалуйста. – не буду. – ладно, – вздыхает курсед и зажимает сигарету между губами. в голове одно и то же: «кир – типичный спортсмен. нахальный придурок, но ничего не делает для команды. кир – дурак». только вот это не совсем правда. оказалось, что он умеет думать. вчера, пусть и пьяным, акума выстроил с ним хороший диалог. очень милый диалог. в итоге курсед просто нахальный подросток с обыкновенно низкой самооценкой, успешно для окружающих маскирующий это под фальшивым нелепо царапающим небо эго. только сейчас, когда курсед кажется таким загнанным, – но, возможно, акума себе это придумал, – это оставлять так просто не хочется. он бы осудил отца. он не хочет осуждать и себя. – ты в порядке? – да. – хорошо. если честно, нет, не хорошо. но пусть так. он хотя бы попытался, правда? – просто ты вчера резко ушёл после того, как я у тебя в рот взял, хотя мы, вроде, нормально общались, – курсед хмурится. у него снова дёргается колено, он снова неестественно втягивает щёки, когда курит. – знаешь, я немного расстроился, было неприятно, серёг. ты хуйло. блять. – я знаю. извини. – нет, – вообще-то справедливо, но внутри от этого что-то больно сжимается. – я, когда увидел, что ты сюда после уроков идёшь, за тобой потащился, долбаёб. баскет пропустил. даже сейчас пропускаю, потому что мне хочется с тобой домой поехать, а я и так, даже с тренировками никакой игрок для команды. – почему? – единственное, что сразу срывается у акумы с языка. на большее, почему-то, пока не хватает смелости. курседа вопрос заставляет, видимо, очень переживать. он кусает губы и смотрит на свои кроссы, на руки, колени, усыпанный листьями асфальт – куда угодно, но не на акуму. сигарету к губам не подносит уже даже близко. кажется, он вообще забыл, что та бестолково тлеет у него между пальцев. очень нервный. эмоцию за волосами тяжело разглядеть. – я, ну... я не знаю. мы просто ходим вместе на дополнительные занятия по обществознанию, – долгая пауза. – понравился просто. я думал, ты чувствуешь, что я на тебя пялюсь, и считаешь дауном. курсед усмехается невесело. акума напрочь забыл об этом. он не помнит, кто в его классе по обществознанию. и на кира просто не обращал внимания. идиот. поздно доходит, что курсед сказал «нравишься» и имел в виду именно нравишься. тяжело осознать. акума не уверен, что испытывает то же – не влюблялся раньше. не думает, что сможет ответить курседу точно тем же сейчас. но предполагает, что не против всего этого. он хороший парень, стоит хотя бы попробовать. только не пока кир ведёт себя как дурак. – это тупо как-то. без понятия, на что я надеялся. типо, я позвал тебя домой, мы пили, потом трахались, типо, да, типо это было круто, но я хотел другого, я просто не смог сказать. только ты всё равно был конченым уебаном, когда ушёл, – курсед тушит сигарету о скамейку и крутит её в руках, будто она куда интереснее и важнее его личной жизни, находящейся под угрозой. а потом вскидывает голову и выглядывает на дорогу, слыша звуки приближающегося автобуса. – наш подъезжает. – что? – пошли. – ты еблан? боже, да в жопу автобус, смотри на меня, когда мы разговариваем, – раздражённо, на повышенных тонах указывает акума и хватает курседа за рукав куртки. тот обречённо кривится, но в глаза смотрит. – мне стыдно, честно. – правда? – да. только не смейся, – он отпускает рукав лишь потому, что пятнадцатый отъезжает от их остановки. – я испугался. у меня просто секса не было, и я не был готов к тому, что это будет кто-то вроде тебя. но всё было круто. извини. – ясно, – курсед успокаивается, потому что не слышит отторжения. не налажал хотя бы в минете – от этого немного легче. акума первым отводит взгляд. в общем – да, он сказал почти всё, что хотел, и этим вполне доволен. раньше от разговоров только закрывался. просто сейчас, наверное, чувствует за себя куда больше ответственности, чем обычно. а ещё хочется уберечь курседа от слабой отцовской версии себя. руки понемногу замерзают – акума убирает их в карманы. курсед ломает сигарету пополам, бросает на асфальт и вздыхает так, будто от этого ему стало легче дышать. выглядит как какая-то бездарная терапия, где надо рвать бумагу, чтобы «направить негатив в безобидное русло», только его терапия об отпускании проблем. акума осторожно откашливается, прежде чем со слабой уверенностью спросить: – хочешь встречаться? – чё, реально? – да. – хочу. – круто, – поджимает губы, преодолевая дурацкое спонтанное желание засмеяться. конечно, радостно, просто курсед бы не понял. у него тоже не получается держать лицо. он кусает нижнюю губу и улыбается, это особенно слышно по голосу: – мы поцелуемся? – да, почему нет. – с ума сойти. – только не сейчас, – акума слабо толкает курседа кулаком в грудь, когда тот тянется к лицу. – дай мне время, я только вчера понял, что хочу парня. – а, да, – нелепо улыбается курсед и отодвигается, заламывая пальцы. – прости. – нормально. в груди щемит от такой аккуратности, хочется заплакать, но акума считает это слабостью – нельзя. курсед правда мирится с его замашками и готов смирно ждать, когда серёжа будет готов. незрелый эмоционально на столько, на сколько это возможно, но ведь правда готов. и ещё он нравится акуме, особенно его шутки. ему, оказывается, много не надо. даже те волшебные «сильная, интересная, независимая, ниже меня» уже не так сильно привлекают. – ты крутой, – на выдохе говорит акума. – ты тоже. акума, кажется, и сам придурок.