Катарина

Я тут же подорвалась с парадного крыльца к подъезжающей машине. Анька едва успела ступить ногами на землю, как я тотчас же обрушилась на нее с крепкими объятиями. Сестра также охотно принялась меня обнимать, пища от радости.  Счастью моему в тот день не было предела. Я могла без преувеличения назвать его лучшим днем впервые за несколько лет! Слезы радости вмиг заполонили глаза так, что приходилось смахивать их с глаз, чтобы разглядеть сестру.  — Господи, Катька… Ты ли это? — растерянно пролепетала Анька, смахнув первые слезинки радости. — Счастье-то какое! Как ты позврослела… Мы отстранились спустя целую вечность. Все никак не могли поверить, что увиделись спустя три года разлуки. А после принялись с интересом разглядывать друг друга, отойдя на пару шагов назад.  Сестра сильно исхудала. До войны она слыла крепким телосложением и отменным здоровьем. Впрочем, и выше она меня была на пол головы. Но тогда ее чрезмерно непривычная худоба бросилась в глаза как раз-таки благодаря более высокому росту.  — Кристоф в срочном порядке уехал в Берлин, — сообщил Мюллер с легкой улыбкой на лице. — Так что твоей сестре повезло… я вовремя приехал.  — Да, он так торопился, что перевернул вверх ногами весь дом. И дверь позабыл закрыть. Обо мне даже и не вспомнил, — призналась сестра, обняв меня еще раз.  Может, это было и к лучшему. Почему-то в тот момент я была уверена, что Мюллер убил бы Нойманна голыми руками, как только увидел его… Я глянула на Алекса. На его лице играла все та же подтрунивающая улыбка в сочетании с влюбленным взглядом. Я видела, как он искренне был рад за меня… Как он был счастлив наблюдать за мной, быть свидетелем моей долгожданной радости. Я улыбнулась ему в ответ с благодарностью, которую в тот момент была выговорить не в силах.  — Пойдемте же скорее в дом! — с улыбкой воскликнула Мария Александровна с крыльца. — Обед уже подан! На протяжении всего дня мы с Анькой не могли налюбоваться друг дружкой и решительно отказывались расставаться даже на миг. Конца и края не было нашим разговорам. Казалось, от нас было устали все домочадцы. Анюта познакомилась со всеми членами семьи Мюллера, но в особенности ей приглянулись Лизетта и малыш Леон. Сестра призналась, что настолько соскучилась по деткам, что была готова часами сюсюкаться с ними. Впрочем, так она и сделала. Мы вместе с ней весь первый день гуляли с ребятами, играли в забавные игры и параллельно вели беседы.  Я рассказала все: про письмо тетки нашей, про гибель Васьки под Ленинградом, куда попала после распределительного центра, выложила все про трагическую судьбу семьи Шульц. А также рассказала про Амалию, которая недолгое время была ее хозяйкой.  Удивительно, но сестра рассказала мне будто про совершенно другую Амалию Нойманн, не про ту, с которой я познакомилась в «Розенхоф». Она показалась ей холодной и равнодушной хозяйкой, которой было все равно на судьбу их дома. Просыпалась она после полудня и весь день проводила с фужером в руках, а в перерывах между сном и распитием вина, курила вонючий табак. По ночам из ее спальни раздавался тихий беспомощный плач.  Рассказала сестра и то, от чего я была в ужасе, хоть и догадывалась об этом — Кристоф жестоко избивал жену за малейшие проступки и любой намек на неподчинение. Лицо девушки всегда оставалось нетронутым, так как при выходе из дома с гематомами и ссадинами она могла тотчас же скомпрометировать мужа. А вот другим частям ее тела так не везло, поэтому она всегда носила исключительно закрытую одежду. Поколачивал он ее время от времени и просто потому, что та подолгу не могла забеременеть. Угрожал, что расправится с ее семьей, если та через месяц не порадует его долгожданной вестью. Долгое время Аня думала, что Амалия попросту была слаба женским здоровьем. Но как-то раз стала свидетелем, как хозяйка приглашала домой женщину, вероятно, медицинского работника. Та каждый месяц выписывала и приносила ей различного рода порошки и таблетки. Она судорожно принимала их каждый раз перед тем, как пойти в спальню к мужу и сразу же после того, как в слезах выбегала оттуда.  