Катарина

Я отвела глаза, не в силах выдержать его пристального взгляда. А после принялась измерять кабинет быстрыми шагами, взволнованно кусая губы, и без конца трогая волосы.  После его признания сердце будто бы сошло с ума, болезненно отдаваясь в висках. Я не знала радоваться мне было или реветь взахлеб. Кинуться ему на шею и осыпать его поцелуями… или же молча выйти из кабинета, хлопнув дверью. Я понимала одно — если не отвечу взаимностью, то причиню ему боль. А делать мне этого совершенно не хотелось. Если я признаюсь ему в чувствах, он будет безгранично счастлив, и я вместе с ним. Но так нельзя… Так быть не должно! Это неправильно и… — Выходи за меня, — неожиданно раздался его решительный голос, разорвав мысли.  Вероятно, ему надоело глядеть на мои метания по кабинету. Я оглянулась и испуганно уставилась на него. Его синие пронзительные глаза смотрели на меня пристально, со стальным спокойствием. — Что? — Выходи за меня… завтра же, — повторил он твердо и непоколебимо. — Я понимаю, это против всех правил приличия… без благословения родителей. Но сейчас иная ситуация. Каждый день на счету. Меня в любой момент могут отправить на фронт. Твои новые документы уже готовы, можем расписаться хоть завтра… — Ты пьян, — изрекла я растерянно.  — Я не привык принимать скоропалительных решений. Уверяю тебя, завтра оно не изменится, — продолжал настаивать Мюллер.  — Но я русская. Я же русская! — повторила я, и мой взволнованный голос сорвался на крик. — Я остарбайтер… никто в этой стране, а ты… ты… — Меня не волнует. Я защищу тебя.  Его лицо оставалось безмятежным, словно он только что посетовал на дождливую погоду, а не позвал меня замуж.  — Станет однажды, — произнесла я шепотом, не в силах поверить его словам. — Ты же понимаешь, нам вдвоем нигде жизни нет. Ни здесь, ни у меня на родине. Все нас будут презирать, осуждать, ненавидеть…тебя лишат погон, а меня… Алекс медленно подошел ко мне и осторожно заправил за ухо прядь волос. А после неторопливо погладил мою щеку с особой нежностью, словно боялся навредить… или опасался, что оттолкну. Его руки каким-то чудесным образом умели успокаивать и почти наверняка исцелять. От его прикосновений я становилась мягкой, легкой и практически невесомой. Впервые за долгое время позволила себе расслабиться, отпустив внутренний сдерживающий страх. — Душа моя… плевать на других. Мыслить трудно, поэтому большинство людей привыкли только лишь судить. Никто никогда не задается вопросом: а как бы они поступили на нашем месте? — произнес он тихо с привычной хрипотой, и на устах его заиграла слабая улыбка. А у меня сердце разорвалось от того, как он впервые назвал меня… — Я не в силах принуждать тебя, но прошу… подумай. У меня есть хорошие знакомые в Швейцарии. Я перевезу туда всю семью, перевезу и тебя с сестрой. Мы поженимся, и я внесу вас в списки эвакуации и все… Слышишь меня? Все у нас будет хорошо… — У тебя все так просто… — прошептала я, прикрыв веки, когда он в очередной раз провел костяшкой указательного пальца по изгибу щеки.  Коленки мои тотчас же задрожали от таких нежных и неторопливых прикосновений.  — А зачем усложнять? — ответил он с полуулыбкой. А после взял мою ладонь и потянул вперед, и спустя мгновение мы оказались возле патефона. — Давай хотя бы сегодня забудем те ужасы, что пережили… и на секунду представим, что войны не было.  Мюллер включил патефон. Его громкая, но плавная мелодия напугала Оскара. Он тут же подорвался с комода с недоуменными зелеными глазками и неуклюже бросился бежать в сторону коридора.  Мы обменялись забавными улыбками, глядя серому котику вслед, а после жесткая и грубая ладонь Алекса, накрыла мою талию. Жар его руки едва ли не обжог мою спину. Сочетание силы и нежности, заключённые в синеве его глаз, заставило сердце трепетно отозваться в груди. Я затаила дыхание на мгновение, но после вовремя сообразила и положила обе руки ему на плечи. Было весьма непривычно не ощущать под ладонями его щекотливые погоны.  