Карл Маркс Штадт

Зеркала в позолоченных рамах, гармонирующие с изысканными бело зелёными стенами зала. В простенках неплохие копии наиболее знаменитых картин Берлинской картинной галереи. Столики и на каждом из них свежая газета. Немецкие старушки с тщательно уложенными подсиненными седыми волосами чинно беседуют и пьют кофе с пирожными. Вполне себе милое берлинское кафе. Если, конечно, не знать, что в именно в этом кафе в 20 годы собирались гомосексуалисты и наркоманы. Так что Штеффен бы совершенно не удивился, если бы узнал, что за одним из зеркал скрывается проход наверх, а там находятся номера для особых посетителей. Ну что ж, в одном притоне, правда вполне современном, он уже как-то раз побывал. «Надеюсь, что ещё одному не придет в голову стать моим рабом». Пьер вызывал у Штеффена до сих пор смешанные чувства. Одно из них было чувство благодарности. Если бы тогда не поехал покупать Пьеру подарок, полиция застала бы в притоне ещё двух членов «Kraftklub»: его и Феликса, и иди потом доказывай полицейским, что они туда пришли с самыми лучшими намерениями. И Пьер так ни разу его не упомянул и не втянул в это паскудное дело. Хотя мог бы, если бы, допустим, захотел отомстить. Возможностей у него было хоть отбавляй и узнать кто такой Штеффен тоже не составило бы ему никакого труда. Вторым было чувство вины. Штеффен повёл себя с Пьером как последняя сволочь и жалел об этом. Со стороны Пьера предлагать себя вот так человеку, о котором ничего не знаешь, чистое безумие. Хотя кто его знает, может это у таких, как он, так принято. Должны же они как-то знакомиться друг с другом. Может быть, он принял Штеффена за своего? А скорее всего ему до такой степени хотелось, что он был готов с любым, более менее подходящим. Не то чтобы он прямо терзался, но обрадовался, когда узнал, что Пьер, так же как и Тилль, отделался всего лишь нехилым штрафом и двумя годами принудительного лечения от наркозависимости. Хотя, конечно, это было более, чем странно: одно дело рядовой потребитель, хотя бы и рэп звезда, и совсем другое дело хозяин притона. Но видно, у Пьера где-то была большая мохнатая лапа. А вот к Максу Раабе Штеффен относился совершенно однозначно и поэтому в этом случае роль доминанта его абсолютно не прельщала. Ему совсем не хотелось сидеть потом в тюрьме, потому что уголовный кодекс ещё никто не отменял. А ограничивать себя он бы, наверно, не смог. А ведь начиналось всё просто прекрасно. Штеффен отнесся к идее совместной работы с нескрываемым интересом. Неужели Макс Раабе действительно считает, что можно присоединить к своей постоянной аудитории ещё аудиторию «Kraftklub»? Не всю, конечно, но преданные поклонники смотрят все выступления своих кумиров. А заодно и тех, с кем они выступают. Но публика дама мало предсказуемая, может не принять слишком смелый эксперимент. Макс Раабе уже пару раз работал с рэпперами и вряд ли третий раз смог бы нанести ему какой-нибудь урон. А вот Феликсу сотрудничество с Максом Раабе могли поставить в строку. Мол, теперь он совсем не тот, что был в «Kraftklub», а дальше могли быть любые претензии: он предатель рэпа, панка, рока, ещё чего-нибудь. В общем: «Иди сюда со своим пластиковым пакетом для мусора, мы все плюнем тебе прямо в лицо.»