Катарина

Алекс дал мне время умыться после прачечной, причесаться и приодеться в заранее заготовленную одежду. Надев плотное однотонное платье цвета свеклы с ярко-выраженной талией и белоснежным воротом, я вдруг вспомнила, как наряжалась в доме фрау Шульц. Грустные воспоминания вмиг одолели меня, и я вдруг осознала, насколько сильно соскучилась по Генриетте, малышу Артуру, Амалии и дорогой Асеньке. Как она там? Благополучно ли прошли роды?  —  В прошлый раз я и не заметила, насколько большой у вас дом, — призналась я, разглядывая все вокруг. — Настоящие царские хоромы. Когда я впервые увидела поместье фрау Шульц, подумала точно также. А у вас дом вдвое больше! Мы последовали в столовую, миновав длинный коридор и парочку гостиных, украшенных многочисленными комнатными растениями в массивных горшках и портретами неизвестных людей в пышных платьях и сюртуках. Мебель воистину была старинной, но от того не менее роскошной и дорогой.  — Ты не заметила это только лишь потому, что мы используем только одну часть дома, — сообщил Мюллер, и его спокойный голос эхом прокатился по гостиной, в которую мы вошли. — Ее мы называем жилой. Здесь находятся главный холл с двусторонней винтовой лестницей, столовая, три будуара, пять спален в том числе детская, мой кабинет и одна комната отдыха или изумрудная гостиная. А во второй части находится белая зала, или бальная, как принято говорить, несколько гостевых комнат, розовая гостиная для приема высокопоставленных гостей, музыкальная комната или, как ее называет Мария Александровна, малиновая зала… Подвал отведен под хозяйственные нужды. Раньше там жили слуги, но сейчас находятся кухня, прачечная и вообще все, что может пригодится прислуге по хозяйству. Mamá принципиально переселила прислугу в наш жилой блок. Сейчас они свободные люди, которые на добровольных началах приняли решение работать в этом доме за хорошее жалование. В общем, здесь запросто можно заплутать… Поэтому мы приняли решение закрыть вторую половину дома за ненадобностью. Его обслуживание и без того выходит в копеечку, а так мы экономим едва ли не половину суммы.  Я уставилась на него, недоуменно похлопав ресницами.  — Что такое буду… будуар?  Алекс расслабленно улыбнулся, словно этот вопрос только что задал трехлетний ребенок.  — Прости, я не должен был злоупотреблять незнакомыми тебе терминами. Моя вина. А будуар — это женская комната, или даже несколько комнат, которые принадлежат одной женщине. Это могут быть и гардероб, и спальня, и даже ванная. Привычка называть женскую спальню будуаром у Mamá сложилась еще со времен проживания в России, — сообщил офицер, и с любопытством взглянул в мою сторону. — Тебе все еще интересно? — Конечно, — искренне ответила я, разглядывая убранство мелькающих помещений. — Но откуда у твоей семьи такой царский дом?  Я не соврала. Было ужасно интересно разузнать подробности жизни Мюллера, его семьи и даже историю такого громадного особняка. По крайней мере, я здорово отвлекалась от смерти Ваньки, и не лила понапрасну горькие слезы.  — Поверь, он несколько далек от королевского и тем более императорского, — рассказал он, вместе со мной разглядывая привычный для него интерьер красной гостиной. — Его построил еще мой прадед Вильгельм. Кажется… еще в 1850-е, строили около пяти лет точно. Вот поэтому от дома так и веет стариной, в те года была эпоха классицизма. Большинство помещений сейчас не используются, потому как почетных гостей мы не принимаем, балы не устраиваем, да и членов семьи здесь проживает только пятеро, не считая прислугу. Когда-то, еще до моего рождения, здесь было около пятидесяти слуг, каждый из которых имел свои обязанности. Тогда невозможно было пройти по дому и не застать кого-то из них. Сейчас же мы обходимся трудом одной кухарки и трех горничных, — офицер остановился возле портрета мужчины в сюртуке, висящим над камином, и с грустной улыбкой окинул его взглядом. — Мой дедушка еще совсем ребенком сюда заехал, отец жил здесь с самого рождения, а вот я приехал только в семнадцатом году… В общем, этот дом — то единственное, что осталось от нашего рода, не считая нас самих. Были еще несколько квартир в Мюнхене и Берлине, но их забрали под нужды государства еще в 1919 после принятия Веймарской Конституции. И то при условии, что несколько гектаров земли мы отдадим государству. Было бы обидно потерять родовое гнездо… Прадед и дед улучшали его, на аукционах скупали оригинальные картины известных художников, различные портреты, статуи… Делали все, чтобы в этом доме было все самое лучшее и дорогое. Думаю, в те времена каждый дворянин делал что-то подобное. Тогда состояние оценивалось землями, владениями и в особенности по тому, как богато ты обставишь усадьбы и летние дачи.   — Просто удивительно! — воскликнула я, оглядевшись по сторонам. — Мы идем уже несколько минут, но так и не дошли до столовой! — Возможно я специально веду тебя самым длинным путем? — прозвучал его на удивление таинственный голос с ноткой интриги.   Мюллер остановился посреди широкого коридора, высокие белоснежные двери в конце которого вели в неизвестное помещение. На его лице мелькала все та же хитровато-подтрунивающая улыбка, а синие глаза глядели пристально с завораживающим блеском. Я смущенно улыбнулась, не зная, что и ответить. Щеки предательски вспыхнули, и я уже было вознамерилась отвести взгляд, но он вовремя предложил свой локоть, и, не раздумывая ни минуты, взяла его под руку.   Рука об руку, мы зашли в просторное помещение, посреди которого располагался длинный деревянный стол на несколько персон. Вокруг обеденного стола сновала парочка горничных в белых передниках и светло-розовых платьях чуть ниже колен. В одной из них я узнала Эмму, которая показалась мне тогда весьма неприятной особой. Она смерила меня и хозяина укоризненным взглядом и продолжила раскладывать горячие блюда.  В обеденной зале не было ничего лишнего, кроме самого стола и парочки каминов на противоположных сторонах друг от друга. Сверху свисала добротная люстра, но поскольку тогда был полдень, помещение освещали многочисленные длинные окна с задернутыми французскими шторами молочного оттенка.  По столовой бегали и резвились детишки: девочка лет пяти в однотонном светлом платьице и мальчик чуть помладше в коричневой рубашечке и темных брючках. Елена в это время пыталась уберечь мальчика от падения и обеспокоенно бросилась вслед за ним, а Мария Александровна же осторожно расхаживала вокруг стола в ожидании гостей. Я подметила, как она уверенно шагала, словно наизусть знала каждый метр обеденной залы: где располагался стол, задвинуты ли в это время стулья, где находился камин и с какой стороны был выход.  Как только высокие двери за нами захлопнулись, женщины тут же оглянулись.  — Mamá, вы приоделись? Чудесно выглядите, — галантно произнес Алекс, поцеловав мать в щеку.  — Благодарю, Сашенька. Не встречать же гостью в ночной сорочке, — добродушно отозвалась женщина, с нежностью похлопав сына по плечу. Она несколько дольше задержала руки на его кителе, прощупав его грудную клетку. — Мы вас заждались. Неприлично опаздывать на целый час!  — Нас задержали… некие обстоятельства. Поверьте, если бы они не были безотлагательными, мы бы не заставили вас ждать, — убедительно сказал Мюллер. А после спохватился и произнес: — Познакомьтесь, Mamá, это Катерина. В тот миг казалось непривычным все: то, что Алекс называл свою мать на вы и, что она, в свою очередь, называла его таким непривычным для меня именем «Сашенька». Все три года я знала его исключительно как Алекс Мюллер, никак иначе. Мария Александровна тепло улыбнулась, пытаясь остановить взгляд тусклых синих глаз на моем лице. А потом протянула руки вперед, и я догадалась протянуть свою ладонь в ответ. Она с нежностью пожала ее, накрыв ее с двух сторон теплыми руками. Затем легонько погладила, будто наощупь пыталась запомнить мою кожу.  — Та Катерина, что сбежала от нас полтора года назад? — произнесла она тихим мелодичным голосом, все еще поглаживая мою кисть.  Я стыдливо опустила глаза на паркет, но руку одернуть все же не поспешила.   — Я… да… извините, — промямлила я растерянно.  В ответ она коротко посмеялась мелодичным смехом. Словно пол жизни ее учили тому кроткому приятному смеху, чтобы очаровывать кавалеров на балах. Скорее всего, так и было на самом деле.  — Вам не следует смущаться, дорогая, — отозвалась Мария Александровна с добродушной улыбкой. — Вы еще так молоды… Я в вашем возрасте тоже частенько смущалась, а после судорожно пыталась избавиться от предательского румянца.  — Mamá, не смущайте, Катеньку! — с шутливым укором произнесла Елена с мальчиком лет трех на руках. — Лучше пройдемте к столу.  — Маменька, вы забыли про нас! — обиженно воскликнула девочка, взглянув на мать хмуро и недовольно.  — Ах, да, как я могла забыть про нашу маленькую даму, — усмехнулась девушка, мягко погладив дочь по волосам. — Катерина, это моя дочь Лизетта и сын Леон.  Мальчик тут де засмущался, когда я украдкой помахала ему рукой, и прижался к груди матери. А Лизетта довольно улыбнулась и с важным видом протянула мне руку. Я мельком улыбнулась, и мы обменялись рукопожатиями.  — Вы можете звать меня Лилибет, мне так больше нравится! — воскликнула она, сверкнув в мою сторону озорными голубыми глазками. А после ее миловидное личико озарило довольная улыбка. — Мне уже целых шесть лет! Я старше Леона, он еще совсем малявка, ему только три года! Он и говорить толком еще не может…  — Лизавета, подбирай выражения! Это все-таки твой брат, — с неким укором сказала Мария Александровна, когда Алекс помогал ей сесть за стол. Я бросила на нее кроткий взгляд, восхищаясь ее правильной и изящной осанке.  — Бабушка, но он обижает меня! — возмущенно произнесла Лизетта, усаживаясь по левую руку от бабушки. — Ты старше его, дорогая, а значит должна проявлять мудрость по отношению к младшим, — спокойно объяснила женщина с любовью в голосе.  Мюллер любезно пододвинул мне стул и помог сесть за обеденный стол, а сам устроился по левую от меня руку. Блюда полностью соответствовали военному времени без изысков: тушеные овощи, салаты и… борщ! Как же я была рада увидеть тарелку красного борща! Три года как не ощущала его вкус и не видела его прежде в Германии. В нем были всего несколько кусочков говядины, вероятно, в виду экономии продуктов. Я была наслышана, что на тот момент с мясом в Германии было туго, поэтому мясо было лишь в борще. Все остальные блюда во многом были схожи с теми, что мы ели у фрау Шульц: вареный картофель, морковь и фасоль.  Желудок мой в тот день ликовал, потому как не видел нормальной еды уже больше года. А на похлебках из брюквы, от вида которых уже мутило, я сбросила тот вес, что успела набрать во время пребывания у фрау Шульц. Судя по моим костлявым ногам, я потеряла еще больше на пустых похлебках и изнурительных работах чуть ли не по восемнадцать часов в день.  Я была приятно удивлена, что за обеденным столом не ощущала скованность и некое смятение, как это было на званных ужинах фрау Шульц. Никто пристально не наблюдал за моим поведением, соблюдала ли я столовый этикет, держала ли осанку и как именно насаживала овощи на вилку. Напротив, в столовой царила дружелюбная и теплая обстановка, если не брать в счет богато-обставленный дом семьи Мюллер и их происхождение… Лилибет то и дело строила гримасы своему брату на протяжении всего обеда. Леон, в свою очередь, игриво показывал ей язык. А я украдкой наблюдала, как ела Мария Александровна. Горничные поставили ей небольшую порцию с заранее мелко-порубленными овощами, а суп она ела точно такой же, что и все остальные. Женщина на ощупь определяла столовые приборы и тарелки, в которых находилось то или иное блюдо.  Семья Мюллера не изменяла немецким традициям, и половину трапезы мы провели в полной тишине. Лишь когда горничные принялись уносить пустой чайный сервис, я осмелилась спросить: — А фрау Шульц не приглашена? Мне бы хотелось увидеться с ней и малышом Артуром. Но тут же пожалела, как только заметила неоднозначные взгляды членов семьи. Мария Александровна нервозно промокнула губы салфеткой, Елена метнула обеспокоенный взгляд в сторону Алекса, а тот неловко прокашлялся и еще больше выпрямил спину.  — Алекс, ты… — Еще нет, — твердо осек младшую сестру он, глядя куда-то в стол.  — Что-то не так? — растерянно спросила я, оглядев всех членов семьи, ощутив зарождающуюся в груди тревогу.  Мюллер встал из-за стола, мельком поправил серый китель и произнес довольно хмуро: — Думаю, нам следует прогуляться до ротонды. Ты не против? Я поблагодарила за вкусный обед и, не раздумывая, вложила кисть в его протянутую теплую ладонь. Хоть и не понимала, что он имел в виду под ротондой. Дорогу до парадного крыльца мы прошли в напряженном молчании. Когда он зажег сигарету, едва мы вышли из особняка, я поняла, что разговор предстоял не из лёгких. С каждой молчаливой секундой напряжение в мышцах усиливалось. Казалось, Мюллер был напряжен не меньше меня. Это я уловила по его привычной манере курить медленно, словно он тщательно раздумывал каждую мысль, прежде чем произнести ее вслух.  