Я не понимала отчего согласилась на танец. Но в тот момент и не рассматривала другой вариант. Вероятно, алкоголь так подействовал на сознание, или же и вправду чувства, что я так долго и упорно хранила, в отчаянии вырвались наружу. Мы медленно двигались в такт мелодии, а я смотрела на его хитровато-подтрунивающую улыбку и думала — отчего же все, что находится под запретом и есть самое желанное? — Я много вспоминал наш первый танец, — признался он, наклонившись к моему уху, и я взволнованно закусила губу. — Твое смущенное и раскрасневшееся лицо не покидало меня каждую ночь на протяжении всего года. А знаешь, в одном я благодарен Кристофу… Что он устроил то обязательное нелепое фотографирование гостей. Благодаря ему со мной все это время была наша совместная фотокарточка.  Знал бы он сколько раз я вспоминала наш танец на свадьбе. Сколько ночей провела в прачечной, вспоминая его искреннюю улыбку в тот момент, любопытный взгляд… и тот жадный поцелуй в день побега. Я подавила смущенную улыбку и, чтобы лишить его удовольствия смотреть на мое покрасневшее лицо, положила голову ему на грудь. Вдохнула запах темно-синего свитера, пропахнувшего табаком, и в тот момент впервые услышала его учащенное сердцебиение. Это было чертовски волнительно.  Время тогда остановилось. Дождь прекратил стучать в окна, и вечер потихоньку сменился холодной ночью. Благодаря алкоголю в крови мне наконец удалось расслабиться и забыть все то, что долгое время терзало душу. Его крепкие руки, синева в глазах с нескрываемой нежностью и заботой, его долгожданные и трепетные прикосновения… в конце концов, уговорили меня сдаться.  Больше не существовало животного страха, оставлявшего пепел на волосах. Не было войны, никто не умирал, а дома меня ожидала мамка и Васька… живые и невредимые.  Не знаю сколько мы танцевали, наслаждаясь временем и присутствием друг друга. Но в какой-то момент я, сама от себя не ожидая, поцеловала его в щеку. Тот невинный поцелуй был олицетворением благодарности и расположения к себе. И близость, которую мы так долго и тщательно подавляли, скрывая от других, и даже от самих себя, наконец пробудилась. Алекс наклонился надо мной, его губы замерли в сантиметре от моей шеи, а коленки тотчас же подкосились от дрожи. Его горячее и столь близкое дыхание обожгло кожу, и я с трепетом закусила нижнюю губу. Он аккуратно и предельно осторожно провел руками по моим волосам, скрывая за неторопливыми движениями нежность, а затем его губы долго и мучительно сладко прильнули к моим.  Целовал ли он кого-то столь нежно и трепетно, как меня тогда?  Поцелуй стал глубже, из невинного за считанные секунды превратился в полный желания. Я ощутила легкое головокружение и прикрыла глаза, почувствовав, что чем глубже был поцелуй, тем меньше оставалось мыслей в голове. Он целовал меня требовательно и упрямо после томительного ожидания. А у меня не было времени на сопротивление… Руки сами обвили его шею, скользнув по волосам, а он крепче прижал к себе властным жестом, как только я ответила на поцелуй с такой же решительностью.   Безжалостный и жадный. Он всегда целовал меня как в последний раз. Он обнимал меня, будто я все, что у него было. Будто в следующее мгновение нас обязательно разлучат. Будто завтра не наступит, и тот миг, что мы есть друг у друга… последний.  Мы оба понимали и осознавали, что должно было последовать за таким долгожданным поцелуем… И одинаково страстно желали того.  