* А ещё внезапное появление Макса Раабе почему-то встряхнуло Феликса и он объявил о начале своей сольной карьеры. Неизвестно, какие струны затронул в его душе Макс, но всевозможные идеи посыпались у Феликса как из рога изобилия. В короткое время вышел один сингл, потом почти сразу второй. Всё это сопровождалось бурной концертной деятельностью. Поэтому совместная работа с Максом над клипом началась только через год. Штеффен опоздал на две недели к её началу. Он заболел. Дел, как обычно, было много, и Штеффен пытался перенести простуду на ногах. В результате, он угодил в больницу. «Когда домой отпустите?» — в первый же день поинтересовался он у лечащего врача. « Удивительно, — ответил врач, — я работаю здесь двадцать лет и всегда, все пациенты задают мне один и тот же один вопрос. Нет бы сказать: « Мне здесь нравиться, давайте я полечусь у вас подольше!» Несмотря на больничную обстановку, брошенным Штеффен себя никак не чувствовал. У него был лэптоп, а Феликс ежедневно писал ему в личку и постил фотки в Инстаграме. Он спрашивал Штеффена как он себя чувствует и когда приедет, но намного чаще строчил восторженные посты о музыкантах «Palast Orchester», но, в особенности, о Максе Раабе. Так что в долгожданное утро, когда его выписали, Штеффен уже представлял людей, с которыми ему предстояло работать. В тот же день он решил уехать. Быстро собрался, закинул вещи в машину. Он рассчитывал к вечеру добраться до Берлина. Что там ехать, полдня езды… конечно, если не учитывать пробки… проклятую скоростную дорогу вечно где-нибудь да ремонтируют… Но всё обошлось и Штеффен приехал туда, где ему сняли жильё, раньше, чем ожидал. Это был двухэтажный загородный дом в тихом месте между Потсдамом и Берлином, на уровне второго этаже которой черные буквами в старо-немецком стиле по латыни было написано: «Человек человеку волк». А на первом была вывеска разноцветными весёленькими буквами: «Семейный пансион «Как у бабушки.» Пансион действительно содержали бабушка и дедушка. Старики были вполне снисходительны к музыкантам. Они сразу же ясно дали понять, что за небольшую дополнительную плату согласны терпеть музыкальные упражнения в неурочное время. Штеффен оставил свои вещи в комнате, сел в машину, вбил в навигатор адрес репетиционного зала, очень быстро его нашел, узнал у вахтёра, где репетирует «Palast Orchester», тихонько, чтобы не мешать, проскользнул в дверь и сел на второй ряд сбоку. Его глазам предстало внушительное зрелище. Впереди перед микрофоном стояли Феликс и Макс, сзади них располагался «Palast Orchester». Вокалисты пели дуэтом и каждый из них в своей строчке передавал целую гамму чувств: от сарказма и иронии до влюблённости. Феликс: Человек не может целоваться один Макс: Я как-то не задумывался об этом Феликс: И я скажу тебе причину Макс: Это чересчур сложно Феликс: Целоваться ни в коем случае нельзя одному Макс: Я надеюсь, что я наконец это понял! Феликс: Потому что нужен ещё один рот Макс: Ты стоишь прямо здесь, передо мной. Как это будет выглядеть, если мы с тобой Попробуем наконец эту штуку Целоваться можно только вдвоём Я думаю, ты знаешь ответ Решение этой проблемы чаще всего получается с двумя И когда двое падают на диван Путь к поцелую очень близок Феликс: Я к этому готов И он поцеловал Макса в щёку. Выглядело это совершенно не эротично, а очень смешно и музыканты покатились со смеху. — Ну вот, прекрасный дуэт. Феликс, бросай свой рэп, ты вполне можешь с нами выступать. У Винсента Риве, ударника «Palast Orchester», всегда было хорошее настроение. Больше всего на свете он ценил весёлую шутку, а шутка Макса и Феликса с его точки зрения полностью удалась — Ваш поцелуй выглядит старомодно! —придрался со своего места Штеффен. Висент сделал попытку вглядеться в темный зал, пытаясь увидеть недовольного. — Мы всегда идем навстречу нашему зрителю, поэтому не стремимся быть чересчур современными, — веско ответил он. — Мне кажется, для 20х годов поцелуи на сцене вообще были нехарактерны, — сказал Феликс. —Люди тогда были не до такой