One step closer

Грохот музыки разрывал барабанные перепонки. Микаса тряхнула головой, и чёрные хвостики взметнулись одновременно с залпом ударных. Её друзья откочевали поближе к сцене: скоро должна была выступать группа, ради которой Эрен и притащил их на фест. То ли «Титаны», то ли «Великаны», Эрен тараторил так быстро, что не разберёшь толком название. Микасе хотелось поехать вовсе не для того, чтобы, как выразился Леви, «мамке нервы потрепать» — наоборот, мама отпустила её неожиданно легко и спокойно. Ну, папа как обычно распереживался, маме пришлось заварить ему чай с чабрецом и ромашкой. Но это же её банда, её вторая семья, она с ребятами с детского сада не разлей вода, они знают друг друга от и до и даже теснее. С ними ничего не страшно, с ними море по колено. Так думала Микаса всю свою жизнь. А сейчас ей хотелось вдохнуть полной грудью перед колледжем, накричаться всласть, вторя вокалистам со сцены, напрыгаться до подгибающихся ног и шкалящего пульса. Просто чувствовать себя живой. Живой, юной и до краёв наполненной свободой. Рёв гитар и вторящие ему отрывистые возгласы толпы сменились неожиданно мягким перебором. Вокруг заулюлюкали, а следом на поле, наводнённое разгорячённым народом, хлынул новый поток риффов. Микаса вынырнула из мыслей и огляделась: со всех сторон её обступали незнакомцы разной степени трезвости, кто-то уже здорово нализался и принялся сдирать с себя промокшие от пота и прожаренные пекущим солнцем шмотки. Ни Эрена, ни Жана, ни Саши с Конни видно не было. Наверное, уже вовсю прыгают у сцены, а Жан, как пить дать, мешает Эрену в порыве безумства рвануть сквозь стену из охранников-амбалов и сигануть прямо к группе. Странно, но страха и неловкости не было и в помине. Наоборот, Микасе стало даже как-то легко оттого, что рядом не оказалось ни одной знакомой души. Никому до неё нету дела, можно поддаться зову густого, наполняющего кровь электричеством звука и отпустить себя. Она закрыла глаза буквально на секунду и принялась раскачиваться всем телом, пытаясь найти свой собственный ритм, как вдруг под её лопатку врезалось что-то крепкое и горячее, и тут же исчезло. Минутный морок развеялся, и Микаса нашла взглядом нарушителя её хрупкого одиночества (ха, насколько вообще можно быть одинокой среди тысячной толпы в эпицентре рок-фестиваля?). Рядом с ней обнаружилась невысокая девчонка. Светлые, почти до белизны, волосы стянуты в высокий хвост, длинная чёлка мажет по виску и щеке, когда девчонка в упоении взмахивает головой. Её тело движется, словно в толще воды, она маленькой рыбкой дрейфует на волне сырых гитарных перекличек, она абсолютно в своей стихии, она тут как дома. Захотелось сократить расстояние, чтобы на миг оказаться так близко, как только возможно. Микаса неожиданно для себя потянулась к незнакомке кончиками пальцев, слепо, жадно, словно та — её последняя надежда не сгинуть в этой бешеной пульсации бита. Девчонка — невзрачная, мелкая, одетая в мешковатую майку и крошечные шорты, увешанная напульсниками — преображалась в объятиях яростной толпы. С её волос слетела резинка, и теперь они хлестали по щекам, пока она, не глядя, играючи, уворачивалась от поддатых бугаёв, которые уже готовы были ворваться в слэм. Микаса тяжело сглотнула, не в силах оторвать взгляд от юркого тела девчонки. На самой высокой ноте, вторя запилам гитар и низкому рокоту бас-бочки, она кинулась в самую гущу беснующихся от адреналина. «Куда?! — хотелось крикнуть Микасе, — Раздавят же!» Она и ахнуть не успела, как девчонка тут же вынырнула обратно, разгорячённая, мокрая, майка на плече порвана. Вынырнула и тут же, поддавшись общему буйству, позволила втянуть себя обратно в этот неистовый, первобытный пляс. Сёркл-пит разгонялся бешеной каруселью, грозя подмять под себя и зазевавшуюся Микасу. — Эй, а ты-то куда!.. Точок, резкое