Край меча

      Авре — город снов, утопическая греза и вместе с тем живая, сводящая с ума фантасмагория. Его улицы безлюдны, его дома оставлены тысячелетия назад. Они окружают, безмолвно глядя пустыми глазницами окон, они манят и заводят все глубже, в обитель кошмаров и забытых предков, заставляют блуждать по покинутым дорогам, не давая ни вернуться обратно, ни продвинуться дальше, к сердцу города. К храму. Тяжелые врата закрываются вдалеке, скрипят, лязгают, воют древние механизмы, дрожат золотые зеркала, гудит под ногами земля.       Эгон передергивает плечами. Он бредет по иллюзии залитых золотым светом улиц, полупрозрачные тени проходят мимо, пока собственная его тень остается по ту сторону грани, в наполненной тьмой и холодом реальности. Дорога покрыта желтой пылью, но он не оставляет на ней следов.       Среди теней мелькает силуэт, Эгон тянется за мечом. Ножны кажутся пустыми, иллюзия стирает оружие, но Эгон уверен в том, что в реальности все остается прежним. И потому крепко сжимает рукоять. Из-за угла навстречу ему выходит мужчина. Эгон застывает, готовый в любой момент сорваться с места и атаковать. На плечо мужчины взбирается по руке белая мышь и начинает умываться, тот торопливо убирает ее в пристегнутую к поясу суму. На незнакомце легкий доспех. Поверхность металла настолько нагружена ненужными украшениями, что сомнений не остается – пробить ее не составит труда.       — Я, Торн Чудотворец, именем церкви спасителя нашего Гоззо, приказываю тебе остановиться! — мужчина вскидывает руку, золотой свет вспышкой скапливается в ладони. Эгон всматривается – грубые пальцы сжимают массивный крест, полированный временем кусок металла. Лицо Торна выглядит слишком молодо для таких рук. Или руки — слишком старыми для такого лица. — Кто ты? Живой или мертвец?       Эгон вскидывает брови, становится чуть менее напряженным, но руку с меча не убирает. Торн пристально глядит на него — куски доспеха, пожеванного, измятого, неровный, как если бы металл можно было рвать, край, ветхое тряпье, что раньше было одеждой. Пустые ножны и рука, скорее из чистой привычки застывшая над ними.       — Так ты здесь недавно… — губы Торна растягиваются в улыбке, но глаза остаются холодны. Из сумки раздается писк, и он осторожно похлопывает по ней, убирая крест. Эгон качает головой и сворачивает за угол, вслед за очередной тенью. Ему ни к чему такие попутчики. Подкованные сапоги звенят шпорами, стучат по вымощенной брусчаткой дороге. Святоша увязался за ним, ну и пусть. Они бредут вместе, молча, Эгон даже не оборачивается. Крысы торопливо пробегают под ногами, он переступает через них, но спустя мгновение слышит, как Торн их ловит. Животные пищат, но мужчина что-то шепчет — и они затихают.       Божественное пение наполняет воздух, проникает в глубины сознания, отпечатывается в нем чудным паттерном, вязью бессмысленных символов. В нем не разобрать ни голосов, ни слов – эта песня родилась раньше, намного раньше речи. Авре похож на видение, оплавленное бредом горячки.       — Ты оставляешь спину открытой. Не боишься, что я нападу? — Эгон пожимает плечами. Торн ловит очередную крысу и шипит сквозь зубы – та укусила его. Они бредут среди золота и теней, время тянется, топит их в вязком, бесконечном полудне. Шаги. Босые ноги сбиваются о камни, следом чеканят шаг сапоги.       — Ты что-то знаешь, так ведь? Что тебя так потрепало? — Торн не оставляет попыток начать разговор. Эгон отвечает ему молчанием, очарованный музыкой мертвых улиц. Невесомые тени ступают бесшумно, ходят кругами, петляют среди домов, но все равно возвращаются туда, откуда пришли. Тут и там на их пути встречаются странные, не поддающиеся никакому описанию существа, вылепленные из глины, отлитые из золота и меди. Они не нападают, потому Эгон не трогает их. Торн оглядывается, смотрит по сторонам с настороженностью новоиспеченного вора. Фрески, выдолбленные на стенах картины, статуи — все следят за ними неживыми глазами.       — Я буду молиться. Если хочешь, ты можешь сделать это со мной.       Торн ждет ответа. Минуту или час, или вечность.       — О Господь, услышь меня…       Песнь сливается с его неразборчивым шепотом и стуком деревянных четок.       Что-то наводняет беспокойством улицы, непоколебимо движется вперед. Оно везде, за стеной, за аркой, за углом, под ногами. Песнь постепенно затихает. Торн беззвучно шевелит губами, перебирая пальцами крупные бусины. Они, не сговариваясь, сворачивают в один из домов. Там негде спрятаться, ведь на входе нет дверей и на окнах нет ставней, но чувство иллюзорной безопасности немного успокаивает. Торн тянется к голенищу сапога, туда, где люди часто прячут кинжалы, но не находит там ничего. Эгон чувствует его панику — мужчина пахнет страхом и дрожит, хоть и старается это скрыть.       