степени раскованны. — Это смотря кто! — возразил Макс. — В золотые двадцатые люди торопились жить… как чувствовали, что это ненадолго… Например, была очень популярная актриса немого кино и танцовщица Анита Бербер. Считалась воплощение декаданса! Она давала в клубах танцевальные представления в обнаженном виде с одной только длинной ниткой жемчуга на теле и страусовыми перьями на голове, а иногда даже и без них. Так вот: она произвела фурор программой «Танцы порока, ужаса и восторга». Народ валил валом! Феликс, попробуй назови какую-нибудь свою песню «Песнь порока» и посмотрим, что будет. Феликс, который в это время пил минералку, чуть не поперхнулся. — Цензура такое не пропустит. — А после представления устраивались дикие вечеринки, во время которых кокаин, морфин, виски, коньяк, водка, смотря по тому что имелось, употреблялись одновременно и в больших количествах. Феликс и Штефен переглянулись и обоим пришла в голову мысль, что Тилль был наказан за несравненно меньшее. — Заканчивался вечер совершенно закономерно драками и скандалами, — заключил Макс. — Наверно, такими вещами интересовалась только богема, —предположил Феликс.— Обычные люди, я думаю, такое не смотрели. —Обычные люди смотрели фильмы с Рудольфо Валентино, а он недалеко от неё ушёл. В фильме «Молодой Раджа» снимался почти голым, только бедра были прикрыты жемчужными ожерельями. —О, Валентино! — обрадовался Висент.— Я его знаю! Я как-то смотрел передачу о немом кино по «Арте»*.Там был отрывок из фильма «Четыре всадника Апокалипсиса». Этот Валентино кружил в аргентинском танго продажную Долорес и смотрел на неё магнетическим взглядом! Там рассказывали и про всяких других актёрах, но я запомнил Валентино, потому что он был роковым обольстителем и одним своим видом вызывал массовый психоз у женщин. На премьерах фильмов толпа брала кинотеатры штурмом, а после премьер Валентино убегал от поклонниц по крышам. В общем, его феномен до сих пор изучают психиатры, но пока никто ничего не понял. — Время было такое, люди легко впадали в экстаз, — сказал Макс. — И в наше время возможно всё что угодно, — возразил Феликс. — Например, от японских металистов «Dir en grey» фанаты буквально сходят с ума! — Никогда про них не слышал, —сказал Висент.— Правда, роком не интересуюсь. — «Dir en grey», —медленно произнёс Макс.— По крайней мере, название группы начисто лишёно всякого смысла. — Первый концерт их европейского тура был здесь, в Берлине. По окончании концерта Диры сели в автобус, а фанаты сели в машины и на байки, и стали их преследовать. Это была не какая-то хилая беготня по крышам, это была настоящая погоня, как в боевиках. В конце концов, Дирам удалось оторваться и они таки приехали в свою гостиницу. — Да погоди ты с Дирами, — нетерпеливо сказал Штеффен.— Я запутался: продажная Долорес и Анита Бербер — это один и тот же человек? — Нет, это разные девушки, общего в них только одно: мы, «Palast Orchester», ни в коем случае не равняемся ни на продажную Доллорес, ни, боже упаси, на Аниту Бербер, — торжественно проговорил Висент. — Да уж, за ней угнаться трудно, при всём желании! Но прожила она всего 29 лет. — Долгожительница! В «Клуб 27» она бы не попала! Макс и Висент засмеялись. Может быть они роком и не интересовались, но явно были в курсе что такое «Клуб 27». — Про неё точно можно сказать: «Живи быстро, умри молодым». Штеффен очень не любил этот культовой лозунг. «Сколько могил по его милости! А панки, которые его провозгласили, дожили до преклонных лет, стали солидными дядями и ведут вполне устроенную и респектабельную жизнь!» Между тем Макс продекламировал очень подходящий к случаю стих: «Когда-нибудь становиться слишком поздно умереть слишком рано Когда-нибудь я буду слишком стар, Слишком стар, чтобы умереть молодым. Но я пытался, Но я действительно пытался, Действительно пытался, поверь мне Но, видимо, недостаточно хорошо…» — Это Макс написал свою часть, — сказал Феликс с восторгом, — Обалдеть, правда? Штеффен должен был признать, что текст хорошо запоминается… Слегка бессмысленный, на его взгляд, но, как сказал однажды Фарин Урлауб*: «Нет такой глупости, из которой нельзя сделать песню». И если часть Феликса будет не хуже (а в том, что она будет не хуже, Штеффен не сомневался), то всё вместе будет смотреться очень круто. Тем не менее за ужином он был очень молчалив и почти не разговаривал. — Что тебя так гнетёт? — наконец не выдержал Феликс.— Кончай маяться дурью! В щеку я его поцеловал, не понимаю почему тебя это так взбесило. — Он урод. — А ты прямо невероятный красавец! — Да уж получше, чем он. Штеффен врал. Он вовсе не находил Макса уродом. У Макса был чисто берлинский шарм: мягкое грассирование в речи и волосы, зачесываемые назад. Конечно, Штеффен считал внешность и поведение Макса видом выпендрёжа, но ничего против не имел: каждый развлекается как может. Его напрягало только чересчур сильное восхищение им Феликса. — Интересно, кто с твоей точки зрения идеал мужской красоты? — не унимался Феликс. — Да плевать я хотел на идеал мужской красоты! Пойдем. Я две недели тебя не видел и очень соскучился. Когда Штеффен засыпал после бурной ночи, он услышал: «А голос у него всё равно красивый…» « Да…— сонно сказал Штеффен и притянул к себе Феликса. — Голос красивый… ничего не скажешь…» Через несколько дней Феликс показал Штеффену свою часть песни. Ему она понравилась. Она была о времени, которое слишком быстро проходит, про то, что с годами стиль жизни неузнаваемо меняется, появляются новые приоритеты и новые интересы, а бывшие лучшие друзья становятся просто знакомыми из прошлого. Ситуация была грустной и узнаваемой, но заканчивалась песня всё же на оптимистической ноте: «Возможно не будет таким уж дерьмом Остаток моей жизни»… Тут мелодично прозвенел колокольчик на входе и в дверях показался Макс. На этот раз он был в нормальном человеческом виде: в брюках и свитере. Он подошёл к столику и сел напротив Штеффена. — Добрый день, —вежливо сказал он. — Добрый день, — ответил Штеффен. — Мне передали, что вы меня хотите меня видеть. За время совместной работы музыканты перезнакомились и перешли на «ты». Только Штеффен ни разу не смог сказать Максу Раабе «ты» и ничего не мог с собою сделать. — Я такой старый? — как-то раз улыбаясь, спросил Макс. — Вы похожи на учителя по сольфеджио в моей музыкальной школе, — соврал Штеффен. — Я не могу вас называть на «ты». —Он не старый, Штеффен, он скорее старомодный! Представляешь, у него до сих пор нет мобильника! — вмешалась в разговор Ханна Берге. Ханна играла на скрипке, была красива, умна и единственной женщиной в оркестре, поэтому все мужчины были подчёркнуто галантны с ней, пропускали первой в дверь и не давали тащить чемодан на колёсиках. — Как же вы живёте? — удивился Штеффен. Макс пожал плечами. — У меня есть телефон. — Вы вращаете ручку и говорите « Алло, барышня, соедините, пожалуйста, меня с…», да? — Штеффен, не смей подавать ему такие идеи! Он же может их воплотить! — У каждого, конечно, свои причуды. Но если ваша жена начнет вас искать… — Я не женат. — Макс непозволительно разборчив, — бархатным голосом сообщила Ханна. Макс улыбнулся. — Ты единственная женщина на свете, на которой бы я женился. — Макс, ты же знаешь… Я уже замужем. Макс развел руками. — Вот так всегда… Меня