движение, и Микасу буквально за шкирку выдернул Жан из-под ног мужиков, пьяных от дешёвого бухла и жёсткого рёва со сцены. — Ты вообще в своём уме туда соваться? В голосе Жана звенела неприкрытая тревога. Микаса проморгалась, Эрена рядом с ним вроде бы не наблюдалось. Вот и хорошо, вот и славно. Хоть он вечно бухтит, что та как наседка с ним носится, но и сам хорош. Если бы видел, как она тут чуть в самое месиво не полезла, устроил бы истерику натуральную. Вот уж спасибо, обойдёмся. Миг — и в поле зрения нарисовались Конни с Сашей. Та хрустела добытым где-то корн-догом, а Конни обзавёлся боевым раскрасом на лице под цвет спонсоров фестиваля — марки известного на всю страну пива. — А Эрен где? — пересохшее горло саднило, и голос прозвучал чуть глухо. Жан махнул рукой куда-то в сторону и бросил: — Пошёл к главной сцене нам очередь занимать. Там эти его «Титаны» через полчаса стартанут. Саша согласно зачавкала: — Ага! А очередина уже адская вообще. Микаса, ты не голодная? А то у меня, — Саша зажала в зубах остаток лакомства и сунула руку в свою бездонную торбу, — ещё есть, что пожевать. — Спасибо, но как-то не хочется, — мягко улыбнулась ей Микаса и добавила: — Пойду лучше куплю нам выпить. И воздухом подышу заодно. Парни одобрительно загудели, Саша хлопнула в ладоши, глотая остатки еды. Жан хотел было увязаться за Микасой, но та твёрдо и вежливо остановила его. Он — понятливый мальчик, даром что джентльмен — отстал и вернулся к хохочущим друзьям. Протолкавшись сквозь потную толпу к палаткам, набитым концертным мерчем, алкоголем и закусками, Микаса заняла очередь за смуглыми девчонками в футболках с логотипом хэдлайнера. Она уже почти чувствовала на губах и во рту вкус радлера, как освежающе растекается по нёбу холодная горечь солода с лимонной остринкой. Забирая из татуированных рук барменши запотевшие бутылки с пивом, Микаса неловко развернулась и впечаталась в чью-то крепкую и приземистую фигурку. Стекло звякнуло, но Микасиной ноше столкновение не повредило, зато пострадал её топ, поздоровавшись с целой пинтой чужого светлого. — Вот чёрт, — хриплый возглас вполголоса вернул Микасу на грешную землю. Перед ней, виновато потупившись, сверля взглядом из-под косой чёлки свои пыльные «Вансы», стояла та самая девчонка из сёркл-пита. Она успела сменить порванную майку на простую белую борцовку и снова зачесать волосы наверх. Микаса стояла, прижав к себе холодные бутылки как особо ценную ношу, и во все глаза пялилась на девчонку. Которая от души облила её пивом и, похоже, сочиняла целую извинительную речь — уж очень затянулось молчание между ними. — Блин, я не хотела, — наконец ожила она, и Микаса выдохнула. — Прости, я криворукая, просто капец, это… — Забей, — девчонка крупно вздрогнула от неожиданной мягкости Микасиного голоса. Как будто той не одежду испортили, а щеночка подарили. — Всё равно этот топ мне никогда не нравился. — Слушай, — торопливо начала девчонка, качнув светловолосой головой и поднимая-таки взгляд на Микасу. — Давай я тебе хоть новую майку куплю? Ну, извиниться типа, все дела. Микаса коротко улыбнулась ей, отчего-то приятно было заметить, как девчонка покраснела, скользнув по её мокрому декольте цепкими серыми глазами. — Окей, раз тебе хочется, то пошли. Тогда с меня пиво! Девчонка ухмыльнулась себе под нос и снова взглянула на Микасу, на этот раз прямо и дружелюбно. — Круто. Я Энни. А… — А я Микаса, — с этими слова Микаса рассмеялась в ответ на протянутую для рукопожатия ладонь новой знакомой. Обе руки были заняты бутылками с фруктовым пивом. Энни понадобилась секунда, чтобы осознать неловкость этого жеста, и она, хлопнув себя по лбу раскрытой ладошкой, рассмеялась сухим и неожиданно тёплым, как прогретый солнцем песок, смехом. От которого у Микасы вдоль позвоночника скользнули щекотные мурашки.