Золотой свет становится холоднее — солнце сквозь бурю. Внутри пыльно. Эгон смотрит в окно, но видит лишь пустынную улицу, проходящие мимо тени застывают, поворачивают безликие головы и глядят на него в ответ.       Торн садится на пол и прислоняется спиной к стене.       — Паршиво. Я еще не заходил так далеко. Как думаешь, это надолго?       Эгон вглядывается в тени. Те становятся прозрачнее, растворяются в иссушенном близостью магии воздухе. Кажется, будто они улыбаются. Торн похлопывает ладонью по суме, и только начавшийся писк затихает вновь. Белая мышь высовывает из нее красноглазую мордочку, дергая розовым носом и ушами. Торн гладит ее по голове большим пальцем и усаживает себе на руку.       — Вот ты и осталась одна, надо же…       Писк. Вздох. Земля едва заметно вибрирует под ногами.       — Гм. Так как твое имя? Ты вообще умеешь говорить? — Торн водит пальцем по пыли, рисуя кресты. — Молчишь? Ладно. Может быть, ты один из них. Или я схожу с ума. Беспокойство становится гуще и плотнее, концентрируется в воздухе. Кресты исчезают, будто их и не было.       — Знаешь, я не хочу больше ни есть, ни пить, ни спать, с тех самых пор как свалился сюда. Может я и вовсе уже мертв. Ты видел бездну? Ту самую, из которой идет сквозняк. Откуда под землей сквозняк? — тени двинулись дальше, Эгон прислонился к стене, прикрыв глаза. С улицы повеяло холодом. — У меня ощущение, что мы не выберемся отсюда. По крайней мере ты — точно.       Нечто чужеродное заворочалось в груди, поднялось по горлу и посыпалось с губ на серо-желтую пыль. Эгон рассмеялся, хохот его, неестественно громкий, странный, зависал под потолком, резал слух. Торн поднял взгляд, на лице его смешались испуг, отвращение и нечто неразличимое, несвойственное людям. Отголоски ветхого спокойствия, вечного напряжения и грядущей бури.       Они ждали. Время застывало и шло вновь, перекручивалось, заворачивало назад, соединялось в петли. Когда все стихло, нет, когда все снова наполнилось звуком, древней песней, шепотом теней, естественной влагой, Эгон зашагал дальше. Торн, чуть погодя, вышел за ним. Эгон был не самым лучшим спутником, но он, все же, был. Если бы не он, то лабиринты улиц все так же продолжали водить Торна кругами.       Они вышли на площадь. Дно высохшего фонтана блестело, устланное монетами. Эгон вновь потянулся к пустым ножнам. Торн удивленно заозирался, услышав лязг металла. Вокруг пусто, лишь тени, выходящие из арок, что стоят отовсюду, беспорядочно и нелепо, будто это должно было нести в себе какой-то потаенный смысл и вместе с тем не значить ровным счетом ничего.       — Ты слышал? — Торн не знал, что напрягло бы его больше — согласие или отрицание. Любой ответ казался продолжением зловещей шутки, строчкой колкой эпиграммы, оставленной их мертвыми предшественниками. Эгон лишь прошел дальше. Рукоять привычно легла в ладонь, меч приятной тяжестью заставлял руку напрягаться. Непонимающий взгляд Торна ощущался почти физически, холодом обдавал спину.       «Не боишься, что я нападу?»       «Боишься — я нападу»       «Я нападу»       Эгон едва сдерживает смех, ощупывает чуткими пальцами вмурованные в стену золотые медальоны. Торн считает его сумасшедшим. Тени считают его странным. Эгон считает медальоны — он делает свое дело. Рука находит неплотно прилегающую пластину, пытается ее повернуть — украшенное профилем одного из былых правителей, быть может, или богов золото не поддается. Лезвие заходит в щель и откалывает медальон от стены, открывая дыру. Торн смотрит — и не верит ни своим ушам, ни своим глазам, ни самому себе. Эгон сосредоточенно хмурится, втягивает носом воздух, прикрывает глаза. Магия наполняет легкие сухостью, растворяется в боли и крови. Золотой свет меркнет. Они стоят посреди темных руин, наполненных печальным воем, нет, не ветра — их не до конца мертвых и не до конца живых обитателей. Эгон вновь ощущает на себе грязь, что осталась после сражения с обосновавшейся у входа в город тварью. Шорох, стук подкованных сапог — в шею впивается лезвие кинжала. Эгон не издает ни звука, лишь наклоняется вперед, уходя от следующего удара. В воздухе густо пахнет кровью.       — Проклятье, ничего не вижу… — Торн отступает назад, шпоры звенят. Он шарит рукой по суме, что-то ищет. Раздается тихий писк, за ним — хруст. Бледный магический свет огоньком зависает над их головами.