опередили! Штефен делал вид, что всё это милые шуточки, но впечатление, что он имеет дело с удивительно странным типом, у него так и не прошло. Подошёл официант и Макс себе заказал кусок яблочного пирога со взбитыми сливками. Ему можно было только позавидовать. При его комплекции можно было есть взбитые сливки на завтрак, обед и ужин. Штеффен пил одно кофе. Он было выбрал себе шварцвальдский вишневый торт, но знал, что этот торт— настоящее убийство для фигуры и со вздохом отказался. Штеффен молчал. Ведь именно Макс хотел с ним поговорить— вот пусть и начинает. А Макс явно не знал с чего начать. — Наш …общий друг Феликс почему-то меня преследует. Он вбил себе в голову, что он должен …— Макс попытался подобрать определение…— отплатить мне за создание клипа. Но я это сделал не из каких-то корыстных побуждений. Я приложил все усилия, чтобы показать, что я ни на какую оплату и ни в каком виде не претендую. К сожалению, он думает иначе. — А от меня вы что хотите? Чтобы я на него повлиял? Или чтобы я объяснил его поведение? — Хотелось бы хотя бы объяснения. — Вы ему нравитесь. И в такой извращённой форме он пытается донести до вас эту нехитрую мысль. Макс откровенно растерялся. —Он очень милый человек и талантливый музыкант, я к нему очень тепло отношусь…но…поймите… — Мне-то что понимать? Попытайтесь донести это до него в доступной ему форме. Начните издалека…что вы работали с Ниной Хаген и отказали ей … а она как никак мать немецкого панка. Было бы, конечно, лучше, если бы вы работали с «Die Ärzte», например, если бы он узнал, что вы отвергли самого великолепного Фарина Урлауба, который на коленях стоял перед вами и умолял о взаимности. Словом, придумайте что-нибудь. —Если Фарин узнает, что я о нём рассказываю, — в замешательстве сказал Макс, — мы оба попадём в неловкую ситуацию… Вряд ли ему это понравится. Я не хочу стать вечной мишенью для его шуток… — Не хотите — не надо. Придумайте другое. Я сам на эту тему с ним разговаривать не собираюсь… — Но почему? Вы одного возраста. Возможно, вас он скорее послушает… — Я и Феликс были любовниками. Были. До вас. Поэтому я не горю желанием затрагивать эту тему. Вы уж как-нибудь сами постарайтесь. Штеффен отвернулся от собеседника и посмотрел в окно. Ничего интересного там не наблюдалось. Местные шли по своим делам, а гости города фотографировали друг друга на фоне красивого здания в стиле модерн. — Очень жаль, что вам вообще пришла идея работать с ним… — Ну почему же, ведь клип получился хорошим? — Он дался слишком большой кровью, — буркнул Штеффен. Макс пожал плечами. — Мне тоже не везёт в любви. — Тут Фортуна, как я посмотрю, сжалилась над вами, — желчно сказал Штеффен. — Мы разошлись, так что вы вполне можете попытать счастье. Не думаю, что он будет долго упираться. —Я не могу это сделать. Я влюбился в вас. «Вот как в воду глядел». —Могу только посочувствовать. Дело даже не в том нравитесь ли вы мне или нет. Напрасно вы думаете, что расставшись с Феликсом, я стал свободен. Я по-прежнему гитарист «Kraftklub», собираюсь играть там всю жизнь, — Штеффен криво усмехнулся. —Я знаю много групп, которые играют вместе до пенсии и даже после неё. — У вас большой потенциал, — согласился Макс. — Это накладывает на меня… некоторые ограничения. Я не совсем свободен в выборе партнера, понимаете? То есть я могу вешаться на шею кому угодно, да хоть тому же Фарину. Но есть два исключения и вы одно из них. — А кто второй? Штеффен мысленно представил себе, как он крутит роман с Пьером и что по этому поводу скажут остальные. — Какая разница? От души надеюсь, что ни я, ни вы с ним никогда не увидимся… Штеффен отметил, что