***

— Они охуенные, вот увидишь! — Энни взмахнула початым стаканом, шапка пены опасно качнулась, рискуя выплеснуться наружу. — Там мой братиша играет. Ударник он. А его пацан рубит на басу. Микаса округлила глаза. Энни сделала несколько торопливых глотков, обнимая губами край пластикового стакана. — Ого… Ничего себе! Наверное, он тебе проходки на все свои шоу достаёт, да? В голосе Микасы не было ни капли зависти. Наоборот, один лишь чистый восторг. — Ну, — Энни радостно кивнула и слизнула пенный след с верхней губы. Микаса с замиранием сердца проводила захмелевшим взглядом её розовый язычок. — Райнер вообще щедрый чувак. Вот мелкая сеструха подрастёт, будем и её с собой брать. — Ух, вот бы его с Эреном познакомить! — выпалила Микаса, на что Энни понимающе усмехнулась и снова приложилась к пиву. — Нет, ты не подумай, что ради выгоды какой-то. Просто Эрен, он… Микаса на секунду замолчала, а затем, сделав щедрый глоток из своей уже почти пустой бутылки, закончила: — …самый-самый огромный фанат «Титанов» во всей Элдии! Энни беззастенчиво прыснула: — Пфф, так уж и самый-самый? Микаса смущённо кивнула. Энни вдруг серьёзно глянула на неё, а затем расхохоталась и хлопнула её по плечу. — Ой, Мика, лицо попроще! Ты бы себя видела! Умора-а… Энни поставила на парапет свой стакан и зашлась совершенно безудержным хохотом. Микаса не знала, куда себя девать от неловкости, поэтому не придумала ничего лучше, кроме как залпом проглотить остатки пива. Оно осело тепловатой горечью на языке, а на душе вдруг стало как-то муторно. Отсмеявшись и утерев выступившие на глазах слезинки, Энни вдруг схватила потерянную Микасу под руку и плотно прижалась к ней всем своим небольшим и неожиданно горячим телом. — Блин, Микаса… Ну ты чего, обиделась? Микаса тряхнула головой, отворачиваясь. Ей не хотелось, чтобы Энни заметила стыдный румянец внезапно нахлынувшего возбуждения. Или это уже вторая бутылка пива ей в голову так быстро дала? — Эй, посмотри на меня, ну-ка, — прохладные пальцы легли на подбородок, невесомо погладили пылающую кожу, и спустя миг тёмная сталь глаз Микасы встретилась с туманно-серебристыми глазами Энни. Она смотрела в упор, не моргая, серьёзно до жути. Её взгляд пронизывал до костей, казался тяжёлым, как здешний воздух и, вместе с тем, освежающим, как глоток ледяной воды. — Проехали, — едва слышно шепнула Микаса, пытаясь отстраниться. Энни хмыкнула и выпустила её предплечье из крепкого захвата. Она глянула на часы, которые затерялись на её запястье среди кучи напульсников и фенечек, и присвистнула: — Ни фига себе! Надо двигать, щас начнётся! Позабыв недопитое пиво, Энни схватила вспотевшую ладонь Микасы и потащила в эпицентр разгорячённой толпы, готовой каждой порой впитывать свежий поток музыки.