***

      — Упокой Господь ее душу… — на земле валяется тельце белой мыши. У нее сломана шея. Торн вздыхает и носком сапога подвигает трупик к полуразрушенной стене, в неровную тень. Эгон держится за горло, кровь стекает на грудь и на руку, но рана постепенно затягивается. Скоро от нее не остается ничего — ни царапины, ни рубца, ни шрама. Только кровь под доспехом, на ладони и на земле. И на кинжале, у Торна за голенищем. Тот скрывает свое раздражение за маской тревоги.       — Последняя... Она была такой послушной, даже немного жаль. Крысы крупнее, но их отчего-то постоянно нужно отдавать больше, чем мышей, — Торн качает головой, но сожаления его— лишь пустые слова. Магия издавна требует жертв. Тот, кто знаком с ней долгое время, должен знать это лучше остальных. Торн — тем более. Без магии он не забрался бы так далеко. Без магии у него не было бы такого молодого лица. Или таких старых рук.       Эгон пожимает плечами. Они бредут по улицам дальше, среди искаженных, вытянутых, корявых теней и развалин, ведомые бледным огоньком. Величественный храм — единственное здание, не затронутое беспощадным течением разрушительной реки времени. Площадь перед ним огромна, здесь торговали, здесь гуляли, здесь праздновали. Перед закрытыми глазами проносятся картины, написанные золотым светом — цветы и ленты, толпы людей, тысячи разных лиц. Теперь все они — тени.       Храм заперт. Торн вытряхивает из сумы словленных по дороге крыс, но обнаруживает лишь их полуразложившиеся тушки.       — И эта пакость смела меня кусать! Мерзость, — ему обидно от того, что они так не вовремя закончились, а не от того, что они мертвы. Торн как-то странно смотрит на Эгона, крепче сжимает в одной руке кинжал, во второй — тяжелый крест. — Я поищу проход.       Торн уходит, подсвечивая себе путь. Эгон остается в темноте, закрывает глаза, прислушивается и принюхивается, осторожно ощупывает мир вокруг. Руки вновь скользят по поверхностям — по стенам и по земле. Странные изображения, отпечатки рук и ног, камни, трещины и ямы. Эгон просовывает руку в одну из щелей и натыкается на странный механизм, скрытый под землей. Он тянет детали, расшатывает, толкает в стороны, пробуя сдвинуть их, запустить процесс. Шестерни зажевывают пальцы, Эгон пытается выдернуть руку, но развернутое запястье не проходит обратно. Еще немного усилий, кости хрустят, ломаясь. Снова боль. Она скоротечна, но из глаз у Эгона текут слезы а изо рта вырывается хрип. Он хмурится и ведет лезвием по ладони сломанной руки, кровь затекает в углубления выложенных на площади узоров. Проход открывается тихо, почти беззвучно. Торн подзывает его к себе и толкает в храм первым.