Макс смотрит на него как-то выжидающе, прямо как кошка, когда она караулит мышь. «Что, интересно он нашёл во мне такого необычно привлекательного? Что у меня есть из того, что нет у других? Разве что седые волосы.» Он вспомнил, что давно, когда девочки Бруммер интересовались аниме, они обожали персонажей с белыми волосами. Теперь его волосы тоже белые, в его-то годы, но он похож на этих персонажей не больше, чем Макс Раабе на любителя Японии. Штеффен посмотрел на себя в прихотливо изогнутое зеркало. « Цена любви, — неприязненно подумал он.— Некоторые от постоянной нервотрёпки получают инсульты или инфаркты. А я всего-навсего поседел. Легко отделался…» Слабым утешением могло служить то, что и у Макса Раабе тоже прибавилось седых волос. Тем не менее он радовался этому, хотя повод для радости был откровенно ничтожным, пока в один прекрасный день Феликс полностью не перекрасился в светлое, чтобы его волосы тоже выглядели как седые. И сделал это явно не для Штеффена. —Получается, что он что-то вроде собаки на сене? — внезапно спросил Макс. — Получается, что если вы ответите на его чувство, всем нам станет проще жить, — угрюмо сказал Штеффен. — Природа не любит ничего сложного. Кроме того, и это главное, … я вас не люблю. — Разумеется, не любите. Вы и думать в этом направлении боитесь. Тогда пришлось бы разбираться с собакой на сене, а вам этого очень не хочется. Проще уступить. А вам не приходило в голову, что вы будете уступать и дальше? — Нет! —огрызнулся Штеффен. —Такое мне в голову не приходило. — А зря! Допустим, Фарин… — Дался вам Фарин! —с раздражением сказал Штеффен. — Дался! — охотно согласился Макс. — Мы берем Фарина как пример, потому что Феликс им бесконечно восхищается. Допустим, вы таки повеситесь ему на шею и добьётесь взаимности. Но если на вашей дороге внезапно появится Феликс и скажет, что его чувство восхищения Фарином перешло в нечто большее, каковы будут ваши дальнейшие действия? Опять уступите? Штеффен разозлился. — Послушайте, но я же вам уже сказал, что вас не люблю. Всякий нормальный человек после такого признания от меня бы уже отстал. Макс встал. — Вот вам моя визитка. Плывите по течению, если нравиться. Но если вам это надоест, а ведь вам рано или поздно надоест …позвоните мне и мы попробуем решить эту проблему. Колокольчик прозвонил ещё раз и дверь за Максом закрылась. Наискосок от Штеффена висела картина Караваджо — «Амур-победитель» и внизу надпись «Всё побеждает Амур, и мы покоримся Амуру.» Штеффен смотрел на голого мальчика с черными крыльями и ему казалось, что тот издевательски ухмыляется. Если бы он мог, ах, если бы он только мог, он разбил бы свою чашку об картину, да так, чтобы потеки от кофе стёрли с лица Амура эту наглую улыбку. Но, разумеется, это Штеффен это не сделал. Он заплатил по счету и вышел на улицу. На двери ресторана «Обыденное — скучно» висела табличка «зарезервировано». Такая табличка вешалась Андреасом на дверь только во время свадеб. Но сегодня за длинными столами, поставленными в виде буквы «п», была совсем другая «свадьба»: в ресторане сидели все, кто были так или иначе причастны к работе в «Kraftklub». — Прошу внимания! — торжественно объявил Карл.—Сегодня мы празднуем три события необыкновенной важности! Во-первых: воссоединение «Kraftklub». Комментарии излишни! Выпьем! — Выпьем! — дружно ответил ему хор причастных к празднику. — Второе: Штеффен наконец-то обрёл свой угол, он стал домовладельцем. Это событие, правда меньшего масштаба, но при этом не менее важное! — Давно пора! — Мы уж думали, что не доживём до этого времени. Неужели он от тебя таки съехал, Феликс? — Съехал, — подтвердил Феликс. Предлог для покупки дома был самый дурацкий. — Родители сказали, что хотят приходить ко мне в гости, —сказал он Феликсу.