Поначалу я удивилась, что Амалия осознанно не хотела рожать от Нойманна. А потом крепко задумалась, поставив себя на ее место, и поняла, что поступила бы точно также. Кто захочет иметь общих детей с таким чудовищем? Самое сложное, говорила сестра, было угождать хозяину. Кристоф разговаривал с ней исключительно приказами, предъявлял огромные требования к чистоте и уходу дома, предпочитал на обед есть только определенные супы из множества других, завтракал исключительно кашами, а на ужин любил есть только овощи с мясом. За неповиновение, или же если Анюта попросту не успевала сделать все в срок, он и ее мог ударить. Но насилие это ограничивалось лишь пощечинами, хватанием за волосы и грубыми толчками. Можно сказать, по сравнению с участью Амалии, ей повезло куда больше… Узнав, что я провела в прачечной целый год, Анька знатно удивилась. А после принялась расспрашивать меня про судьбу тех, кого знала лично. Она расстроилась, когда я поведала ей информацию о том, сколько людей погибли за тот год, что я там провела. Сестра успела крепко сдружиться с ними, ведь проработала там без малого два года.  Проболтали мы едва ли не всю ночь. Я настояла, чтобы с Анькой мы спали в одной постели. Тем более, что в той спальне, которую мне выделили, кровать была необъятных размеров.  Наутро я проснулась с заложенным носом, но не придала тому большого значения, ведь хронический насморк сопровождал меня на протяжении всего пребывания в прачечной. Но когда к нему прибавился громкий мокрый кашель с нарастающей болью в груди, я насторожилась. Но все же, когда Анечка еще сладко спала, привела себя в порядок и незаметно прошмыгнула в коридор.  Дверь в кабинет Мюллера была по обыкновению приоткрыта, а это означало только одно — он находился внутри. Я испытала облегчение. Он никуда не уехал, а значит я успевала увидеть его хотя бы украдкой.  Алекс стоял возле стола, перебирая папку с документами. На нем небрежно сидел расстегнутый серый китель, а волосы, по обыкновению, были уже причесаны и уложены, но офицерская фуражка все еще лежала на столе. Рядом с ней же я обнаружила нашу совместную фотокарточку со свадьбы Кристофа и Амалии в черной рамке, и на губах моих невольно расцвела мягкая улыбка.  — Доброе утро, — произнесла я, прочистив горло, но вместо этого получился лишь сдавленный кашель.  — Доброе утро, — ответил Мюллер, обернувшись. Но как только увидел мое лицо, тут же недоуменно нахмурился. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Я… да, вроде как… — промямлила я невпопад.  — Ты побледнела, — обеспокоенно сообщил мужчина. А после того, как я пару раз кашлянула, тут же подошел ко мне и приложил ладонь ко лбу. — Катарина, у тебя температура. Я вызову нашего семейного доктора. Он осмотрит тебя в скором времени. Я вынужден уехать до вечера. Попрошу Лену присмотреть за тобой.  — Не нужно! Я просто… наверное простудилась вчера, — сказала я, но как-то неубедительно пожала плечами и улыбнулась. — Мы с Анькой вчера весь день гуляли, еще и на ночь окно оставили открытым… — Катерина, это не шутки. После прачечной твое здоровье подорвалось. Тебе нужно хорошо питаться и набираться сил. А ты ешь через раз и пальто не всегда надеваешь. Сейчас хоть и начало марта, но в Баварии в это время погода бывает обманчива. Прошу тебя, не пренебрегай своим здоровьем.  Я слабо улыбнулась, глядя в его обеспокоенные синие глаза. Он смотрел на меня долгое время пристально, и я решила перевести тему.  — Прости, что вчера так и не удалось поговорить… Я хотела поблагодарить тебя. Ты просто… ты сделал невозможное. До сих пор не могу поверить, что с Анькой все в порядке… — Не хотел отвлекать тебя от общения с сестрой, — мягко произнес Алекс и медленно погладил меня по волосам. — Ты была так счастлива… Когда ты улыбаешься и смеешься, я счастлив вдвойне. А доктора я все же приглашу, — упрямо отозвался Мюллер, и я молча согласилась с ним.  