Сын

      Анжелика де Сансе, дочь барона Ридуэ де Монтелу, и сопровождаюшая её свита отправились из Монтелу в далёкую Тулузу ранним утром, ещё до восхода солнца, когда воздух в начале лета в провинции Пуату, наполненный тонкими ароматами цветущих трав и влажной земли, был ещё прохладен и свеж. Лёгкая дымка тумана, поднимаясь от земли, окутывала густые заросли кустарников и раскидистые кроны высоких деревьев, подступающих к старой римской дороге. Первые предрассветные лучи едва пробивались сквозь пелену облаков, окрашивая их в нежные оттенки перламутра и лаванды. Небо на востоке постепенно меняло цвет: от глубокого индиго к бледно‑розовому, затем к золотисто‑жёлтому. Тени казались длинными и размытыми, а очертания деревьев и кустарников — слегка расплывчатыми, словно нарисованными лёгкой кистью художника. Вдоль дороги шелестели ветви вековых дубов и буков, их тёмные силуэты вырисовывались на фоне светлеющего неба. Капли росы сверкали, как россыпь крошечных бриллиантов. Пение птиц постепенно усилилось с первыми лучами солнца: сначала робко подал голос соловей, затем запели жаворонки, а следом зазвучали трели зябликов и щебет ласточек. Над полями кружили коршуны, высматривая добычу в рассветной тишине. Поля, ещё окутанные дымкой, хранили следы ночной жизни: едва заметные тропы зайцев, отпечатки копыт ланей у кромки леса. Вдалеке, на холме, виднелись очертания старинной часовни — её колокольня взметнулась к небу тёмным шпилем на фоне разгорающейся зари.       Наслаждаясь утренней прохладой, дремали все, кроме форейторов. Они внимательно следили за дорогой, вслушиваясь в звуки природы и время от времени перебрасываясь короткими фразами.       Анжелика сердито взглянула на маркиза д’Андижоса, который крепко спал, громко похрапывая. Откинувшись на мягкие подушки, он вытянул ноги в искусно вышитых шёлковых чулках на скамейку, причём одна нога слегка подрагивала в такт движению кареты. Красные туфли с серебряными пряжками, сброшенные беспечным владельцем, находились на полу кареты — одна лежала на боку, словно устала от долгого дня, а вторая забавно уткнулась носом в угол, словно пыталась туда спрятаться. На полу лежала и шпага бравого южанина: эфес с витиеватой гардой зацепился за край бархатной накидки, небрежно сброшенной, а клинок вытянулся вдоль пола. Отвратительный запах чеснока и вина заполнил пространство кареты. К нему примешивались и другие ароматы: терпкий запах дорогого табака из забытой на сиденье табакерки, сладковатый шлейф лавандовой воды, вылившейся из опрокинутого флакончика, и едва уловимый запах воска от растаявшей свечи в латунном подсвечнике, который покачивался на стенке кареты.       Девушка поудобнее устроилась на вышитых шёлковых подушках и попыталась отвлечься от навязчивых мыслей, надеясь, что это поможет ей ненадолго забыться во сне. Но стоило ей закрыть глаза, как яркое воспоминание о том, что произошло между ней и Филиппом дю Плесси у замка Машекуль, заставило щёки вспыхнуть смуглым румянцем; на губах расцвела едва заметная улыбка, трепетная и сокровенная; в груди защемило. Глаза Анжелики наполнились слезами, а приоткрытые губы слегка задрожали, словно пытаясь удержать рвущиеся наружу слова признания, которые она так и не произнесла вслух…       Усилием воли она оживила в памяти каждое мгновение, воскрешая ощущение восхитительного наслаждения от лёгких прикосновений губ Филиппа к её губам, нежных касаний к векам, от которых по коже пробегала сладкая дрожь, к щекам — трепетно, бережно, словно он хотел запечатлеть в своей памяти этот прощальный миг перед старым подъёмным мостом в Монтелу.       