И все равно итог один

Он любил кровь…

Он любил тебя.

Он любит убивать морально.

      Ночная прохлада не проникала внутрь концлагеря, в который давно прибыл важный гость. Отдавая зигу, приветствуя его, слышен был топот. Громкие реплики немецкой речи распространялись по местности, оповещая всех о новоприбывшем. Уйдя в сторону своего кабинета, одетый, как с иголочки, мужчина прошел в идеально чистый и ухоженный кабинет.

Место, где умирает вера…

      Осенняя прохлада 42-го года закаляла, но убивала. Воздух впитал в себя кровь, впитала трава в себя эту же красную жидкость, земля с металлическим запахом давно уже не могла иссушиться, оставаясь все той же слякотью. Деревья видали здесь настоящие земные ужасы, видели боль, последние судороги измученного человека, тело которого было настолько изуродованно, что и не понять было, мясо ли это, или же человек на деле… Птицы и звери покинули этот жуткий лес, что раньше служил им любимым домом. Крики и стоны, что заполонили всю эту местность не давали покоя. Любой бы свихнулся, слыша вопли и визги, тихий скрежет и последний хриплый вздох перед неминуемой безжалостной смерти, что с распростёртыми объятиями ходила за теми, кого людьми назвать язык не повернется, стоит увидеть из внешний вид. Выпирающие кости, впалые глаза, яблоки который выступали, подобно рыбкам телескопам, нездоровый цвет кожи, сравним с полевым камуфляжем советских солдат. Горбы хуже Горбуна из Нотр-Дам. Вот что делает с людьми это место, вот что немцы делают с этими людьми. И все, кто попал сюда, ведут свою борьбу. Психологическую, а вскоре и со смертью, пока не станут бездушными тряпками, что так и норовят поскорее сдохнуть от выстрела в грудь.