— Ты же не захочешь, чтобы они приходили к тебе. Феликс, естественно, не хотел. Он был полностью согласен, что фрау Тиде здесь делать нечего. После «Исраэля» она полностью изменила к нему отношение и теперь терпеть его не могла. У неё была полная уверенность, что Штеффен поселился у Феликса ей назло, специально, чтобы не приглашать её к себе. Она так обиделась, что сказала Штеффену, что даже если он её теперь и позовёт в гости, она всё равно сама не придёт и отцу прийти не позволит. Так что Штеффен выдал явную ложь, а Феликс очень спокойно её проглотил. И если до этого момента Штеффен на что-то надеялся, то глядя на равнодушное лицо Феликса, понял, что всё сделал правильно. —Выпьем за Штеффена и его прекрасную жизнь в новом прекрасном доме! — возгласил тем временем Карл. — Штеффен, а почему, собственно, мы отмечаем твою покупку в ресторане? — задал Макс провокационный вопрос. Он уже был навеселе. — Я может быть хочу посмотреть, как выглядит твой дом! — Там сейчас ничего интересного нет, гостиную я пока не купил.Не будешь же ты любоваться спальней или кухней. Вот куплю гостиную и тогда как следует отпразднуем новоселье. — Зная тебя, думаю, что гостиная появиться лет через восемь! — Через пять, — важно сказал Тилль. — Да ты оптимист! Карл торжественно поднял кружку пива. — Выпьем за то, что нам придётся ждать самое большее три года! Ответом ему был дружный смех. — Ну и третье: выпьем за успешное окончание первого и последнего сольного тура Феликса! — Выпьем! — гаркнул хор. — Ещё рано пить. Осталось ещё два выступления в Берлине, —Феликс возвысил голос, перекрывая смех и разговоры.— У меня есть предложение. Я предлагаю Андреасу и всем парням из «Обыденно — скучно» бесплатные контрамарки на мой последний концерт и тур по пивным Берлина. Мы пойдем туда, куда ходят только местные. Все слышали? Возражения не принимаются! Выпьем! —Феликс высоко поднял свою кружку с пивом. — Выпьем! — ещё громче заорал молодецкий хор и щедрое предложение Феликса было принято. Во время покупки дома Штеффену пришлось проявить бурную деятельность, сражаясь с бюрократическими формальностями. Но потом, когда уже всё было сделано, им овладела апатия. Однажды, на очередной телепередаче он выглядел настолько отрешенно, что вздрогнул, когда ведущая его спросила: «Почему вы такой невесёлый?» «А что, есть поводы для оптимизма?» —ответил он. Естественно, журналистка сразу заподозрила у него что-то случилось в личной жизни. Но Штеффен сказал, что это не личное, а просто вот такие у него теперь мировоззренческие взгляды. — А у вас Феликс, такое же мрачное мировоззрение? — спросила ведущая у сидящего рядом Феликса. — Ну что вы! Я считаю, что поводы для оптимизма всё же имеются. Как раз написал об этом новую песню. Она называется «Всё будет хорошо». — Чудесное название, — заулыбалась ведущая. — Я бы хотел сейчас её спеть, не всю, конечно, только отрывок. Это последняя песня альбома, так что она должна оставаться сюрпризом. Но вы так милы! Я просто не могу удержаться… Журналистка порозовела от комплимента, а Штеффен безучастно подумал, что высокому Феликсу действительно должна импонировать маленькая, вся какая-то очень ладненькая и похожая на мышку, девушка. Феликс поднялся и подошёл к микрофону. — Я хотел бы быть полным уверенности Тот, кто смотрит в будущее с надеждой, Тому удается легко все это переносить. Я смотрю на тебя и в самом деле хотел бы тебе с удовольствием сказать: «Все будет хорошо»! Люди ужасны и мир в жопе Но все будет хорошо