И это Филипп — надменный и высокомерный кузен, который несколько лет назад зло подшутил над ней в замке Плесси, представляя младшую кузину язвительным друзьям. Тогда она чувствовала себя униженной. Но теперь в памяти остались не старая обида, а единственный день — короткий, словно один миг, — который они провели вместе за несколько дней до её отъезда в далёкую Тулузу. Филипп показался ей совсем другим: внимательным, даже ранимым, в его глазах она уловила искреннюю затаенную нежность.       Маловероятно, что судьба уготовила ещё одну встречу для них. Но всё же… «Пути господни неисповедимы, никому не удаётся предугадать свой жизненный путь», — прошептала про себя юная невеста графа де Пейрака. В глубине души у неё всё же осталась маленькая и трепетная надежда, что когда‑нибудь их пути вновь пересекутся, и ей доведётся встретиться с Филиппом.       Анжелике так и не удалось выяснить: почему он неожиданно покинул свой родовой замок, нарушив договорённость о встрече на следующий день. Верзила лакей молча вручил ей небольшой чехол из мягкой кожи и умчался на лошади. Только через три дня мэтр Молин, управляющий маркиза дю Плесси, в разговоре с бароном де Сансе сообщил, что молодой шевалье дю Плесси отправился во Фландрию на следующий день после появления в замке маркизы дю Плесси-Бельер.              Анжелика подняла руку и в очередной раз восхитилась изумрудными гранями камня на кольце из потемневшего старого золота — подарка кузена, одного из украшений Аделаиды де Сансе.       Камень переливался в лучах утреннего солнца, вспыхивая глубоким лесным оттенком. Девушка невольно залюбовалась игрой света в гранях: казалось, внутри изумруда таится крошечный мир, полный таинственных глубин и мерцающих бликов.       Пальцем она провела по ободку кольца. В углублениях узора скопилась едва заметная тень, подчёркивающая старинную работу мастера. В некоторых местах металл потемнел, выдавая долгую историю украшения: оно явно не раз переходило из рук в руки, храня память о прежних владелицах. В этот миг Анжелика отчётливо представила Аделаиду де Сансе: её изящные руки с тонкими пальцами, спокойную улыбку. Кузен не просто передал ей украшение — он подарил частицу семейной истории, связь с прошлым, которая теперь согревала душу не хуже, чем тепло камня, согретого её кожей.       Мрачное чувство безысходности не покидало Анжелику в течение всего праздника в Монтелу. Родные и вилланы барона де Сансе, разгорячённые вином и хмельным сидром, от всей души веселились и танцевали, громко притоптывая ногами в деревянных сабо в такт музыке смычков скрипки и переборов лютни. В замке Монтелу царила атмосфера безудержного веселья. Воздух пропитали ароматы жареного мяса, пряных трав и хмельного сидра. Время от времени кто‑то из гостей поднимал кубок, выкрикивал тост в честь невесты — и все поддерживали его одобрительными возгласами и хохотом.       Анжелика долго сидела за праздничным столом, словно отделённая от остальных невидимой стеной. Она машинально разглаживала складки своей роскошной юбки, расшитой золотыми нитями, и отвечала тем гостям, которые ещё стояли на ногах и подошли к ней с поздравлениями, которые только усиливали её грусть. Мысли о грядущем браке, заключённом не по любви, а по расчёту, сжимали её сердце ледяной рукой.        Девушка вздохнула: она не нарушит слово, данное под давлением отца Молину, управляющему маркиза дю Плесси-Бельера, и выйдет замуж за графа де Пейрака. Ее брак с богатым сеньором спасет семью барона де Сансе от унизительной нищеты. Но любовь незнакомцу из Тулузы она не обещала. У неё не осталось сомнений, что отец искренне желает ей счастья. Только для него счастье заключалось в богатстве, а для неё в любви.       Все довольны! Граф де Пейрак получил рудник Аржантьер и впридачу такую малость — жену! Он даже не удосужился познакомиться со своей невестой до свадьбы. Молин и дальше будет заниматься своими спекуляциями с испанским золотом, зарабатывая звонкие экю. А отец, разумеется, разводить мулов. Он довольно потирает руки, уже зная, что сможет наконец расплатиться с долгами. Тётушки в восторге от изумительных драгоценностей, которые преподнёс им будущий родственник. А Анжелика де Сансе получила богатого и знатного мужа! Правда — хромого, с изувеченным лицом и старше её на тринадцать лет! Но кого это печалит?!       