***

      Они слоняются по бесчисленным огромным залам, по галереям и коридорам, шепот и хриплое дыхание преследуют их. Жрецы в лохмотьях и золоте глядят на них слепыми белыми глазами и сквозь тяжелые веки, тянут костлявые руки, открывают беззубые рты. Эгон не обращает на них внимания, Торн — плюется и читает молитвы, взывая к своему Богу, к спасителю Гоззо. Жрецы не видят их, но слышат чужие шаги и непривычные запахи верхнего мира, увязываются следом. Изуродованные, искалеченные магией, тела менялись, тысячелетиями приспосабливаясь к жизни в извечной тьме. Эгон находит проход за одной из колонн и ныряет в него. Они сбегают от надоедливых жрецов, лишь чтобы выйти в новый зал к одному из них и мгновенно потерять из виду дорогу, по которой они пришли. Звуки древней молитвы разносятся по помещению, старческий голос нараспев произносит тягучие слова. Эгон понимает древнюю речь, для него она — мед. Торн не может разобрать ни слова, но вскоре голос жреца раздается в головах у обоих.       — Я — Серпент, почтенный жрец Древних Богов, взываю к тебе, — Серпент пробует воздух дрожащим языком. Эгон ощупывает стены и колонны, нежно обводя пальцами борозды выдолбленных в камне надписей, Торн осторожно подходит ближе, шагает не то к жрецу, не то к пьедесталу с артефактом. Магический огонь постепенно гаснет. Пути назад нет — у него не осталось больше живых существ, которых можно было бы принести в жертву, а без магии он не выберется. Не осталось... Торн с улыбкой оглядывается на Эгона. Гоззо милостив к своим последователям.       — Странно. Что ты? У тебя одна душа, но я слышу четыре ноги.       — Нас двое.       Жрец снова пробует воздух и раскидывает длинные когтистые руки, будто способен обхватить ими все пространство, ощупать пришельцев.       — Не обманывай меня.       — Нас двое.       Жрец кривит морщинистое лицо.       — Ладно. Чего ты хочешь?       — Я — Торн Чудотворец, святой...       — Святой? — в голосе жреца слышатся язвительные нотки и недовольство. — Что же, продолжай, святой.       — ...святой церкви спасителя нашего Гоззо, пришел за древней силой, что сокрыта в Авре. Мне... Церкви нужен артефакт. Мудрость, тайны мироздания, могущество... Искусство древней магии... — Торн пытается казаться уверенным, но от волнения путается в мыслях и словах.       — Церкви! Гоззо! — Серпент кашляет. — Щенок, не смей произносить эти слова в храме Древних Богов. И не мечтай, что я отдам артефакт в твои руки. Эти дети снова придумали себе сказку. Поглядите-ка, он святой! — жрец с презрением выплевывает последнее слово.       "Святой, святой, святой..." — разносится под потолком. Серпент смеется и кашляет, шипит, подобно змее, голос его кажется необычайно сильным и грубым. Дряблые старики не разговаривают такими голосами.       — Я не отдам тебе артефакт, даже если ты действительно хочешь применить его “во благо”, даже если им ты перекроишь реальность и создашь новый мир, по заветам Древних Богов! Ни церкви, ни тебе, ни второму! — Торн начинает злиться, наклоняется, доставая кинжал, и тихо подходит к слепому жрецу.       — Мерзкий богохульник. Вера в спасителя — истина. Давно бы тебе пора замолк... — гневно ревет Торн и затихает на полуслове, давится звуком и вскрикивает. Эгон заинтересованно глядит в его сторону. Тлеющий уголек белесого огня, под ним — сгорбившаяся фигура жреца и стоящий на колене Торн. Шепот заклинания разносится в тишине. Торн пытается исцелиться, залечить рану, но магия не слушается его. Слишком близко, нельзя отступать. Мужчина поднимается на нетвердых ногах, шатаясь, отходит и бросается на Эгона, готовый принести его в жертву, вонзить кинжал куда угодно, лишь бы скорее. Он так и не понял, попал ли в прошлый раз.       Жрец шипит и все больше походит на змею, тьма скапливается, сгущается вокруг него, превращаясь в устрашающую силу, в сотканное из мрака, молитвы и неутолимого голода кровожадное создание.       — Глупцы, — ровно произносит Эгон. Это слово приятно прокатывается по языку, становится твердым и серьезным на мягких губах. Торн застывает на месте, не веря своим ушам, Серпент ненадолго замолкает, пытаясь понять, чей только что раздался голос.       