***

Всё было слишком. Слишком громко. Слишком жарко. Слишком близко. И Энни такая слишком… Все мысли колыхались в голове горячечным маревом, Микаса чувствовала себя совсем-совсем пьяной. От музыки, от этого грохочущего, рвущего на части звучания, от обманчиво лёгкого пива, от толпы, которая как на волнах качала её, навязывая ритм, и, наконец, от Энни… Друзья позабыты напрочь, как и последние крохи стыда. Микаса жадно хватала пересохшим ртом загустевший воздух, хотелось сорвать с себя вмиг ставшую тесной футболку, промокшую на спине и в подмышках. Что Микаса немедленно и сделала, с облегчением выдыхая. Даже не заметив, как в унисон с ней выдохнула Энни. Энни что-то прошептала одними губами, не разобрать в таком шуме, что именно. Но в светлых глазах вспыхнула и затаилась искра. Взгляд её ошпарил Микасу, в груди стало тесно, вдоль ложбинки скользнула капелька пота, Микаса поёжилась. Захотелось прикрыться обеими руками, но всего на секунду. Потому что Энни тут же схватила её дрожащие то ли от концертного жара, то ли от вечерней прохлады ладони и крепко стиснула в своих. Переплела их пальцы, словно делала это не в первый раз. И снова обожгла взглядом. Новым: жадным, хищным, от такого ни спрятаться, ни скрыться. Микасе этого совсем не хотелось. Ей хотелось упасть со всей дури в эту тягучую серебристую гладь, раствориться в ней до капли, и чтобы сквозь неё — сквозь кожу, плоть и кости — продолжал колотить яростный бит. Чтобы вот так было всегда: они вдвоём посреди этого людского моря, они только друг для друга, и Энни уже сжимает её талию, как будто по привычке. А Микаса отвечает её настойчивой тяге, её губы саднит от прикосновений к чужим губам, Энни облизывается по-кошачьи и Микаса снова залипает на кончике её розового языка. Ей хочется, чтобы Энни целовала её глубоко и отчаянно, прямо посреди людского бушующего моря, так, как будто Микаса уже принадлежит ей, Энни, только ей одной… Толпа уже готова рвать и метать, вспышки фаеров освещает сумрак ночи. На раскалённой коже оседают хаотичные мазки губ, пальцы сжимают ткань, мнут кожу сквозь промокшую от пота материю, по венам разливается густое и дурманящее возбуждение, тело прошивает насквозь, точно током, кровь кипит, а воздух грохочет синхронным рёвом: I bleed it out Digging deeper just to throw it away Just to throw it away Just to throw it away… Голова кружилась и уж точно не от выпитого. А от Энни, она вся — от кончиков волос до сорванных вздохов — тянулась к Микасе, а та и рада отдаться её напору, следовать за её губами, слизывая дынное послевкусие её помады. Солод на языке, соль на коже, и шипучее нетерпение где-то в области сердца. Энни хитро усмехнулась и, на секунду оторвавшись от распахнутых губ Микасы, сжала её сосок через чёрный лифчик. Футболку та бросила черт-те где, потому что она стесняла дыхание, стягивала противными путами грудную клетку. Микаса охнула от резкого щипка и тут же перехватила шальной от страсти взгляд Энни. Та просто кивнула на выход, и Микаса уже знала, что пойдёт за этой девчонкой хоть на край света.