Она простилась с родными, не сомневаясь, что покидает Монтелу навсегда. Заплакала няня Фантина, прощаясь со своей любимицей. Гордость не позволила Анжелике разрыдаться, припав головой к мягкой груди доброй женщины. И вот каждый час, проведённый в дороге, приближал её к ненавистному графу де Пейраку — её хозяину.              От Пуатье до Тулузы, до логова «хромого колдуна», — «хромым колдуном» называла тулузского сеньора няня Фантина — больше ста лье, больше двух недель пути. Молча рассматривая сменяющиеся пейзажи в окне кареты, Анжелика отрешилась от окружающих, испытывая почти болезненное чувство безысходности.       Душу тяготила не столько долгая дорога, сколько неизвестность, ожидавшая её в конце пути. Мысли крутились вокруг судьбы, которую ей навязали, — брака с человеком, которого она не знала. Взгляд девушки равнодушно скользил по пейзажам. На смену изумрудным дубовым и каштановым рощам появились холмы с ровными линиями виноградников — словно строчки на холсте, вычерченные чьей‑то строгой рукой. Ряды тянулись вдаль, теряясь на склонах, а между ними виднелись редкие фигуры крестьян — маленькие, согнутые под тяжестью труда. Кортеж двигался по залитой солнцем дороге, среди цветущих фруктовых садов: белых и розовых облаков яблонь и вишен. После Бордо девушка впервые увидела поля, засаженные кукурузой. Высокие стебли с широкими листьями колыхались на ветру.       — Завезли её испанские кондотьеры из Америки, — пояснил словоохотливый д’Андижонс. — Этот злак — лучший подарок Нового Света Старому.       Но Анжелика едва слышала его слова. Её взгляд снова устремился вперёд, туда, где горизонт начинал темнеть.       Не доехав до Тулузы, кортеж столкнулся с преградой Пиренеев. Лошади с трудом преодолевали крутые тропинки рядом с горными потоками, чьи воды с грохотом падали вниз, разбиваясь о камни. Воздух стал холоднее, а тени — гуще. Среди сосен, буков, дубов и каштанов царила тишина, нарушаемая лишь ржанием лошадей да окриками возниц.       Девушка злилась на шумного д’Андижоса, чьи бесконечные разговоры лишь усиливали её тоску, на услужливую, вероятно, с примесью мавританской крови, смуглую камеристку Марго, чьи заботливые взгляды казались ей назойливыми. Каждый звук, каждый взгляд вызывали раздражение, будто всё вокруг сговорилось лишить её последнего покоя.       Самым приятным впечатлением во время пути оказалось для неё лишь знакомство с Пегиленом де Лозеном в Беарне, где они остановились для отдыха. Молодой гасконец в ярко-красном камзоле, расшитом золотом, с лукавой улыбкой встретил их во дворе замка и сразу же принялся развлекать гостей. Будущую графиню де Пейрак рассмешили плотоядные гримасы шумного и весёлого графа. Слушая остроумные анекдоты, фривольные комплименты в свой адрес, она отворачивалась, с трудом сдерживая улыбку. Лицо гасконца напоминало мордочку молодого кота с лукавым прищуром миндалевидных глаз. Он потешно закатывал глаза и комично хватался за сердце, беззастенчиво разглядывая невесту своего друга.       Наконец, после драматической паузы, склонившись в нарочито низком поклоне, он шутливо воскликнул:       — Граф де Пейрак навсегда потерян для тулузских дам! Кто же сможет устоять перед чарами такой зеленоглазой красавицы? Взгляните только — её глаза, как лесные озёра, в которых можно утонуть, а улыбка — словно первый луч солнца после долгой тьмы! Ах, мадам, вы разобьёте не одно сердце в Тулузе…       В предместье Тулузы кареты и повозки неожиданно остановились перед шумной кавалькадой, окружённой облаком пыли. Из оживлённой и пёстрой толпы спешившихся всадников вышел и направился к ним раскачивающейся и нелепой походкой высокий и худощавый мужчина в пурпуэне из чёрного бархата, белоснежной рубашке, украшенной кружевами, и в чёрных бархатных штанах. Великолепный костюм украшал серебряный позумент.       — Боже мой, пусть это будет не он, — прошептала потрясённая Анжелика, не в силах оторвать глаз от приближающейся к ней зловещей фигуры, осознавая беспощадность насмешницы судьбы. Её пальцы судорожно вцепились в складки юбки, а дыхание на мгновение перехватило — сердце забилось так часто, что казалось, вот‑вот вырвется из груди.       После реверанса, охваченная страхом, Анжелика подняла голову, и первое, что бросилось ей в глаза, — это два глубоких и уродливых шрама на левой щеке её будущего супруга. Они пересекали кожу резкими неровными линиями, словно напоминание о какой‑то давней, жестокой схватке. Граф де Пейрак, приветствуя, произнёс несколько слов, улыбаясь и внимательно разглядывая свою невесту. Анжелика опустила голову, стараясь скрыть своё волнение: её щёки пылали, а руки слегка дрожали. Она сжала их, пытаясь унять предательскую дрожь. Её ответ прозвучал сбивчиво и невпопад — голос чуть дрогнул, выдавая внутреннюю бурю.       Как только она устроилась в карете, на её колени упал букет фиалок, брошенный через окно.       — Цветы — источник радости, — произнёс будущий муж, заглядывая ей в лицо. Он успел устроиться рядом с ней.       Его присутствие показалось Анжелике настолько неуместным, что она не нашлась с ответом. Отвернувшись от сеньора и от досады сжав губы, она принялась рассматривать домики на берегу Гаронны. В груди всё ещё клокотала смесь страха и негодования — она невольно сжала в руке один из цветков, чуть не сломав тонкий стебелёк.              Город, построенный из красного кирпича и цветного мрамора, встретил кортеж полуденным зноем. Звон многочисленных колоколен оглушил девушку, эхом отдаваясь в голове. Анжелика с любопытством разглядывала лица шумных и говорливых южан, с восторженными криками встречающих будущую графиню де Пейрак. Люди махали руками, бросали цветы под колёса кареты, дети бежали следом, смеясь и перекликаясь. Юная невеста никак не могла поверить, что это её свадьба вызвала такое оживление и суматоху среди горожан. Она невольно коснулась пальцами своих щёк — они всё ещё горели. В душе боролись противоречивые чувства: с одной стороны, ей льстили эта всеобщая радость и внимание, с другой — она ощущала себя марионеткой в чужой игре, которую ведут без её согласия. Взгляд снова метнулся к графу — он спокойно наблюдал за происходящим. На его губах играла едва заметная улыбка. Анжелика поспешно отвернулась, стараясь унять волнение, и глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями.       В белом бархатном платье, украшенном цветами из белого атласа, Анжелика с замиранием сердца вошла под средневековые тёмные своды кафедрального собора Тулузы. Тяжёлые каменные арки, уходящие ввысь, давили на неё своей невидимой тяжестью, а свет, пробивавшийся сквозь витражные окна, окрашивал пространство в багряные и сапфировые тона.       Ей кланялись нарядные сеньоры и роскошно одетые дамы. Шелест шёлка и парчи нарядов смешивался с приглушённым шёпотом. Все с пристальным вниманием разглядывали наряд, причёску и драгоценности невесты самого богатого и влиятельного дворянина Лангедока: скользили взглядами по жемчужным нитям в её волосах, по серебряной вышивке на корсаже, по изумрудам, мерцающим на запястьях. В этих взглядах читалось восхищение, смешанное с любопытством.       Новобрачных у алтаря ждал сам архиепископ, барон де Фонтенак. Его лицо выглядело бесстрастным, словно высеченным из камня.       