И вера, что была умрет с надеждой…

      Стоял правитель Нацистской Германии в своем кабинете и проверял последние изменения в документах, но такого не было. Лишь пополнение новых несчисленых жертв, один из которых ему показался симпотяшкой. Еще совсем юным и несмышленным, невинными глазками, такими уродливыми, как и сама кровь, его нация. Сгнившая крыса на фоне того будет выглядеть, как эстетичная высохшая роза в вазе без воды. Он встал с места и направился к выходу, дабы повстречать того и провести с ним хорошо время. Мальчишке было около 17-ти лет, но глаза еще горели надеждой и желанием жить. Надеждой, которую так и хочется сломать, как и все его желание жить. Он верил в справедливость, желал ее, верил, что выживет, сможет! Но как же ошибочно его мнение.       — Меня зовут Рейх, ты же хочешь отсюда уйти? , — Мило улыбнулся он, скрывая под маской доброты свою ненависть.       — Ты ведь врешь мне. Ты меня не отпустишь, я же еврей..., — Недоверчиво сказал он ему. Но даже так, Рейх повёл его к себе, направляя в какой то кабинет, а может и камеру. Но выбора нет, его вели под руку солдаты, что бы тот не шелохнулся и не устроил нелепый побег в процессе которого есть риск его убить, что их высокопочетаемому фюреру не надо. Уже там, в комнате пыток, его участь была решена. Связанный по рукам и ногам, лёжа на каком то металлическом столике, его одаривала яркая клыкастая улыбка садиста и палача. Солдаты оставили их вдвоем, вот и свидание, в конце которого выживет один.       — Время веселиться., — Прошептал нацист с поддельным энтузиазмом, наблюдая за страхом и надеждой в глазах, что так и блестели, словно искры или самая яркая звезда на небе. Садист взял какой то прутик и вдруг резко воткнул тот в живот. Зрачки моментально стали маленькими, мозг не успевал обрабатывать информацию. Но и секунд было достаточно, как вдруг боль начала проявляться, повествуя хозяина о том, что у него ранение. Крик вырвался с его уст, тянущаяся и моментом острая боль отдавалась в спину и во внутренние органы, а из раны еще не хлыстала кровь. Лишь маленькая струйка стекала, окрапляя ткань, стекая на койку, где свет ее освещал. Словно на рубине играли блики густой жидкости. Орудие пыток начало вертеться внутри, раня пищеварительную систему, смешая кишки со своих законных мест, разрывая их. Организм изнутри начал наполняться кровью, которой идти некуда, ведь единственных проход был закупорен прутом. Крик, а уже точнее охрипший ор вырвался из глотки еврея, разрывая напрочь все свои голосовые связки. Но кровавое озеро подступило к горлу из за чего он подавился собственной же кровью, начиная судорожно откашливаться, дабы не задохнуться. Тело дрожало в конвульсиях, но дышало, продолжало бороться со смертью, надеяться и верить.       — Ты… Веришь в то, что выживешь тут…? , — Холодно спросил он паренька, на что подучил лишь горький взгляд заплаканных от боли глаз. Губы были искусаны, они сжались и дрожали. Крупные капли стекали по щекам, а в глазах продолжалась читаться надежда. Они ведь ещё совсем живые. Рука со всей дури дернула прут в сторону, начиная разрывать тонкую кожу от постоянного голодания. Та поддалась, натякиваясь, но недостаточно хорошо, как хотелось бы. Порванное ранение стало немного шире. Под сопровождением болезненного крика, он попытался просунул руку внутрь, но рана была слишком маленькой. Поэтому нож, что разрезал кожу, помог ему сделать отверстие шире и рука удачно пролезла внутрь, хватая первый правшийся орган. Садист не знал что это, но к чему ему это. Горячее тело внутри обжигало его руку, кровь, что там заполнила еврея, создавало ощущение слизи. Пойманный орган рука схватила крепче и начала вырывать его наружу. Это оказался желудок. От быстроты движения, кровь разбрызгалась по камере пыток, пачкая идеально чистую форму Третьего Рейха и все стены, что были вблизи. Тело билось с такой силой, что парнишка случайно разбил затылок об металл, но это ему не мешало оставаться в сознании. Кровь согревала, но крове крови ничего уже не было видно... От болевого шока, еврей перестал чувствовать внешний мир. Горло все еще давало о себе знать, но не так ярко, как минуту раньше. Глаза наливались свинцом и тяжело закрылись, проваливаясь в царство спокойствия. Смолкший голос оставил тело в бессознательном состоянии. Кровь хлыснула из раны, стекая на пол, где вскоре образовалась лужа сравнимая с красным морем.       — Отдохни, тебя еще ждёт веселье…

Он любит люмать, но почему же так скучно становится?

      Наблюдая каждый раз, снова и снова, как его жертвы теряют веру, а следом и надежду, интерес фашиста начал угасать. Сколько французов пали под его жестокой рукой, сколько евреев умерло от его пыток и сколько полегло русских от его безжалостной пристрастии? Но сейчас, видя боль, судороги, страх и ненависть, он не испытывал тех эмоций, что заполняли его тело желанием творить это дальше. Энтузиазм гаснул, в очаг давно надо закинуть новых дровишек, но все бестолку. Все жертвы были похожи, одни эмоции, одни действия, одни мысли и один итог. Только русские солдаты проявляли нескончаемое мужество, где не был итог слом надежды и веры. Они умирали. Но продолжали верить. Таили надежду в своём сейфе, который так и не удалось сломить Рейху. Поистине забавный и сильный народ...

Все равно итог один...