***

В трейлере, куда её привела Энни, было тихо. Как будто в коконе. Но если прислушаться как следует, можно различить вибрацию усилителей, от которых гудит земля на многие метры вокруг. — Не надо. Оставь так, — прошептала Микаса, когда Энни зашарила по стенке в поисках выключателя. «А вдруг ты зажжёшь свет, и всё исчезнет?» Энни послушалась и потянула Микасу вглубь трейлера, в крохотную комнатушку. Скинув кеды, ощупью они нашли кровать, слишком узкую для двоих, но мягкую, покрытую чистым бельём. Ноздрей коснулся запах порошка и сушёной ромашки, Микаса улыбнулась невольно, а Энни улыбнулась в ответ, словно разглядела мягкий изгиб её губ в этой кромешной темноте. Снова захотелось целоваться, и Микаса потянулась к Энни первой. На этот раз можно не спешить, смаковать её тёплые и такие вкусные губы, позволять её гибкому языку ласкать рот изнутри, отчего внизу живота так стремительно тяжелеет и хочется… Шустрые пальцы Энни словно жили своей собственной жизнью: не успела Микаса опомниться, как на ней уже ни юбки, ни лифчика — только кружево трусиков и чулки из рваной сетки, через которую соблазнительно белела молочная кожа. Энни навалилась сверху, маленькая и крепкая, от неё веяло жаром, и Микасе очень хотелось, чтобы та прижалась как можно ближе, легла на неё полностью. — Почему… — горло сдавило, и Микаса сглотнула с усилием, — почему на тебе столько одежды? Энни криво ухмыльнулась и облизнула губы, потянула вверх майку, под которой не было лифчика. Её грудь, небольшая, округлая, с крупными сосками, оказалась почти перед лицом Микасы. Та на миг оробела, краска бросилась в лицо; хорошо, что тут темно, а то офигеть как стыдно — девчачьих сисек испугалась. Пока Энни возилась с шортиками, расстёгивала грубый клёпанный ремень и спускала джинсовое недоразумение ниже на бёдра, Микаса пожирала взглядом голую кожу: плечи, ключицы, грудь, живот… До безумия хотелось зацеловать её, непременно оставляя следы. Микаса прикрыла глаза и коротко простонала, представив красные отметины от своих зубов на белизне кожи Энни. Её ладони нерешительно замерли на тонкой талии Энни, и та, усмехнувшись, шепнула, наклоняясь низко-низко: — Эй, ты чего? Боишься? Я ведь не кусаюсь. «Зато я кусаюсь», — отчаянно хотелось сказать Микасе, но она промолчала. Энни, привстав, наконец-то стянула шорты полностью и осталась в простых светлых трусиках. Она хотела снять и их тоже, но Микаса остановила её, коснувшись резинки кончиками пальцев. Энни довольно облизнулась и поёрзала, проезжаясь ягодицами и пахом по бёдрам Микасы, словно давая добро на любые действия, развязывая ей руки. Микаса, как в дурмане, не отдавая себе отчёта, потянула тонкую ткань вниз. Ей безумно хотелось увидеть Энни полностью голой, хотелось касаться её везде и дать ей коснуться себя в ответ. — Детка, — хрипловато шепнула Энни, и у Микасы поджались мизинчики на ногах от этого тона. — Хочешь быть сверху? Голову неистово вело от жгучего возбуждения, и Микасиных сил хватило только на порывистый кивок. Что бы это ни значило, сегодня ей хотелось всего. Всего, на что только способна эта невероятная девушка. Энни сладко потянулась, заводя руки за голову, отчего её грудь показалась Микасе ещё соблазнительнее, а затем единым гибким движением бережно перевернула их обеих так, что Микаса теперь сидела верхом на полностью обнажённых и очень горячих бёдрах Энни. — Пиздец, — пробормотала Энни, оттянув кружевную резинку Микасиных трусов и цепляя пояс чулок и застёжки. — Снимай сейчас же. Хочу видеть тебя всю. Микаса послушно приподнялась, давая Энни расстегнуть тонкие ремешки на её покрытых мурашками бёдрах. Энни бесстыже дразнилась, водя кончиками пальцев по внутренней стороне бёдер, почти касаясь паха и белья, которое уже промокло насквозь. Микаса вздрагивала