Во время венчания Анжелике каждый раз, когда её взгляд останавливался на графе де Пейраке, — на его изуродованном шрамами лице, на котором сверкали чёрные глаза, — становилось не по себе. Шрамы, глубокие и неровные, пересекали его щёку и висок, а глаза — тёмные, пронзительные — словно видели её насквозь, проникая в самые потаённые уголки души. Юная невеста почувствовала, как ощущение безысходности сжимает её сердце, заглушая биение.       Горькое тихое «Да» прозвучало под сводами храма — звук, едва уловимый, утонувший в гулком эхе каменных стен. В этот миг Анжелике показалось, что даже воздух сгустился, лишив её последних крупиц свободы. Отныне она по праву принадлежала ему — не осталось и крохи надежды на будущее, прежде манившее мечтами о счастье.              Во время свадебного торжества Анжелика ощущала себя словно во власти тяжёлого и неприятного сна, который непременно исчезнет, стоит ей только проснуться. «Нет ничего тягостнее, — грустные мысли преследовали её, — чем присутствовать на празднике, к которому не лежит душа!»       И всё‑таки усилием воли ей удалось скрыть своё подавленное настроение от гостей свадебного торжества. Приветливо улыбаясь, она благодарила всех, кто подходил к ней с поздравлениями и пожеланиями, стараясь скрыть бурю противоречивых чувств, которые бушевали в её душе. Лёгкие кивки, учтивые фразы — всё это давалось с трудом, словно каждый жест требовал преодоления невидимой, но тяжёлой преграды. Но к концу длинного и богатого событиями дня её постепенно охватил ужас и гнев.       К вечеру удушливая жара, наконец, сменилась вечерней прохладой, принёсшей не облегчение, а лишь ощущение неизбежности грядущего. Не разделяющая всеобщее веселье, Анжелика во время танцев всё же оживилась и кокетливо улыбалась при выполнении модных па, разученных в монастыре урсулинок. Ведь танцующие с ней галантные кавалеры бросали на неё такие восхищённые взгляды пылких и непосредственных южан — в них читалось искреннее восхищение её красотой, грацией.       Под чарующую музыку скрипок гости танцевали в просторном внутреннем дворе великолепного отеля графа де Пейрака, у фонтана, от которого веяло ночной свежестью и спасительной прохладой. Брызги воды, сверкающие в свете факелов, на мгновение отвлекали Анжелику, позволяя ей раствориться в ритме танца. Мерцание свечей, отблески драгоценностей на дамах, смех — всё сливалось в пёструю мозаику,       «Я буду танцевать всю ночь», — решила Анжелика. — «Ни за что на свете не соглашусь остаться с ним наедине».       Но когда супруг, слегка покачиваясь, подошёл к ней, чтобы отправиться с юной новобрачной в уединённый домик на берегу Гаронны, где им предстояло провести первую ночь, Анжелика протянула ему руку, всеми силами пытаясь сдержать охватившую её дрожь. В этот момент в расширенных зелёных глазах померкли все краски яркого дня, и, казалось, что сердце на мгновение остановилось, а воздух в лёгких превратился в свинец.       Новобрачная ощутила, как по спине пробежал холодок, будто чьи‑то ледяные пальцы провели вдоль позвоночника. Дыхание участилось, стало поверхностным, а в ушах зазвучал гул, заглушающий весёлые голоса и музыку. Платье, ещё недавно казавшееся таким изящным, теперь душило её, корсет сдавливал грудь, мешая вдохнуть полной грудью.       — Никогда, никогда я ему не достанусь, — шептала Анжелика упрямо дрожащими губами, стараясь, чтобы слова не сорвались в вскрик. Ненавистного супруга отвергала каждая частичка её тела — от кончиков дрожащих пальцев до корней золотистых волос. Страх переплетался с отчаянием, а гордость боролась с безысходностью. Девушка сжала зубы, на скулах проступил румянец, а ногти впились в ладонь.       — Никогда! — громко и отчаянно закричала Анжелика, охваченная ужасом, когда супруг приблизился к ней в спальне и попытался обнять её. Ей казалось, что её сердце, отдаваясь в висках тяжёлым, прерывистым ритмом, с таким шумом билось в груди, что муж слышал его биение. Искалеченное лицо с причудливой гримасой оказалось настолько близко, что девушка резко отпрянула, невольно содрогнувшись.       