Медленным и неторопливым шагом прошли до так называемой ротонды. Ею оказалась небольшая круглая беседка с причудливым выпирающим куполом и белоснежными колоннами. Внутри располагались две деревянных скамьи, расположенные друг напротив друга. Алекс коротко кивнул на одну из них, как только мы вошли в беседку.  — Присядь, — изрек он хрипловатым напряженным голосом, но сам продолжил стоять на ногах и выпускать облако табачного дыма.  Я послушно присела, но разворачивающаяся ситуация не давала спокойно усесться. Поэтому еще некоторое время я ерзала на месте, пуская в сторону офицера настороженные взгляды. Ладони тотчас же принялись судорожно потеть, а тот факт, что Мюллер расхаживал неторопливым шагом по всей беседке с задумчивым и хмурым видом, еще больше сеял во мне смутные сомнения.  Его молчание убивало.  Полковник вышел на улицу в одном легком кителе, несмотря на ветреный и бесснежный февраль. Хотя сам до этого настоял, чтобы перед выходом я надела пальто. Мужчина нервозно запустил пальцы в волосы, и только в тот момент я заметила, что он забыл надеть офицерскую фуражку.  — Артур… Его больше нет, — сказал офицер надтреснутым голосом.  Я нервозно улыбнулась и привстала со скамьи. Всеми силами пыталась показать, что его слова не подействовали на меня словно ведро ледяной воды. Но получалось весьма плохо.   — То есть как… как это нет? — растерянно спросила я, а воображение в это время уже вовсю рисовало жуткие истории.  — Практически сразу же после твоего отъезда, его положили в психиатрическую лечебницу для душевнобольных. Ту самую, где… уничтожают всех, кто так или иначе угрожает процветанию рейха, — сообщил Мюллер угрюмо и тихо, словно сам не верил собственным словам. — Ни мольбы Генриетты, ни даже разговоры фрау Маргарет ничего не решали. Генриетта чуть ума не лишилась от горя и приняла решение, что пойдет в ту лечебницу санитаркой. Она бросила ферму, дом, отреклась от прошлой жизни и… просто ушла туда вслед за ним.  — Господи… что же… Что же ты такое говоришь?! — воскликнула я, рухнув обратно на скамью. — Как же такое… Как же такое возможно… — Артура не стало в декабре сорок четвертого. Он не дожил до своего девятилетия всего неделю, — мрачно добавил Алекс, все еще не решаясь взглянуть на меня. — Фрау Шульц… она не выдержала и… в тот же день наложила на себя руки… Артур был единственной ее радостью после гибели мужа и сына.  Несчастная фрау Шульц! Несчастная женщина… Я нервозно покачала головой, все еще не веря его словам.  — Нет, нет… не может быть… — По наводке Кристофа еще как может. Это его рук дело, потому как никто был не в силах за столь короткий срок подделать документы и увести мальчика в лечебницу. Фрау Шульц выдала Амалию замуж с надеждой, что их семья благодаря ему будет в безопасности… А получилось все с точностью до наоборот. Вероятно, он хотел как-то отомстить Амалии. Бедняжка долгое время не могла подарить ему наследников. К тому же под влиянием его общества стала злоупотреблять алкоголем и курить больше пачек в день, чем сам Нойманн. Скорее всего, так она пыталась заглушить боль… Пару  раз я видел у нее гематомы и, держу пари, они были не случайны.  А после смерти матери и брата спустя несколько дней и с ней произошел несчастный случай. Она выбросилась с пятого этажа, прямиком из своей спальни в квартире Кристофа. Впрочем, я уверен, что он сам и помог ей сделать это… Но ее дело конечно же быстренько замяли… Нойманн воспользовался случаем, пока я был в отъезде. При мне ее дело так просто бы не закрыли, — мрачно рассказал офицер, сделав глубокую затяжку. — Маргарет продолжила дело сына и заведует фермой «Розенхоф». Насколько мне известно, она выгнала всех остеров с фермы и наняла новых.  Я подорвалась со скамьи как ужаленная.  — Ася! Где Ася? Куда же она пошла с малышом на руках… Мюллер впервые развернулся. Я уловила его тяжелый взгляд, который не предвещал ничего хорошего, а после нервно закусила нижнюю губу.  — Мне жаль, Катарина, — надтреснутым голосом изрек он, мрачно оглядев мое лицо. — Год назад у нее начались стремительные роды. Она родила здоровую девочку, но спустя пару дней скончалась от лихорадки. По каким-то причинам ее не увезли в больницу. Но полагаю, именно фрау Маргарет настояла, чтобы ее никуда не везли… и родила она прямо в доме. Маргарет упомянула, что Татьяна вместе с младенцем и отцом ребенка уехали из Мюнхена в распределительный центр в Эссене.  От нахлынувших чувств болезненно сдавило горло. Они не поддавались контролю. Стало нечем дышать. Воздух вокруг стискивал шею, и я отчаянно хваталась за воротник платья, часто-часто дыша. Но больше всего меня душила злость на саму себя. Как же я могла бросить Асю в таком уязвимом положении?! Как же так могло произойти?  Боль разрывала на части, бесконечно терзала, терзала и нашептывала — ничего уже не вернуть. — Нет, нет нет… — снова и снова вторила я словно молитву.  Беспомощно обняв себя руками, я бродила по беседке как неприкаянная. На удивление слез не было. Я настолько устала лить их изо дня в день, что их попросту не осталось. Глаза мои были полностью сухими, а мысли были заняты лишь теми, кого я за считанные минуты успела потерять.  — Не вини себя, — раздался откуда-то сбоку тихий голос Мюллера. — Ты не можешь все контролировать. Ни одно из этих событий не зависели от тебя.  И хоть я была чертовски зла на себя, но он был прав. Я убежала бы за Анькой из «Розенхоф» при любом раскладе. И кто знает, смогла бы я спасти тогда Асю, если она скончалась от неизвестной послеродовой лихорадки? Об Артуре не шло и речи. Я могла лишь наспех попрощаться с ним перед его отправкой в лечебницу. А Амалия? Бедная Амалия! Я ведь видела ее всего пару месяцев назад! Та старушка с магическими рунами оказалась права… Кристоф свел ее в могилу!  — Почему никто ничего не предпринял?! Почему ты ничего не сделал?! Кристоф убил их! Убил своих же! Он чудовище! — прокричала я, борясь со вскипающей злостью.  Алекс напряженно сомкнул губы, спрятав руку в карман, и тихо произнес: — Я узнал об этом две недели назад. Прошло уже три месяца, Катарина, что я мог предпринять?  Меня трясло от одной лишь мысли, что Артур в момент смерти был один. Осознавал ли он, что находился в газовой камере среди таких же беззащитных детишек? О чем были последние его мысли? Вспоминал ли он меня? Практически наверняка да, вспоминал. В тот момент по всему телу прошлась волна неприятных мурашек, как только я вспомнила, что он говорил в день моего побега. «Я ещё с пяти лет знал, что, когда мне будет восемь, наступит темнота».  Болезненные воспоминания раз за разом били под дых, отдаваясь невыносимой головной болью. Слишком много смертей было для меня в тот день. Слишком много. — Какие же… какие же вы жестокие… — сквозь зубы процедила я, в сердцах выбежав из беседки.  Мюллер успел ухватить мое запястье, требовательно потянув на себя.  — Оставь меня!  — рявкнула я как только столкнулась с его обеспокоенными синими глазами.  В подтверждение моих слов где-то издалека прогремел раскат грома. Подбородок и губы бросило в мелкую дрожь, в глазах застыли слезы, но я не плакала. Лишь пару раз сморгнула их и крепко стиснула зубы. Еще с минуту он удерживал запястье, но в конце концов, мой сердитый и решительный взгляд убедил его разжать пальцы.  В тот же миг я побежала вперед, хоть и не знала, куда вели ноги. Я вообще мало обращала внимание на окружающее пространство. Казалось, время вокруг перестало существовать. Все замерло и боялось шелохнуться. Я глубоко дышала, дышала полной грудью, но воздуха всегда было мало.  Мюллер не пошел за мной. И я была безмерно благодарна ему за это. Тогда меня одолевало огромное множество чувств, и требовалось время, чтобы они поутихли. Я так отчаянно жаждала побыть в одиночестве, что ушла далеко от дома и невольно натолкнулась на небольшой искусственный пруд.  Там и провела в полном одиночестве некоторое время. Несколько минут или даже пару часов. Я не знала. Время беспощадно утекало из-под ног, а я и не следила за ним. Мне было так хорошо и спокойно сидеть возле пруда и глядеть на пролетающие хмурые тучи.  Когда я начала представлять, что сижу возле речушки в родной деревне, мне даже показалось, что лучи солнца пытались несмело пробиться сквозь неприветливые серые тучи.