В какой-то момент Мюллер отстранился. Он тяжело дышал, а в глазах его синих-синих отображалось нескрываемое желание. Они бегло скользили по моему смущенному лицу, словно все то время он не мог поверить, что я, наконец, оказалась в его руках. Только тогда я ощутила, что по щекам текли слезы. То ли от долгожданной близости, то ли от осознания того, что я целовала немецкого офицера… Алекс неторопливо вытер слезы и снова аккуратно поцеловал меня, в самый уголок губ, с той же трепетной нежностью. Затем прижал мою дрожащую ладонь к своей груди, и я расплылась в глупой улыбке. Через пару секунд он крепко обнял меня и мягко положил подбородок мне на макушку, и я обвила руками его спину. Поцелуй был настолько пылким, что в груди разгорелось опасное пламя, сдерживать которое мы оба были не в силах.  Сдерживаться в тот момент мне казалось, по меньшей мере, глупо. Никто из нас не знал, когда закончится война и что с нами будет завтра. Я не знала получится ли у меня вернуться домой, увижу ли Аньку. Мысли тогда смешались в тугой ком, а потом и вовсе отключились.  Под влиянием алкоголя я действовала инстинктивно и более раскрепощенно чем когда-либо. Все чувства, что так тщательно скрывала целых два года, вмиг вырвались наружу. Я больше не боялась проявить их. Желание прикоснуться к нему больше не осуждалось сознанием. Я могла протянуть руку и ощутить его волосы, горячую кожу и учащенное сердцебиение глубоко в груди. И мой внутренний голос больше не кричал в истерике от происходящего, не ругал и не корил, как было прежде.  Я больше не разрывалась на части. В тот момент рядом с ним я была лишь его. Больше не существовало ничего, что могло бы встать меж нами преградой. Поэтому я решительно потянула его к двери, он не сопротивлялся. Когда мы оказались в темном коридоре, Мюллер шутливо прижал меня к стене, в темно-синих глазах отобразилась целая буря чувств.  — Так приятно касаться тебя и знать, что не оттолкнешь… — прошептал он, и его тихий хрипловатый голос в очередной раз вскружил голову похлеще выпитого алкоголя.  А после он с особой медлительностью оставил поцелуй на моей шее, от которого я превратилась в одну сплошную мурашку. Но в один момент с другого конца коридора послышался шорох, а затем и приближающиеся неторопливые шаги. Алекс прошептал, что это горничная, и увлек меня за собой в ближайшую дверь.  Соседним помещением оказалась его спальня. Как только он включил свет, я уловила приоткрытую дверь в уборную, парочку шкафов с зеркалами, два просторных окна и совершенно обычную широкую кровать без лишних королевских изысков. Но получше разглядеть его аскетично обставленную спальню не удалось. Мюллер почти сразу же принялся осыпать меня поцелуями, а я вдруг засмеялась словно трехлетняя девчонка. Но все же позволяла себя целовать, растаяв от каждого поцелуя.  В какой-то момент он слегка отстранился и расплылся в простой мальчишечьей улыбке. А после произнес низким голосом то, отчего сердце мое подпрыгнуло, пропустив очередной удар: — Хочу слышать твой смех до конца своих дней.  Я ответила ему смущенной улыбкой, и он тут же принялся зацеловывать ее. В тот момент я решительно потянула за края его свитера, и мы избавились от него за считанные секунды. Очередь дошла и до белоснежной рубашки, и спустя мгновение я дотронулась до его горячей обнаженной груди. Это было так волнительно и трепетно — дотрагиваться до мужского тела, но от того и не менее приятно.  После он развернул меня спиной и спустя мгновение в воздухе раздался неторопливый звук молнии. Он так быстро и неожиданно расстегнул мое хлопковое платье, отчего я затаила дыхание от волнения и капли смущения. Неторопливыми движениями он стянул рукава, постепенно обнажив спину, а затем и плечи и, наконец, все тело. Я развернулась к нему, и его ласковая ладонь обнажила ключицы. После слегка дотронулась до груди, очертив ее форму, и с томящим желанием опустилась к животу. Я глубоко вдохнула, прикусив нижнюю губу от распирающего волнения, а затем незамедлительно потянула его в сторону кровати.  