Эгон делает шаг. Еще один. Торн полосует по нему кинжалом, брызги крови разлетаются в стороны, на него и на жреца, гасят собою остатки магического огня.       «Кровь. У него холодная кровь», — в Торне вновь смешиваются испуг и отвращение. Он ничего не видит и почти не слышит, ведь собственные его сердце и горячая кровь гулом отдаются в ушах.       Серпент шипит. Тьма впивается ему в глотку, терзает его хилое, бледное от бесчисленного количества проведенных под землей дней тело.       Торн тянется к артефакту. Щелчок. Чернота в мгновение ока преображается, украшенная алым всполохом. Торн воет от боли и падает вновь, катаясь по полу среди излучающих слабый красноватый свет и жар капель. Эгон переступает через него, словно через очередную крысу, раскаленное золото обжигает его босые стопы.       — Стой! — Серпент сливается с темной тварью, поглощенный ею, муками и экстазом. Он трясется, от возбуждения, от боли и от страха. — Я не вижу твоей души, но слышу твои шаги. Где ты оставил свою душу? Зачем ты здесссь?       Эгон не слушает его, ощупывая оставленный на пьедестале предмет. Ему безразлично, что это и как оно работает, ему интересно, как это сломать. Жрец подбирается ближе, неуклюже, наполовину съеденный, наполовину слившийся с тьмой. Холодная слюна капает Эгону за шиворот.       — Я слышу твое дыхание, но не слышу биения твоего сердца! Кто ты? Ты жив? — голос Серпента расщепляется на несколько голосов, сопровождаемый змеиным шипением. Торн замолкает на мгновение и начинает тихо скулить, охваченный ужасом. Эгон сжимает кулак. Мудрость, тайны мироздания, могущество, сила, способная спасти мир — все в ту же секунду пылью рассыпается в его руке. Жрец вопит сквозь пелену ярости, заставляя тело Эгона дрожать.       — За ачем м м м м? — ноги опутывает тьма.       Эгон молчит. Благородный запах пыли и благовоний смешивается с запахом крови и гниения.       — Ты сш слшышишь меня! Почему молчишь ш? Зачем?! Это могло их спасти! Людей и Богов! Истина в том, что!..       — Истины нет.       Эгон отряхивает пыль, сжимает меч обеими руками. Ладони потеют. Жрец бесформенной тенью надвигается на него, вбирает тьму в себя, нависает над ним, смыкая вокруг удушающие объятия. Ребра вновь хрустят. Эгон сдерживает рвущиеся наружу слова.       — Вижу, ви жу, теперь я вижу! — жрец вновь смеется и шипит. Эгон вонзает меч во тьму, вспарывая мягкий бок Серпента. Мрак, вперемешку с гноем и зловонной старой кровью, вытекает из надреза. — Душу! Вижу душу! Не прощу, не простят, Древние Боги...       Эгон лишь глубже погружает лезвие в тело твари. От раздражения у него начинает болеть голова. Это непривычно и странно. Клинок пляшет в дрожащих руках, кружит в воздухе и вновь отражает невидимый свет — отражает магию, отражает ее искры, высеченные из электризующе-сухого воздуха. Серпент поначалу шипит и визжит, потом замолкает, но Эгон не может себя остановить. Он успокаивается, лишь понимая, что кромсать больше нечего. Где-то рядом все еще скулит Торн.       Эгон медленно приходит в себя, тяжело дыша, разбирает среди болезненных всхлипов мольбы о помощи и о пощаде. Торн просит своего бога, Гоззо, и Эгона, своего соперника, так, будто они равны для него теперь. Эгон слушает некоторое время его жалостливый бред, не понимая, почему ему снова хочется смеяться. Он устал, и потому садится на ступень и прикрывает глаза.       Проходит время. Эгон мягко шагает по грязному полу, по пыли, по холодному камню, по застывшему золоту, по мертвой плоти и мертвой магии. Он снимает с беспомощного Торна сапоги, надевая их на свои босые ноги. Останавливается и глядит вниз, туда, откуда доносится скулеж и расходится тепло человеческого тела. Торн молчит, объятый ужасом и болью, но его неровное дыхание и хрипы покалеченного горла в пустоте кажутся подобными грому. За стенами снуют всполошенные жрецы, пустые глаза Серпента безучастно глядят во тьму.       — Эгон. Мое имя.       Он уходит, оставляя обожженного раскаленным золотом и магией человека наедине с молитвой и древним городом. Стук подков, звон шпор.       Ему внезапно стал интересен внешний мир.