      — О, ты проснулся? Ты же не против, что я маленько изменил твое положение?, — Нацисткой Германии приходилось наклоняться и поворачивать голову, дабы быть на одном уровне с висящим за ноги ервеем. Как и ожидалось, тишина. Он устало смотрел на того, не в силах шевелить языком. Живот ему зашили, что бы не была потеря крови... Все, для того, что бы жертва прожила на 15 минут дольше. Но даже так, тошнота стала одним из главным спутником парнишки, давая ему понять об дефиците важной, для жизни, жидкости внутри тела. Садист лениво улыбнулся и выровнялся, держа свою изумительную осанку. В красных, ранее белых, перчатках он держал скальпель. Рука легла на ногу мученика, немного гладя того. Тело задрожало. Кровь приливалась к голове и чувства юнца начинали затупливаться, отражая на первом месте лишь неприятную давящую боль. Скальпель впился в кожу на коленке и одним резким движением разрезая ее для суставов, украшая ногу красными полосами алых ручейков. Послышался вопль, тело затряслось, но оно быстро успокаивалось, становясь мягким и ослабшим. Ухмылка садиста не держалась долго на лице, замечая, что это довольно скучная реакция. Сколько же он слышал таких криков за месяц? Он был во многих концлагерях и везде все было одинаковым. До отвращения надоедающим. И вот он раздвинул стенки кожи, видя суставы. Капли соленой влаги начали катиться по лбу, но им не удавалось капать на пол. Делая маленькие надрезки, он принимался вырезать эти уставы, позволяя костям ног разъединяться. Слышался неприятный звук хруста и чувствовалось неприятное соприкосновение острого металла со суставом, что рушил клеточную структуру хрящевой ткани. Тело под ним билось в припадках, а сорванный, хриплый голос молил о пощаде. Кричать он уже не мог, лишь гусиная хрипота вырывалась изо, разорванных в уголках, рта. Уже находясь на грани реальности, парнишка переставал брыкаться и вот наконец то кости почти разъединились, где последний суставы начали самы разрываться. Тело обмякло под такими умелыми, в плохом смысле, руками «хирурга».       — А..? Что ж ты так на самом интересном..?, — Скучающе поинтересовался у бессознательного тела Рейх. Но от дела не отошел. Взяв иголку, зашил рану. Уже вися чисто на коже, он отошел и сел на свое законное место, наблюдая, как тянется серая кожа еврея.

Смерть стала моей матерью...

      В темных глазах ервея уже застыло безнадежие. Он ощущал, что метаться и бежать смысла нет.. Нет смысла ни в чем. Ни в мольбах, ни в вере, ни в надежде. Глаза отчужденно смотрели на своего палача, без интереса и желамого смысла жизни, словно тряпичная кукла со стеклянными глазами. Метафора стеклянных глаз скоро станет явью. Тело бездвижно лежало на койке, а в руках мужчины со свастикой красовалась болгарка, что собиралась вонзиться в грудь еврея. Но тому было все равно. Умрет он с безразличием в мертвых уже глазах. Рейх добился своего. Сломал его волю. Пора сломать его тело. Болгарка ворвалась в грудь, принимаясь продырявить бренное тело, брызгая кровь в разные стороны. Становясь не только кожей красным, а еще и формой окончательно. Парень кричал, слезы лились вновь, но те были такими скупыми, будто он уже выплакал всю влагу еще давно. Быстрая работа инструмента рубила чуть ниже ребер, уничтожая внутренние органы, пока машина не отлетела в сторону. Рука пролезла меж ребер и схватила сердце резко сдавив, разрывая все пути к какому либо восстановлению. Глаза, в которых поселилась боль начинали умирать. Зрачки стали такими крохотными... В них нет больше ни жизни, ни смерти. Лишь пустота. Мнимая пустота. Тело содрогнулась в последний раз и вдруг стало покорным. Оно больше не дышало. А горло перестало надрываться, выдавая пустой и последний выдох...       — Дорога тебе в ад, жиденок., — Прошипел убийца и вынул руку вместе с сдавленным сердцем. Вот и конец наступил для нелепой и до ужаса жалкой жизни того, кого он считал врагом мира всего. Того, кто пытался разрушить его страну еще с начала первой мировой.

Такова их участь. Гнить в земле. Быть стертыми с лица земли. Но почему же так скучно становится...?