от каждого движения, как будто уже была полностью голой и уязвимой под острым и голодным взором Энни. Прохладный ночной воздух из приоткрытого окошка остужал её кожу, но мысли по-прежнему лихорадочно теснились в черепной коробке. Энни, словно чувствуя Микасино волнение, бережно огладила её обнажённые ноги, поднялась ладонями на талию и нежно сжала, мягко вырисовывая круги на пояснице. — Хэй, — её голос, шелковистый и ласковый, коснулся слуха Микасы, и она словно очнулась, — детка, я не сделаю тебе больно… Разреши мне сделать хорошо? Микаса смотрела на Энни из-под густых ресниц и снова ловила себя на пьянящем желании впиться зубами в эту тонкую на вид кожу, расцветить её белое полотно жгучими следами. Энни не двигалась, ждала ответа Микасы. Ждала её разрешения. Микасе польстило, что её желания уважают здесь и сейчас. Она заворожённо протянула руку, прямо как тогда посреди бурлящей толпы на концерте, и, наконец, коснулась обнажённой груди Энни. Мягкая упругая округлость легла в ладонь как влитая. Микаса никогда раньше не трогала другую девушку настолько откровенно. Но Энни явно не возражала, наоборот, судя по смягчившимся линиям её бровей и губ, ей было приятно. Микаса обхватила обеими ладонями груди Энни, бережно сжала их, наслаждаясь ощущением тёплой плоти, большими пальцами очертила ареолы сосков и со вздохом обнаружила в них крохотные штанги пирсинга. Желание прикусить соски по очереди стало просто невыносимым, и Микаса невольно сжала бёдра, чтобы унять жаркий зуд возбуждения. Энни выдохнула и, сняв руки с талии Микасы, сжала её запястья, словно давая добро на более активную ласку. Пальчики Микасы погладили острые соски, потянули осторожно за тоненькие штанги, отчего Энни издала низкий и до невозможности сладкий стон. Микаса прикусила нижнюю губу чуть не до крови, чувствуя, как мокро становится между ног. Сейчас или никогда… Отдавшись на волю практически звериной жажде, Микаса, едва не поскуливая от удовольствия, обхватывала штангу — сначала одну, затем вторую — губами, щекоча кончиком языка сосок, с каким-то безумным наслаждением слушая, как под ней всё громче стонет Энни, чувствуя, как она ёрзает спиной по простыне. Хотелось вылизать обе небольшие груди, запомнить вкус кожи Энни — она словно молоко и мёд с терпкой ноткой полыни. Микаса ласкала, облизывала, целовала, кусала, стараясь не пропустить ни сантиметра кожи, с упоением отмечая, как всё сильнее заводится Энни. Та царапала её бёдра и тискала крепкую попку, иногда нахально проводя по ложбинке, из-за чего Микаса на миг отрывалась от своего сладкого занятия и пьяно смотрела на Энни. В эти мгновения она выглядела настолько роскошно порочной, что Энни хотелось снова подмять её под себя и заставить кричать от кайфа. И в то же время ей ничуть не меньше хотелось растечься от её горячих и неумело напористых ласк. Энни, замирая, думала, отдаваясь на волю терзающих её грудь губ — а что, если она у Микасы действительно первая? От этого её бросало попеременно то в жар, то в холод. Наигравшись, наконец, с покрасневшими сосками Энни, Микаса отодвинулась, тяжело дыша, а глаза её стали совсем шальными. — Да ты уже готова, девочка, — томным голосом произнесла Энни, бесцеремонно сжав ягодицы Микасы так, что те напряглись и поджались. — Теперь моя очередь. Пальцы у Энни не очень-то длинные, мозолистые от гитарных струн, но очень талантливые. Микасе жарко, так жарко, будто под кожей полыхают тысячи лесных пожаров, а кровь и вовсе — раскалённая лава. Пальцы Энни погладили между Микасиных ног, ногти ласково царапнули короткую полоску волос на лобке. Указательный, дразня, провёл линию от ямочки пупка до расщелины, а затем Энни убрала руку совсем. Вместо того, чтобы продолжить, она потянула Микасу к себе, и они поцеловались. Торопливо, жадно, сталкиваясь