За считанные секунды избавились от оставшейся одежды, которая благополучно полетела в неизвестном направлении. Алекс навис надо мной с той неотразимой хитровато-подтрунивающей улыбкой. Я вскинула руку, дотронулась до его губ, медленно очертила скулу и не могла поверить, что все происходящее — не сон. Он наклонился, обжигая горячим дыханием шею, и его губы слегка коснулись мочки уха. А после раздался его такой теплый близкий шепот: — Ты уверена? Я не желала тратить время на разговоры, поэтому ответом моим послужил пылкий поцелуй. В ответ он также жадно и трепетно завладел моими губами, и мысли мои ровно в тот же миг испарились. Я отдалась тому будоражащему чувству, плавно прикрыла веки и болезненно прикусила губу, чтобы выдох не превратился в рваный стон.  Та ночь была особенной. Незабываемой. Душераздирающей. Та ночь была наполнена тяжелым сбитым дыханием и жаром сплетенных страстью тел. Она стерла все границы: его чин и погоны, мой патриотизм и национальность. На маленькую вечность ей удалось остановить целую войну. Нашу войну с самими собой. Сопротивление пало, все бои проиграны. Вокруг были разбросаны подушки, смятая белая простынь и нагота разгоряченных тел. В тот момент остались лишь мы. Остались лишь приятные ощущения нашей долгожданной близости, оттого и не менее страстной.  Я отчаянно пыталась понять, отчего же меня так тянуло к нему… ведь мы были такими разными. Но та ночь расставила все на свои места — я просто любила его. И полюбила не за знание немецкого и те устрашающие руны в петлицах… Ася была права — я полюбила человека, что скрывался за немецкой формой. Человека, чей голос сводил с ума, а от поцелуев подкашивались ноги. Человека, который научил меня смотреть на мир сквозь палитру разнообразных красок, не останавливаясь лишь на черном и белом.  Алекс Мюллер открыл для меня новый удивительный мир, который прежде был так далек от моего понимания и воображения. Он сломал меня и починил по щелчку пальцев. Сломал все те древние устои во мне, что хранились долгие годы. Я до последнего отчаянно сопротивлялась тем изменениям, но в конце концов сдалась…

***

Я внезапно проснулась посреди ночи. Глаза столкнулись с темнотой и одиноким лунным светом, который просачивался сквозь шторы. Не помню, как заснула. Было настолько сладко находиться в его объятиях и нежиться в той приятной усыпляющей неге, что я мгновенно провалилась в сон. Его теплые безопасные объятия — это все, что мне было нужно в тот момент.  Еще, к тому же, это была моя первая ночь вне стен прачечной с соломенными матрасами и колючей подушкой. Впервые за долгое время мне довелось поспать на человеческой кровати, которая на тот момент показалось настоящим королевским ложем.  Глаза, привыкшие к темноте, мельком огляделись. Я обнаружила Алекса на краю кровати. Руки его опирались об матрац, ноги опущены, а взгляд был направлен в сторону окна. Чутье подсказало мне, что что-то было не так. Даже плечи его были напряжены в тот момент слишком непривычно.  Я потянулась в его сторону, и шуршание одеяла сдало меня с потрохами. Не успела я прикоснуться к нему, как он тут же повернул голову в мою сторону.  — Плохой сон?  Я обняла его со спины и приложила голову, обнаружив, как были напряжены мышцы во всем его теле. Мюллер не ответил. Лишь мягко взял меня за руки и потянул к себе, чтобы поцеловать в макушку, а после принялся медленно поглаживать мои волосы. Сердцебиение его было ровным и спокойным, вот только поведение говорило об обратном. Он явно не горел желанием делиться подробностями. Но мне и не нужно было знать, что именно его беспокоит. Главное быть рядом в тот момент. В ту ночь я впервые задумалась, что война оставила на нем болезненный отпечаток. Он видел что-то такое, с чем не столкнешься в обычной жизни и вряд ли подумаешь об этом, будучи счастливым. Правы были старики, что в нашей деревне про войну говорили: каждый, кто хоть глазком увидит ее, прежним уже не вернется. Были ли вещи, о которых он умолчал?