Система сломана, общество развалено Но все будет хорошо Твоя жизнь лежит в руинах и дом горит в пламени. Но все будет хорошо Сейчас это совсем не чувствуется, но впоследствии Все будет хорошо Всё будет хорошо Всё будет хорошо Всё будет хорошо. Твоя жизнь лежит в руинах и дом горит в пламени. Но всё будет хорошо Всё будет хорошо Такое ощущение, что потом когда-нибудь Всё будет хорошо Всё будет хорошо… — Моя любимая песня, — сказал Штеффен хмуро, — я её просто обожаю. Феликс, это лучшее из всего, что ты написал. Милая ведущая с упрёком посмотрела на обоих. — Зачем же вы так, всё не так уж пессимистично… — Это правда, —заверил её Штеффен, — дальше будет только хуже. Постепенно в своё свободное время Штеффен перестал куда бы то ни было ходить. На дружеские посиделки его было не вытащить, а с официальных мероприятий он уходил, как только представлялась возможность. — Почему ты никуда не ходишь? — спросил его как-то раз Феликс. Штеффен удивился, он не ожидал такой заботы, но, видимо, его состояние стало чересчур бросаться в глаза. — Что-то не хочется. — Почему? — Сам не знаю. Наверно, устаю… — Раньше ты не уставал. — Так то было раньше. Раньше я был моложе. Штеффен и вправду хотел, чтобы его оставили в покое. Он проводил своё свободное время в одиночестве в комнате, где всегда были опущены жалюзи на окнах и часами сидел там без света, наигрывая на гитаре. В темноте было уютно и хорошо думалось. Раньше он бесконечно мучился вопросами: Что он сделал не так? Когда? Как случилось, что все так далеко зашло? Что было бы, если бы он не заболел, а приехал вовремя? Но у истории (и истории отношений тоже) нет сослагательного наклонения. Что толку гадать как бы это было? С кем сейчас Феликс он не знал и не интересовался. Не все ли равно кто, если у них всё разбито вдребезги и ничто в мире не сможет больше собрать осколки и сложить из них заветное, исполняющее желания, слово «вечность». Он не думал, что разрыв с Феликсом до такой степени выбьет его из колеи. Наверно, на это ещё наложился кризис среднего возраста. В конце концов, ему уже 34. Он далеко не мальчик. Штеффен не был дураком и понимал, что вот такое сидение в темной комнате может закончится депрессией. «Или уже закончилось». Он понимал, что из всего этого надо выбираться, пока не поздно, но не имел на это ни сил, ни желания. Пару раз его посещали мысли о самоубийстве… Так или иначе он прошёл длинную дорогу от беззаботного юноши, душе любой компании, до мрачного молчаливого мужчины, пытающегося скрыть от окружающих своё всегдашнее плохое настроение. Феликс стоял один на залитой огнями сцене. Музыканты его тура были скрыты огромным светящимся вытянувшимся в высоту параллелепипедом. — Сегодня я прощаюсь навсегда со своим соло проектом, —доносился со сцены его звонкий голос.—Для меня сейчас заканчивается целая эра. Она была прекрасна и беззаботна. Я был очень счастлив и время, проведенное с вами, которые всегда меня поддерживали, я никогда не забуду и с радостью буду вспоминать всю оставшуюся жизнь… Он поклонился до земли, потом выпрямился и запел «Der Rest meines Lebens».* Весь огромный зал пел вместе с ним и тянул к нему руки. А потом на другом конце сцены в круге прожектора и в громе аплодисментов появился Макс. «Когда-нибудь становиться слишком поздно умирать слишком рано Когда-нибудь я буду слишком стар Слишком стар, чтобы умереть молодым» пел он своим завораживающим голосом, и Штеффен почувствовал, как слёзы текут по его лицу. Ещё недавно он думал, что для него всё потеряно, но сейчас он понял, что ошибался. Да, всё проходит, всё… но остается главное: остается музыка и ради этого стоит жить…