зубами, прикусывая губы и тут же зализывая, словно извиняясь. Микаса улеглась своей крупной и тяжёлой грудью на Энни, и та задышала чаще, волосы Микасы растрепались и вечно норовили попасть в рот, Энни ловила чёрные прядки губами и молча посмеивалась — нежно и очаровательно. Микаса улыбнулась в ответ и потянула её руку вниз, туда, где уже всё плавилось от желания. Пальцы Энни Микаса запомнит надолго. Они безумно медленно терзали набухшую плоть, большой чуть нажимал на клитор, накрывая всей подушечкой, и Микаса запрокидывала голову, готовая вскрикнуть. Энни нравились такие девчонки: снаружи неприступные, а внутри жадные до удовольствий, чувствительные и ненасытные в постели. Микаса именно такая, и Энни желала узнать её вдоль и поперёк, заласкать до потери пульса, сделать её своей, пусть всего лишь на одну ночь. Пальцы Энни уже погрузились внутрь, но едва-едва — стоило Энни ввести лишь самый кончик среднего, Микаса сжималась и дрожала, и приходилось начинать сначала. Энни подумала, может надо было просто трахнуть девочку языком, вылизать её и заставить кончить именно так. Но это было бы слишком просто. В Энни просыпалось что-то хищное, кошачье, она была не прочь поиграть с Микасой подольше, помочь ей познакомиться со своим телом. А это не терпело спешки. И Энни, нежно погладив Микасу по бедру свободной рукой, убрала пальцы. Но ровно на миг, чтобы потом снова коснуться её, провести по лепесткам плоти, горячим и гладким, и снова было тяжело не думать о том, какая Микаса на вкус там. Чем дольше длилась ласка, тем больше раскрывалась Микаса, тем отчаяннее доверяла. И когда она оказалась уже полностью готова, Энни погрузила в неё сразу два пальца. Они проскользнули как по маслу, гладко вошли в тугое, пульсирующее, нежное. Они обе жарко выдохнули, стоны смешались, пальцы внутри осторожно согнулись. Стон Микасы — грудной, отчаянный — коснулся слуха Энни, и она потянулась левой рукой тронуть себя, потереть саднящий от возбуждения клитор. От нескольких быстрых касаний стало почти больно, но Энни стерпела. Ведь сегодня ей хотелось, чтобы эта ночь была удовольствием Микасы. Её первая ночь с девушкой. Пальцы гладили Микасу изнутри, расходясь и сходясь, проникая глубже, меняя угол, и та раскрывалась теперь охотнее, отдавалась сполна. Она начинала насаживаться сама, неловко скользя и сжимая пальцы внутри себя, отчего Энни пришлось шлёпнуть её по ягодице. Когда внутри было уже три пальца, кожа бёдер стала скользкой от пота, грудь лоснилась, а соски затвердели, Микаса со смесью обожания и совершенно звериной жажды взглянула на Энни, словно умоляя отпустить себя и трахнуть её, наконец, так, как хочется. И Энни, сжимая правое бедро Микасы почти до боли, задвигала пальцами жёстко, бескомпромиссно, словно пытаясь пронзить её насквозь. Вырвать из неё самые сладкие, самые пьяные стоны, довести её до отчаяния и вознести на пик наслаждения. Микасе захотелось плакать оттого, как охренительно ей сейчас, и, не замечая, как щёки становятся влажными, она крепко стиснула пальцы Энни внутри и практически закричала. Энни как под гипнозом наслаждалась видом пышной Микасиной груди, которая покачивалась перед ней, заворожённо поглядела на девушку снизу вверх и нырнула левой рукой меж своих ног, где так чертовски влажно. Она закрыла глаза, представляя, как Микаса лижет её внизу, и тотчас кончила. Её невнятному полушёпоту-полустону вторили хриплые выдохи Микасы; та сжалась вокруг скользких от смазки пальцев и громко ахнула. Дыхание их обеих смешалось, запахи, звуки, ощущения кожи на коже и вовсе доведены до предела. Словно сквозь них пропустили ток, сшили накрепко вместе наживую. Ночь за окном кажется бесконечной, но им сейчас чертовски плевать на то, что для них она может стать единственной.