А затем крепко обняла его, примкнув голову к плечу, и погоны тут же щекотнули щеку. Его руки обняли меня в ответ и поочередно погладили сначала распущенные волосы, а после спину и талию. Мы простояли так некоторое время, пока за спиной не раздался голос, от которого сердце мое тотчас же подскочило от волнения.  — Катька?!  Я оглянулась и в проходе кабинета Мюллера обнаружила Аньку. Ее перепуганное лицо, перекошенное от отвращения и удивления, крепко и надолго врезалось в память.  — Аня! Погоди! — воскликнула я ей вслед.  — Тебе стоило рассказать ей, прежде чем… — тихо произнес Алекс. — Я хотела заняться этим сегодня… — растерянно ответила я, поспешив за сестрой.  Аня показательно захлопнула дверь в нашу спальню. Я кинулась ей вслед, закашляв вновь, но в тот момент впервые ощутила боль в груди и мгновенную отдышку, так невовремя одолевшую меня.  — Как ты могла, Катька?! — прогремел ее недовольный укоризненный голос. — Это тот самый офицер, что с вокзала нас встречал?! Да? Я сразу узнала его! Сразу! — она обессиленно всплеснула руками, стоя посреди спальни. — Я ведь думала, он хозяин твой… что купил тебя точно так же, как и Кристоф меня тогда… Думала, что и меня он вчера выкупил, чтобы прислуживала ему… а тут вон оно как все оказывается!  — Мюллер помог стать мне свободным человеком. Он освободил меня от рабства! У нас с тобой теперь новые документы, немцы больше не посмеют нас и пальцем тронуть! — отчаянно воскликнула я, ощутив, как слезы подкрадывались по пятам.  Было жутко неприятно слышать укоры от родной сестры. В тот момент мне отчаянно хотелось поддержки от единственного родного человека, с которым мы не виделись целых три года. А на деле все оказалось в точности до наоборот… — Ох, и вскружил он тебе голову, девке молодой… А ты и рада! Уши развесила! — пробурчала Анька, уперев руки в боки. — Небось замуж за него собралась выскочить? — Как ты можешь так говорить? Он ведь жизнь тебе спас! — обиженно промычала я.  — Сегодня спас, а завтра заставит прислуживать под страхом смерти… Ты будто не знаешь фрицев этих! Думаешь, если он по-русски балакает, то наш? Он носит немецкие погоны, Катька, очнись! Он враг нам и точка! — Нет! Не все немцы нацисты! —  продолжала настаивать я, чувствуя, как теряю землю из-под ног. Аньке всегда удавалось подавлять меня своим мнением только лишь потому, что она старше. И во время того нашего спора я ощущала себя иголкой в стоге сена. — Как же фрау Шульц? Она заботилась обо мне! А Амалия… она ведь хорошо к тебе относилась… — Ну, как хорошо… скорее делала вид, что меня не существует, — сестра отстраненно махнула рукой, нахмурив брови. — Дура ты, Катька! Ты что не понимаешь? Он специально тебя охмурил! Чтобы, когда наши придут, сказать, что он весь такой благородный тебя спас… и меня заодно. И вообще вы любите друг друга и жить друг без друга не можете… Таков его план? — Нет! Нет! Прекрати! — в отчаянии воскликнула я сквозь слезы. Сердце болезненно кольнуло в груди от ее горьких слов. — Я думала… думала, ты поймешь меня… Поймешь и поддержишь! А ты… ты… — Думаешь, мамка бы одобрила? — спросила Аня, взглянув на меня с неким подозрением. Голубые глаза сосредоточенно насторожились. — Да для нее бы тебя уже не существовало как дочери! Я едва ли не задохнулась от возмущения, когда она упомянула мать. Поэтому ответила не сразу, выдержав недолгую паузу. А после нервно сглотнула и обиженно шмыгнула носом.  — Она всю жизнь меня осуждала, а тебя лишь восхваляла и подбадривала! Я любила ее, как любое дитя мать свою любит… но и слез из-за нее пролила немало! Обида, злость, отсутствие поддержки, непонимание и неприятие происходящего вырвались с уст и превратились в те страшные слова. Глаза Аньки от удивления округлились, но всего лишь на миг. Затем она громко и часто-часто задышала, ноздри расширились, а грудная клетка начала нервозно вздыматься.   — Ну и дура ты! Я думала ты повзрослела, а ты осталась все той же обиженной девочкой. Как? Ну как тебя угораздило полюбить фашиста?! Ты представляешь какой это позор для нашей семьи?! Ах, постой… — сестра театрально задумалась, а после продолжила. — У нас же с тобой и семьи-то не осталось! А все из-за кого? Из-за фашистов этих проклятых! Или ты позабыла кто мамку нашу убил? Забыла из-за кого Ванька наш сейчас под Ленинградом лежит?! — Не забыла я! Не забыла! Как же можно забыть такое! — обиженно прокричала я в слезах. От слабости, внезапно накатившей, я обессиленно рухнула на кровать. — Да только нельзя по одному человеку судить обо всем народе! И среди наших предателей много! Ты вспомни, сколько мужиков в полицаи ушли, как только деревню нашу оккупировали! Позабыла уже? Позабыла, как мы всех их чуть ли не с пеленок знали… на свадьбах их гуляли? И что теперь, мы в каждом русском, украинце и белорусе должны предателя видеть?!  Как только я высказалась, меня тут же одолел приступ мокрого кашля. Но Анька и вовсе не обратила на это внимания, и упорно продолжила настаивать на своем.  — Дура! Не сравнивай, то другое совсем! Не полицаи на нас напали в сорок первом, а немцы! Повзрослей уже, наконец, Катька! Не друзья они нам… Ты пойми, я же добра тебе желаю. Хочу уберечь тебя от горя. Хочу, чтобы мы с тобой прежней жизнью зажили, на родину вернулись целехонькие… — сестра замолчала, нервно запустив руку в светло-русые волосы, собранные в тугую косу. А затем подошла к окну и мрачно добавила. — Бежать нам с тобой отсюда надо. Бежать, пока война не кончилась… — Бежать?! — изумленно воскликнула я, поборов кашель. — Но куда? И почему не после окончания войны? Анька тут же подорвалась с места и кинулась к кровати. Ее глаза быстро-быстро бегали по моему бледному растерянному лицу, а ладони решительно накрыли мои.  — Катька, ну соображай хоть немного! Если вернемся на родину уже после окончания войны — нас во враги народа запишут, по лагерям затаскают и до конца жизни покоя не дадут. Не думаю, что ты хочешь в лагерях сгнить. Нам обоим с тобой той проклятой прачечной хватило. А вернемся домой еще до окончания, сможем притвориться обычными местными жителями, которые всю войну в оккупации просидели… Я у полковника того взяла кое-что, когда он в спешке уехал… Шкатулку с драгоценными украшениями его жены, да большой кулек с ее шелковыми платками… На дорогу должно хватить, будем обменивать на еду, ночлег, билеты, да на попутки.   — Ты что… ты украла у Амалии?! — обескураженно спросила я, пытаясь вскочить на ноги, но сестра с силой заставила сесть обратно. — Анька, так же нельзя! — Катюша, я о нас же забочусь, — спокойно заверила она. — Понятное дело, что в обычной жизни я бы не опустилась до воровства… Но сама подумай, кому они в пустой квартире теперь пригодятся? А нам могут жизнь спасти в прямом смысле! — в какой-то момент сестра с подозрением сощурила веки. — Или тебе понравилось во дворцах жить, да платья дорогие таскать?! Только не говори, что замуж за немца вздумала идти! Что люди о нас подумают? Катенька, у нас что своих бравых офицеров не осталось? Найдешь ты еще любовь свою! Они все после войны служивые, с орденами, через огонь и воду прошедшие! — Господи… что же… — я громко всхлипнула, запинаясь на каждом слове, не в силах даже завершить предложение. — Как же… — Пойдешь ты со мной али нет, я все равно сбегу, Катька. Только знай, ежели ты не со мной, то не свидимся мы никогда… да и сестры у меня больше не будет, — твердо заявила Анька, грозно нахмурившись точно также, как и я бывало. А спустя мгновение ее лицо переменилось, лоб разгладился от морщин, а в глазах промелькнуло беспокойство. — Ты горишь вся. Тебе нехорошо? Катя… Слышишь меня? Я слышала, как она еще несколько раз произносила мое имя, вот только ответить была уже не в силах. Лицо ее перед глазами расплылось, мир вокруг пошатнулся на мгновение, а потом и вовсе исчез. Последнее, что я ощутила в тот момент — столкновение моего тела с мягким матрасом.