Катарина

— Все в порядке? — вдруг раздался тихий голос Елены. — Скоро пойдет дождь. Алекс переживает, что вы промокнете. Вы и так слабы здоровьем после… — она запнулась, но так и не решилась упомянуть прачечную. — Под дождем вам гулять категорически нельзя.  Я распахнула глаза и увидела ее обеспокоенное лицо, а в обоих руках парочка длинных зонтов. После встала с холодной земли, мельком отряхнулась и ответила бесцветным усталым голосом: — Мне нужно было побыть одной.  Елена подавила неловкую улыбку и протянула мне черный зонт-трость. Я с благодарностью приняла его, и мы неспеша отправились в сторону усадьбы.  — Понимаю вас. Саша рассказал вам печальные известия. Мы сами оплакивали семью Шульц несколько недель. Наши семьи были очень близки… — девушка тоскливо вздохнула, мельком взглянув в мою сторону. — Александр сам не свой с того момента, как узнал все подробности еще три недели назад. Он впервые за все время много пил, курил… мог часами не выходить из кабинета и никого не пускать. А мог на весь день куда-то запропаститься и возвратиться домой лишь глубокой ночью. Это сейчас мы понимаем, что уезжал он, чтобы решать вопрос с вашим освобождением… Но тогда страшно перепугались за него. Он отказывался бриться, мало ел и мог не спать ночами подряд. Это было так не похоже на моего пунктуального и собранного брата… Любые разговоры о его состоянии он грубо пресекал, и в целом не хотел с нами видеться. И это после года разлуки! Тогда я поняла, что война навсегда оставила на нем отпечаток. Но сегодня… Сегодня он переменился.  Я послушно дослушала неожиданное откровение сестры Мюллера и взглянула на нее хмуро с украдкой.  — Отчего же именно сегодня? — Сегодня впервые за три недели я увидела улыбку на его лице, — призналась Елена, кротко улыбнувшись. — И связана она была исключительно с вашим появлением. Перед вашим приездом он взял себя в руки. И это не может не радовать. Мы действительно переживаем за него… Алекс наша опора и поддержка. Он единственный мужчина в нашем роду, не считая моего сына. На Александре держится вся наша семья… — А что же ваш супруг? — поинтересовалась я. Но тут же пожалела, опасаясь, что мое любопытство было весьма не к месту. — Извините, если я… — Все в порядке, — утешила девушка, закусив нижнюю губу. — Мой супруг погиб еще в начале войны… под Польшей. Ох, до сих пор дрожь по коже, когда произношу это вслух… С того момента мы с детьми переехали в наше родовое гнездо из просторной квартиры в Мюнхене, и оказались под попечением Алекса. Да и Mama с нами веселей и спокойней.  — Простите, я не хотела ворошить рану… — Не извиняйтесь. Война забрала родных и близких у каждого из нас. И мы должны принять это как факт, — робко произнесла Елена, опустив взгляд.  — Мне неловко спрашивать, но все же. Ваша мама… давно ли она… — Потеряла зрение? — продолжила девушка. — Сразу, как только пришли вести о смерти отца и наших русских родственников… На нервной почве постепенно стала плохо видеть. Поначалу зрение упало за пару месяцев, а потом и вовсе Mama стала передвигаться чуть ли не на ощупь. Но она не окончательно ослепла, и по сей день видит лишь темные силуэты и мутные очертания. Жаль, что нас повзрослевших полноценно не видит, и внуков… Но в нынешней ситуации и это не главное. Главное, что мы живы, а все остальное наладится.  Я сочувственно улыбнулась.  — Спасибо, что поделились.  — Катерина, у меня будет к вам небольшая просьба… — вдруг раздался ее робкий голосок спустя какое-то время.  Я с интересом взглянула на нее, вздернув бровь.  — Я не вправе принуждать вас и, возможно, тороплю события… Но, прошу вас, не отвергайте Алекса. Он не мастер амурных слов. Он солдат до мозга костей, чересчур прямолинеен и упрям. Не знаю, что между вами, но я вижу, как ваше появление меняет его в лучшую сторону. Поэтому прошу, не покидайте нас, — тихо произнесла девушка, заправив за ухо выпавшую прядь светло-русых волос из-за беспокойного предгрозового ветра. — Мы пока не знаем, чем обернется нашей семье ваше освобождение. Алекс сказал, что он пытался выкупить вас, но владелец прачечной был против. В конце концов, он забрал вас каким-то удивительным образом и отныне… по документам вы такой же свободный житель Германии, как и все мы. — Правда? — удивилась я, и на устах моих невольно засияла улыбка. — Это же… это же прекрасно! Боже мой! Мне стоит поблагодарить его! Елена коротко кивнула, ответив неловкой улыбкой.  — Уверена, он бы так не рисковал, будь вы ему безразличны… Оставшееся время пути девушка рассказывала о проказах своих детей, о том, как они скучают по отцу, а также вкратце рассказала кем были их предки в царской России. Я слушала вполуха. Все мои мысли отныне были заняты Мюллером. А когда мы подошли к дому, она сообщила, что ее горничная подготовила мне горячую ванну.  Никогда прежде мне не приходилось принимать ванну. В родной деревне у нас была лишь старенькая покосившаяся банька. А в доме фрау Шульц хоть и были целых две ванны, но времени на полноценное купание не было, только на пятиминутный душ. В прачечной же вообще разрешали мыться только раз в неделю в унизительных общественных душевых строго по времени и очереди. Но я даже и не подозревала насколько было приятно окунуться в горячую воду с ароматными маслами, и пролежать так некоторое время, думая о своем. К тому же, ванная комната в поместье была воистину большой, чуть меньше самой спальни.  Я благополучно отмокла и избавилась от той грязи, которая преследовала меня в прачечной. Не могла поверить, что ноги больше не будут страдать от незаживающих мозолей, а руки не будут вонять мерзкими перчатками. В тот день впервые за несколько месяцев я ощутила себя человеком.  Елена любезно предоставила мне несколько легких платьев на выбор, чтобы ходить по дому, а также одно плотное платье и юбку с белоснежной блузой на выход. Я была ей очень благодарна. Она с матушкой были очень милы со мной и любезны. А я, в свою очередь, ощущала теплоту, исходящую от них.  Надо сказать, что именно благодаря семье Мюллера я изменила свое предвзятое отношение к русской аристократии. Ведь с малых лет нам твердили какие дворяне были тщеславные, жестокие, корыстные, высокомерные… Как жестоко обращались с крепостными и едва ли не ставили их вровень со скотом. Быть может, подобные люди и были, вот только тогда я на своем опыте убедилась, что не все они были такими безжалостными и лживыми… Когда влажные волосы окончательно высохли, я решилась прогуляться по поместью. Его стены действительно обладали ореолом величия, некой таинственности… и грустного одиночества. Интересно было заглянуть в каждый уголок жилой части дома, рассмотреть портреты неизвестных людей, бесконечно разглядывать сложную лепнину на высоких потолках, восхищаться позолоченными часами на камине, изучить небольшую библиотеку в гостиной… В один миг меня отвлекла плавная мелодия, раздающаяся с дальнего конца коридора. Я вдруг вспомнила, что вышла из комнаты с одним лишь намерением — встретиться с Мюллером. Поэтому тут же последовала за спокойной мелодией, которая с каждым шагом раздавалась все громче. Приближаясь к полуоткрытой двери, откуда раздавалась музыка, я вспомнила, что за ней находился кабинет Мюллера. Вспомнила, как после свадьбы Амалии и Кристофа мы беседовали там до раннего утра.  Плавная мелодия патефона раздавалась довольно громко. Но недостаточно, чтобы ее слышали остальные члены семьи в опочивальнях в другом конце коридора. Я осторожно отворила дверь с замиранием сердца. Отчего-то меня волновала наша встреча. Всего несколько часов назад мы расстались не самым удачным образом из-за распирающих меня чувств. Но после времени, проведенного в одиночестве, и расслабления от принятия ванны, я остыла и осознала, что поступила неблагодарно и некрасиво.  Первое на что я обратила внимание — свернувшийся в клубок пушистый серый комочек. Оскар сладко спал в руках офицера, несмотря на работающий громкий патефон. Алекс медленно поглаживал пушистого друга, устремив безучастный взгляд в окно, за которым беспробудно лил дождь. Он сидел в кресле за рабочим столом, развернувшись к двери полу боком, поэтому мое появление осталось незамеченным. Это дало мне шанс тщательней рассмотреть обстановку кабинета.  