Граф де Пейрак сразу же отпустил жену и через несколько мгновений, пристально разглядывая побледневшую и дрожащую Анжелику, невозмутимым тоном произнёс:       — Всё так, как я и думал, — он насмешливо улыбнулся. Глубокие шрамы на его левой щеке ещё больше подчеркнули ироничность улыбки. — Я внушаю вам страх!       Как же ненавистна была Анжелике эта улыбка кривляющегося паяца — в ней читалась такая самоуверенность, от которой внутри всё сжималось. А высокая фигура мужа напомнила ей отвратительного паука на фоне освещённого луной окна: длинные, угловатые очертания силуэта словно оплетали комнату невидимыми нитями, лишая её возможности дышать. Прихрамывая, граф де Пейрак подошёл к открытому окну, из которого доносился тихий шум реки — монотонный, убаюкивающий рокот, резко контрастировавший с бурей, бушевавшей в душе Анжелики. Встав спиной к окну и улыбаясь уголками губ, новобрачный некоторое время молча разглядывал юную супругу, застывшую с поджатыми от негодования губами. В бледном свете луны его глаза казались бездонными, а тень, падавшая на лицо, придавала чертам ещё более зловещий вид.       — Я не буду принуждать вас, бедную маленькую дикарку! — произнёс он невозмутимо после длительной паузы. С его губ так и не сошла полуулыбка — тонкая, едкая, будто вырезанная на камне. — Хотя узы, соединившие нас, и дают мне такое право, — добавил он негромко, вздохнув. Его голос прозвучал почти ласково. — Это не в моих правилах! Должен признаться, что за свою жизнь я обладал многими женщинами, но поверьте, сударыня, никогда не брал их силой. Они приходили сами, и вы придёте, дорогая. Я готов подождать!       Замолчав, он поклонился с лёгкой грацией, что было удивительно для его высокого и неуклюжего телосложения — движение вышло отточенным, почти артистичным, словно он играл роль в каком‑то представлении. И, не переставая насмешливо улыбаться, добавил уже снисходительно:       — Спите спокойно, моя красавица!       Слова супруга глубоко уязвили Анжелику. Кровь прилила к щекам, а в груди поднялась жгучая волна гнева. С негодованием она провожала его взглядом, пока он шёл к двери — каждый его шаг, каждое движение вызывали в ней бурю противоречивых чувств: страх, отвращение и одновременно необъяснимую, пугающую дрожь, которую она тут же гнала прочь.       Оглянувшись и окинув беззаботным взглядом свою юную супругу и роскошную спальню, на пороге комнаты граф де Пейрак произнёс:       — До свидания!       А Анжелика уже не сомневалась, что ненавистного мужа позабавили её страх и ужас. Она ещё сильнее разозлилась, когда вспомнила, с какой самоуверенностью он заверил, что придёт время, и она сама придёт к нему. «Он, видите ли, готов подождать», — мысленно повторила она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым шумом реки да учащённым дыханием Анжелики, пытавшейся унять внутреннюю бурю       Рухнув на кровать, она горько заплакала. Всё сказалось в один миг: и накопившаяся за длинный день усталость, и охватившее чувство одиночества. Как только Анжелика закрыла глаза, перед её мысленным взором пронеслись яркие видения: оживлённая толпа гостей-южан на свадьбе, родной Монтелу, который она больше никогда не увидит, лицо красивого и юного кузена Филиппа дю Плесси. Воспоминания из недавнего прошлого не давали ей забыться после утомительного и волнительного дня. Только под утро, когда свежее дыхание ночи проникло в комнату через открытое окно, юная новобрачная забылась тяжелым сном, который прерывался короткими пробуждениями.       Окончательно проснувшись, Анжелика медленно открыла глаза и, натянув на себя лёгкое покрывало, осмотрелась. Её взгляд упал на открытое окно. Тёплый воздух, пахнущий травой, цветами и речной водой, проник в комнату, ласково коснувшись лица. На мгновение девушка закрыла глаза, вдыхая полной грудью этот упоительный аромат пробуждающейся природы. Гаронна неспешно несла свои воды среди высоких деревьев к полям и виноградникам — её ровный, мерный гул убаюкивал душу.       