***

Утром разбудили яркие лучи солнца. Но как только я распахнула глаза, сладко потянувшись в теплой постели, увидела горничную Эмму в неизменном светло-розовом платье и белоснежном переднике. Девушка поднимала шторы на окнах одну за другой, впуская солнечные лучи. Я смущенно натянула одеяло до самого подбородка и поняла, что Алекса рядом уже не было.  — Который час? — прочистив горло, спросила я сонный голосом.  — Без четверти двенадцать. Обед уже скоро, а вы все спите, — с укором проворчала Эмма, даже не взглянув на меня. — Гер Мюллер велел принести вам завтрак. Я удивленно распахнула глаза. Неужто проспала до полудня?! Даже и не припомню, когда в последний раз мне удавалось так хорошенько выспаться.  — Он… дома? — тут же поинтересовалась я.  — Хозяин отъехал по срочным делам. Когда прибудет — неизвестно, — монотонным голосом сообщила женщина средних лет. И, уловив мой немой вопрос, тут же поспешно добавила. — И нет, он не сообщил куда отъехал. Как и всегда. Впрочем… его дела вряд ли вас касаются… Эмма одарила меня напоследок самодовольным взглядом и поспешно удалилась из спальни хозяина. Ни ее недовольное лицо, ни оскорбительные слова в мой адрес ни капли не тронули меня. Я поймала невольную улыбку на губах одними кончиками пальцев, вспомнив вчерашнюю ночь. Внизу живота разлилось теплое жгучее волнение, а сердце тотчас же забилось неприлично быстро.  Я не могла поверить в свое счастье. Неужто наша привязанность была совершенно искренней и взаимной? Думать о чем-то плохом решительно не хотелось. Да и могла ли какая дурная весть испортить мое приятное расположение духа? С этими мыслями я принялась за легкий завтрак из парочки вареных яиц, двух ломтиков хлеба со сливочным маслом и ароматного чая со струящимся паром.  После завтрака привела себя в порядок и прогулялась по жилой части поместья, где встретилась со всеми членами семьи Мюллер. А после вышла на большое парадное крыльцо с массивными белыми колоннами и вдохнула прохладного воздуха. Казалось, в тот день прекрасным было не только мое настроение, но и погода. Небо было по обыкновению пасмурным, но упертые лучики солнца все же проглядывали сквозь хмурые тучи. Земля была все еще влажной, не оправившейся после дождя и мокрого снега.  На крыльцо ко мне тут же подбежал Граф. Собака встретила меня с горящими глазами, а во рту удерживала небольшой толстый сук, как бы намекая на развлечение. Я потрепала ему шерсть и расплылась в улыбке, а затем забрала сук и кинула ее как можно дальше от крыльца. Граф тут же радостно кинулся за веткой, и уже через пару минут принес ее мне обратно. Так мы игрались с ним некоторое время, пока я не услыхала, что находилась на крыльце не одна.  — Он так рад, что ему есть с кем поиграть, — размеренно произнесла Мария Александровна с добродушной улыбкой, прежде чем я оглянулась. — Александр постоянно на службе, я, конечно, тот еще игрок, а внуки его попросту мучают своей любовью. Вроде старенький уже, а бегает как щенок. Это невольно наводит на определенные мысли… Она передвигалась медленно, со строгой осанкой, но уверенно для незрячего, словно знала наизусть каждый миллиметр родного дома. Впрочем, наверняка так оно и было.  Я кротко улыбнулась, не найдя что ответить, и в очередной раз кинула палку вглубь сада.  — Хорошо ли вам спалось, Катенька? — приятным убаюкивающим голосом спросила женщина, удерживая руки на уровне солнечного сплетения.  Я по привычке спрятала румянец, а потом опомнилась, что Мария Александровна его не заметит. — Спасибо… Да, все хорошо. Я впервые за долгие годы выспалась.  Граф вновь прибежал с палкой в зубах, но уже без прежнего энтузиазма. Я замахнулась и кинула сук в самую глубь сада.  — Скучаете по России? — неожиданно раздался голос Марии Александровны.  — Да, очень, — призналась я, не скрывая. — Я здесь уже четвертый год… — Понимаю вашу тоску по родине… Первые годы я тоже ужасно тосковала по Петербургу… по русской речи, по нашему дому, по русским традициям… А сейчас та тоска переросла в приятную ностальгию по прошлому, — грустно вздохнув, призналась она. А после небольшого молчания осторожно спросила. — Скажите, Катенька, довелось ли вам побывать в Петербурге? — Петер… Ах, в Ленинграде? — я поначалу опешила, но вовремя спохватилась. — Нет, я не была там, но мы жили почти рядом, в Псковщине. Моя старшая сестра Анька была там как-то раз. После ее приезда мы с упоением слушали ее рассказы об этом замечательном городе. Она еще пару месяцев не могла отойти от той поездки… слишком уж понравился он ей своим величием и красотой.  — Петербург и вправду чудный город… Как жаль, что у меня осталось лишь несколько фотокарточек в память о нем. Но увидеть их, увы, не получится. Если вам вдруг посчастливится там побывать, вы не пожалеете… Слух уловил приближающееся тарахтение мотора. Я оглянулась, обнаружив Мюллера за рулем черного автомобиля с открытым верхом. Сердце мое подскочило, как только уловила его офицерскую фуражку и привычный серый китель. Рядом с ним на переднем сидении находилась молодая девушка, но приглядевшись, я едва не запищала от счастья, узнав ее. Это была она! Мне не приснилось! — Анька!