Мюллер сидел расслабленно, откинувшись на спинку кожаного кресла. Вместо привычной военной формы на нем сидела белоснежная рубашка с расстегнутым воротом, поверх которой был одет совершенно обыкновенный однотонный темно-синий свитер, невероятно подчеркивающий его глаза. На столе у него вместо привычных рабочих бумаг стояла недопитая бутылка с неизвестным светло-коричневым содержимым и пустой прозрачный стакан. Офицер не выглядел опьяненным, скорее менее напряженным и более расслабленным.  Пару минут я молча и с неким наслаждением наблюдала за ним со стороны. А после решилась подойти к комоду, на котором располагался работающий патефон, и приподняла иглу. В воздухе воцарилась мгновенная тишина, прерываемая лишь барабанящим за окном дождем. Оскар лениво распахнул зеленые глазки, сладко потянулся и жалобно мяукнул, после чего спрыгнул с рук мужчины и направился в мою сторону. Алекс тут же повернул голову в мою сторону, взгляд его всего на миг недовольно сощурился, а после смягчился. Я ощутила, как Оскар начал ласково тереться об мои ноги и, не выдержав, взяла серого пушистика на руки. Мюллер в это время налил в стакан небольшую порцию коньяка и, не сводя с меня хмурого взгляда, выпил содержимое. Он смотрел на меня долго. Взгляд его странным образом заставлял сердце биться неприлично быстро и волноваться на пустом месте, но я сделала вид, что была увлечена почесыванием котика.  Алекс глядел ровным немигающим взглядом, словно смотрел куда-то сквозь меня, копаясь в мыслях. Но спустя пару минут неловкого молчания произнес негромким усталым голосом: — Зачем пришла? Поначалу я опешила. Его цепкий взгляд кольнул иглой, а интонация показалась в какой-то степени холодной и даже грубоватой.  — Мне уйти? — невзначай спросила я, показательно развернувшись к дверям.  — Останься, — произнёс он почти сразу с низкой хрипотцой. Лицо его не изменилось, но в голосе промелькнула едва уловимая тоска. — Ты пропустила ужин.  Я развернулась к нему и уже хотела было сказать, что мне не привыкать оставаться без ужина. Но вместо этого ответила: — Аппетита нет.  Мюллер понимающе кивнул, вновь налил небольшую порцию крепкого алкоголя. И, прежде чем выпить, принялся неспеша взбалтывать содержимое прозрачного стакана. Я в это время ласково почесывала кошачью мордочку, ощутив его расслабленное мурлыканье. — Оскар так соскучился, что после моего приезда не отходит ни на шаг, — поделился Мюллер, расслабленно откинувшись на спинку кресла. — Порою мы не видим его несколько дней подряд. Он постоянно бродит по дому, а иногда прячется от моих надоедливых племянников, которые каждый раз хотят затискать его до смерти.  Я мельком улыбнулась, разглядев кошачьи зеленые глазки. Затем подняла взгляд на Алекса и озвучила то, зачем, собственно, искала его: — Я совсем забыла поблагодарить тебя за… за все. И прости меня, что накричала тогда в беседке. Твоя сестра обо всем рассказала.  Его лицо озарила расслабленная и такая искренняя улыбка, что я не могла не ответить ему тем же.  — Радость на твоём лице — достаточная благодарность, — произнес он хрипловатым голосом, и его прямые брови подскочили вверх.  Я кивнула в сторону недопитой бутылки и присела на край стула напротив него.  — Налей мне тоже.  Алекс вскинул удивленный взгляд и вопросительно выгнул бровь.  — Уверена?   — Хочу отвлечься от всего, что происходит, — призналась я, выпустив Оскара из рук. — У тебя с патефоном и коньяком это хорошо получается.   — Как говорят в России — дурной пример заразителен.  Мюллер усмехнулся в привычной ему манере и потянулся в стеклянный шкаф за вторым стаканом. Когда он принялся наливать мне алкоголь, я украдкой взглянула на него и решилась спросить. — А как же твоя безотлагательная работа?  — Я нахожусь в законном отпуске после приезда с захваченных территорий, — невозмутимо ответил Алекс, пододвинув мне стакан с алкоголем. — К тому же, я теперь штандартенфюрер. А это значит, что отныне у меня появилось больше подчиненных, которые могут временно выполнять некоторые из моих обязанностей, и соответственно появилось чуть больше свободного времени. Но руководство по-прежнему может вызволить меня в любой момент.  Наши стаканы метнулись вверх и забренчали без тоста. Я залпом осушила содержимое. Светло-коричневая жидкость мгновенно обожгла горло, а взамен оставила необычный дубовый привкус. На мгновение я поморщилась и слегка прокашлялась. А после встретилась с любопытным взглядом офицера, который все это время наблюдал за моим лицом с забавной ухмылкой.  — Так ты расскажешь, за что получил тот железный крест? Или это государственная тайна? — я усмехнулась, откинувшись на спинку стула.  Он провел рукой по лицу и улыбнулся той хитровато-подтрунивающей ухмылкой. А после по-командирски облокотился об стол, став таким образом еще ближе ко мне.  — Надеешься, коньяк разговорит меня?  — Вообще-то… да, — не скрывая, ответила я, беззаботно пожав плечами.  Мюллер, не торопясь говорить, неспеша достал золотой портсигар из штанов вместе с зажигалкой. Через пару секунд принялся раскуривать подожженную сигарету с нескрываемым удовольствием, не сводя с меня уверенного пристального взгляда. Под таким его убийственным взглядом я ощущала себя нагой.  — Тебе так хочется услышать, что я творил ужасные вещи, чтобы вновь обвинить меня во всех преступлениях нацистов? — Нет, но… ты не можешь отрицать, что, будучи немецким офицером, ты причастен к их преступлениям, — твердо заявила я.   — Я и не отрицаю, Катарина. И вполне осознаю, что нацисты чересчур жестоки в своих убеждениях и действиях. В отличие от большинства, — тут же последовал незамедлительный ответ. Мужчина сделал паузу и с особой медлительностью выдохнул серый табачный дым, стряхнув сигарету в стеклянную пепельницу. — Хорошо… если ты готова, я расскажу. Через пару дней после твоего побега, генерал Нойманн сообщил мне, что я вынужден уехать в оккупированный Париж. Думаю, этому во многом поспособствовал Кристоф. Там я пробыл недолго. За неделю успел выполнить поставленную задачу и сразу же отправился в Прагу. Там пару месяцев осуществлял контроль за солдатами и офицерами, выписывал штрафы, проверял документацию. Но самое интересное началось в Варшаве. Я пробыл в Польше около семи месяцев в качестве следователя. Наказывал местное население за членовредительство, саботаж, занимался расследованием дел, лично руководил расстрелами, присутствовал на повешении. Я творил ужасные вещи... И крест мне дали только лишь за то, что под моим руководством уменьшились случаи грабежей, убийств немецких офицеров и… напрочь исчезли партизаны. Тебе все еще интересно? Ты правда хочешь это слышать? Я нервно сглотнула слюну, на мгновение растерянно опустив взгляд. От его рассказа по коже прошелся холодок, в горле застрял неприятный ком. В тот момент не знала, что и ответить на его слова, поэтому продолжила судорожно молчать.  — Но если ты думаешь, что убить человека — это легко и просто, то ошибаешься, — Алекс продолжил, предварительно сделав несколько глубоких затяжек. — Я солдат, а не палач, Катерина. Поэтому могу с уверенностью сказать, что понесли наказание только виновные, и в каждом определенном случае я запросто могу доказать их вину. Да, я не расстреливал их напрямую, но от меня зависели судьбы тех людей, — он горько усмехнулся каким-то своим мыслям, отвел взгляд в сторону, а затем нервно провел рукой по волосам, слегка взъерошив русые концы. — Понимаю, звучит как глупое оправдание… но это жизнь, и я не хочу тебе лгать.  — Среди них… среди убитых были женщины и дети? — мрачно спросила я, не в силах взглянуть ему в глаза.  — К счастью, дети не попадали под следствие. А вот женщины… Я руководил казнью двух девушек, которые соблазняли солдат и офицеров Вермахта, а после жестоко убивали их, — признался Мюллер, стряхнув сигарету в пепельницу. — Они состояли в местном подполье, и было им не больше тридцати. У одной из них остался двухгодовалый сын.  — Какой ужас… Господи, зачем ты все это… зачем рассказываешь в таких подробностях? — промямлила я, опустив лицо в ладони.  Алекс молча разлил небольшую порцию коньяка по стаканам, и протянул один из них мне. Я схватила его дрожащей рукой и мигом осушила содержимое, даже не поморщившись. — Ты сама просила рассказать об этом. Не стоило было спрашивать, если не готова к правде, — сухо процедил офицер, пристально разглядывая мое лицо. — И к тому же, не хочу, чтобы ты питала какие-то иллюзии на мой счет. Говорю все как есть, без прикрас. Я хочу, чтобы ты, наконец, уяснила одну простую вещь. Не все немцы поголовно безжалостные нацисты. Точно также, как и не все нацисты — немцы. Я видел с какой жестокостью эстонские и латышские полицаи расправлялись с соотечественниками. Видел, как поляки-предатели сдавали своих же соседей, грабили и убивали их, в угоду новой власти. Я собственными глазами видел, как немецкие генералы беспощадно и безжалостно расстреливали евреев, цыган и просто тех, кто неправильным образом посмотрел в их сторону. Но я также видел, как простые рядовые и даже офицеры заступались за невинных граждан. Я собственноручно вытаскивал из петли нескольких невинно-осужденных. А один раз даже отказался выполнять каприз генерала и стрелять в еврейских детей. Он назвал меня тогда предателем, мягкотелым и… как же еще… А, ну конечно, офицером, который позорит немецкие погоны, — Мюллер горько усмехнулся. — Понимаешь, для таких людей добродетель, честь и сострадание — синонимы предательства и проявления слабости. Люди, которые ослеплены идеологией… сошли с ума. Война раскрывает самые грязные пороки человека. Особенно это заметно в критической ситуации. Есть большая разница просто застрелить человека с первого раза или же всадить в него несколько пуль, с удовольствием наблюдать как он захлебывается собственной кровью, а после хладнокровно добить его штыками. Так делают настоящие садисты, которые возбуждаются при одном только виде крови. И таких на войне много, Катарина. В мирное время, в большинстве случаев, они никак не проявляли свои наклонности. Но, побывав на войне, и в особенности получив офицерский чин и хоть какую-то власть, им сносит крышу. Они не щадят ни врагов, ни своих. Такими управляет только жажда крови… — Кристоф… Ты про него говоришь? — тоненьким голоском пропищала я, запнувшись на ровном месте от волнения. — Он чудовище! Настоящий безжалостный фашист… Ему неведомы сочувствие и сострадание! — И он в том числе… И кстати, чтобы ты знала… немцы обижаются, когда их называют фашистами. Они с гордостью говорят: не смейте путать нас с какими-то итальяшками. На его лице промелькнула тень грустной улыбки, а я тяжело выдохнула и нервно провела рукой по лицу.  — Спасибо… что поделился. Чтобы рассказать такую чудовищную правду — нужна смелость. Война она ведь… она не разбирает кто хороший, а кто плохой. Она всех стрижет под одну гребенку.    Алекс задумчиво кивнул, и некоторое время гипнотизировал стол опустошенным взглядом. Он сглотнул слюну, на мгновение прикрыл веки и тихо произнес: — Мне трудно об этом говорить, но Амалия мне частенько снится после того, как я узнал, что она… погибла. В каждом сне я пытаюсь сорвать их свадьбу, чтобы спасти ее, но каждый раз не успеваю.   — Ты винишь себя в ее гибели? — осторожно спросила я.  — Я солгал тогда фрау Шульц, что Кристоф достойный жених для Амалии, — признался Мюллер, заглянув мне в глаза. — Уже тогда знал, что Нойманн не самый благородный и надежный человек, но совсем не думал, что он способен на такую жестокость. Вероятно, понадеялся, что он все же полюбит Амалию и сможет защитить ее семью в случае чего… Совесть будет меня грызть похоже… похоже всю жизнь.  — А как же Макс Вальтер? Ты знал, что он… — спросила я, молниеносно вспомнив про него.  — Советский разведчик? — перебил Мюллер со спокойной улыбкой. — Догадывался.  — Но как же… Почему же ты не сдал его? — удивилась я, изумленно похлопав ресницами.  — Он был отличным солдатом, ни разу не нарушал устав, выполнял любой приказ или же мои личные просьбы, да и в целом мы хорошо общались и вне службы. Но слишком он был осведомлен для рядового молодого паренька. Слишком осторожен, хитер и умен. Как только я познакомился с ним, сразу промелькнула мысль, что он пригодился бы нашей разведке… Но, как оказалось, Кристоф уже давно точил на него зуб.  Я ничего не ответила. Некоторое время мы просидели в молчании. В помещении раздавались только звуки дождя, барабанящего по окнам, и успокаивающее тиканье напольных часов в углу кабинета. Мюллер наблюдал за мной украдкой с расслабленной улыбкой на устах, но в какой-то момент я решилась нарушить ту невыносимую тишину.  — До сих пор не могу поверить, что Кристоф не убил меня тогда. Я могла погибнуть еще на самом его «задании»… — сообщила я, зарываясь руками в волосы. — Но когда он достал пистолет, я уже прощалась с жизнью… Взгляд Алекса потяжелел, как только речь зашла обо мне.  — Возможно этот ублюдок понадеялся, что ты ему еще пригодишься, — предположил он, разлив очередную порцию коньяка. — Не мог он просто пожалеть тебя. Ему это чувство незнакомо. Тем более, ты связана со мной… — Он думал, что мы были вместе, но я все… я все отрицала, — призналась я, смущенно опустив взгляд на стол.  На мгновение его лицо озарила обаятельная и такая расслабленная улыбка, которую видела я впервые. Он откинулся на спинку коричневого кожаного кресла и спросил то, от чего сердце мое тотчас же забилось неприлично быстро: — А ты бы хотела?  Я неловко подняла глаза и быстро-быстро заморгала.  — Хотела чего?.. Он ответил быстро с непоколебимой решительностью.  — Чтобы мы были вместе.  — Я… я еще не думала об этом, — солгала я, поспешно отведя взгляд на Оскара, который в это время мирно лежал на комоде рядом с патефоном.  Да, да, тысячу раз да! Конечно, я думала об этом!  Мюллер вяло улыбнулся в ответ и некоторое время разглядывал мое лицо, отчего я испытала укол смущения.  — Ты не подумай, — спустя целую вечность ровным тоном продолжил он. — Я спас тебя вовсе не потому, что ожидаю что-то взамен. Ты мне дорога, Катарина. И полноценно я осознал это, побывав на войне. Побывав в дали от тебя. Поэтому сделаю все, чтобы ты была в безопасности. Ты мне нужна… — Не говори так, пожалуйста… не нужно, — выпалила я, смущенно спрятав лицо в ладони.  — Я тебе противен? — спросил он то ли обеспокоенно, то ли недоуменно. Офицер подался вперед и облокотился руками об стол.  — Я сама себе противна…  Я не соврала. В тот момент я ненавидела себя за все: за то, что лгала ему, лгала самой себе, а также за то, что вообще посмела влюбиться в немецкого офицера. Я облокотилась об стол и подперла щеку с тоскливым видом. Мюллер тяжело выдохнул, а после молча встал из-за стола, зажег новую сигарету и подошел к окну с мрачным видом. Некоторое время он угрюмо курил, наблюдая, как капли дождя скатывались по окну. Через несколько минут в кабинете раздался его тихий хрипловатый голос.  — Я пол жизни ношу погоны, выполняю и поручаю приказы. В любовных делах смыслю мало… Но когда увидел тебя… Увидел твой строгий взгляд и нелепые попытки отказывать мне в элементарных правилах приличия, только чтобы показать свое презрение… — мужчина сделал паузу и медленно выдохнул табачный дым в приоткрытое окно. — Я не знаю, что со мной тогда произошло. Я начал думать о тебе постоянно, и с каждой встречей мысли о тебе переставали быть исключением. В твоих глазах я увидел смешение страха и какой-то… лютой ненависти. Помню, как удивился тогда. Подумал, как можно быть настолько глупой и смелой одновременно… чтобы вот так смотреть на немецкого офицера, не боясь последствий.  — Зачем же ты тогда волком на меня смотрел? — удивилась я. Мой тихий голос все еще дрожал от робости. — Зачем вел себя так, будто я тебе противна?  — Потому что продолжал отчаянно сопротивляться тому чувству, думал, что в скорости все забудется. Помнишь, я как-то говорил… трудно изображать любовь при полном ее отсутствии? Я ошибался, Катерина. Еще сложнее показывать полное безразличие при наличии той самой любви… — признался он надтреснутым голосом. — Твой взгляд говорил сам за себя. Я видел, как был неприятен тебе… как ты боялась меня и даже, возможно, ненавидела. Да и в целом, с какой стати тебе должен был быть приятен немецкий офицер… — Алекс коротко усмехнулся, сделал глубокую затяжку и продолжил. — Но после свадьбы Кристофа и Амалии, после той нашей беседы… Я понял, что мы сблизились тогда, да и взгляд твой изменился. После той ночи я посмел надеяться на взаимность. Но потом ты позволяла сблизиться с тобой, а через какое-то время отталкивала и обвиняла меня во всех преступлениях нацистов. Твоё поведение вводило в ступор, Катарина, и не поддавалось никакой логике. Поэтому… поэтому я не знал, что делать. Привычка к объективности мешала мыслить в амурных делах… Я едва не задохнулась от облегчения, досады и нахлынувшей тоски… Наша борьба с самими собой увенчалась победой, ведь наши чувства были взаимны. Но, с другой стороны, та же борьба увенчалась тотальным поражением.  — Но ты же… ты же сам так делал! — возмущенно воскликнула я, подорвавшись со стула. — Сам сближался со мной, а потом избегал несколько месяцев! Я думала… думала, что ты играешь со мной в какие-то игры… как Кристоф! Думала, что забавы ради ведешь со мной беседы, без конца поучаешь меня… Ты раздражал меня поначалу, постоянно отказывал в помощи спасти сестру! Да, я ненавидела тебя еще и потому, что видела в тебе только жестокого, грубого и самоуверенного солдафона! Каждый раз я видела твои руны на петлицах и… — Мои чувства по отношению к тебе совершенно искренни. И с твоей стороны жестоко обвинять меня в обратном, — твердо ответил Мюллер, развернувшись ко мне.  — Жестоко? — удивилась я, направив на него хмурый взгляд. — Я пролила из-за твоего народа столько слез… И после всего, через что я прошла ты хочешь, чтобы я с тобой… Кровь вскипела в жилах то ли из-за алкоголя, то ли из-за накопившихся чувств, что я так тщательно прятала все те годы.  — Катарина, я не в силах отвечать за свой народ и государство! — в отчаянии воскликнул он, впервые повысив голос. — Я отвечаю лишь за себя, за свои слова и поступки.  — Вы мой народ убиваете! А твое бездействие лишь помогает процветать тому ужасу! Как я могу быть рядом с тобой, когда буквально все… твоя форма, имя и происхождение напоминают мне об ужасах войны… и близких, которых убили такие же, как и ты! Слезы градом покатились по щекам, губы дрожали. Я была не в силах контролировать чувства, так неожиданно нахлынувшие после его слов. В глазах Алекса засверкали опасные гневные искорки и, судя по всему, не я одна была не в силах совладать с чувствами и алкоголем, кипящем в крови.  — Ты настоящая жертва советской пропаганды! Думаешь, коммунисты будут ждать тебя с распростертыми объятиями, когда узнают, где и с кем ты была все годы войны?! —  его голос твердый и уверенный был беспощаден и наводил страх. — Неужели так хочется попасть в лагерь по возвращению? Ты невероятно наивна, раз так рассуждаешь!.. Когда русские придут, разбираться не будут. Представляешь, что они с тобой сделают? В особенности, если ты будешь рядом со мной и в более-менее приличном одеянии. — Они не такие жестокие! Они примут меня, как родную! — воскликнула я обиженно, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Никто не спрашивал мое мнение хотела ли я ехать сюда! Всех нас угнали насильно… Между нами оставалось расстояние в несколько шагов. Мюллер крепко поджал губы, силясь остановить поток слов, вертящихся на языке, и угомонить разбушевавшиеся чувства. Я тяжело дышала и шмыгала носом словно обиженный ребенок. Каждый из нас осознавал — спорить было бесполезно. Мы твердо оставались при своем мнении и менять его были решительно несогласны.  Алекс сдался первым.  — С другими женщинами было проще, — неожиданно произнес он хмурым безучастным голосом, а после подошел к столу и залпом осушил небольшую порцию коньяка.  — Это потому, что я такая упрямая и своенравная? — предположила я, сложив руки на груди.  — Это потому что я их не любил.