Анжелика немного успокоилась, решив, что её страх был вызван ожиданием неизбежного требования мужа проявить покорность и согласиться выполнить супружеские обязанности. Однако всё не так плохо, как казалось ещё накануне. Теперь она была уверена, что муж не станет её принуждать. Он дал слово!       «Короткая нога и отвратительное лицо!» — вспомнила она облик супруга. Как хорошо было бы видеться с ним как можно реже. Пусть он занимается своими делами, а она посвятит себя благотворительности. «Жена знатного и богатого господина должна много времени и сил уделять помощи тем, кто нуждается в поддержке», — так утверждала настоятельница монахинь‑урсулинок — благочестивая дама с кротким взглядом и твёрдыми убеждениями. В душе Анжелики шевельнулось робкое чувство надежды: может быть в её жизни в браке будут и светлые моменты — пусть даже рядом не будет любви. Мысль о добрых делах согревала сердце, дарила ощущение цели.       Девушка потянулась, внимательно осматривая спальню. Альков, широкая кровать из светлого дерева, кружева и искусная вышивка на покрывале, изящный туалетный столик из орехового дерева, овальное зеркало и кресло с обивкой из тёмно‑синего бархата — всё поражало своим изяществом и элегантностью. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь тонкие драпировки, играли бликами на поверхности мебели, золотили нити вышивки, превращая обычную комнату в сказочное царство. Но в этой роскошной спальне не оказалось самого главного — возлюбленного! Юная графиня де Пейрак вздохнула, в груди защемило от тоски:       «Только он перенёс бы меня в страну любовных наслаждений в первую брачную ночь, — подумала она с горечью. — Только его взгляд мог бы заставить сердце биться чаще, только его прикосновение — пробудить во мне пламя…»       Воспоминания о короткой встрече, об открытой улыбке кузена вспыхнули в памяти с неожиданной яркостью. Анжелика на мгновение прикрыла глаза, пытаясь удержать образ Филиппа, но он растаял, оставив после себя лишь щемящую пустоту.       «Ну где же эта долговязая Марго? — с досадой вспомнила она свою камеристку. — Начинается моя новая жизнь».       Девушка опустила ноги на мраморные плитки пола, поднялась и подошла к открытому окну. Лёгкий ветерок растрепал пряди волос, ласково щекотал шею. Анжелика оперлась на подоконник, вглядываясь вдаль, туда, где река терялась среди зелёных холмов. Появилась робкая надежда на то, что судьба всё же уготовила ей что‑то светлое.       За спиной послышался шум открываемой двери. Вошла с невозмутимым видом Марго.

***

      Анжелика встретилась с мужем лишь под вечер, когда гулкие удары колоколов Тулузы разнеслись над старинными улочками, возвещая горожан о наступлении часа вечерней молитвы. Багряные лучи заката пробивались сквозь витражные окна отеля «Весёлой науки», расцвечивая мраморный пол причудливыми узорами.       — Рад видеть вас, сударыня! — на губах графа де Пейрака промелькнула лёгкая, едва уловимая улыбка. Он приветствовал жену с изысканной непринуждённостью, склонившись в безупречном поклоне. На его смуглых пальцах, украшенных массивными перстнями с тёмными камнями, вспыхнули и погасли алые отблески. Анжелика ощутила лёгкое, почти невесомое прикосновение губ супруга к своей руке.       — Дорогая моя, — произнёс граф мягким, бархатистым голосом, — наши гости будут безмерно счастливы, если вы окажете им честь и разделите с ними ужин.       Жоффрей галантно предложил жене руку и провёл её через анфиладу залов в просторную трапезную, где уже собрались приглашённые. В помещении царила атмосфера радостного оживления: гости переговаривались, смеялись, обменивались последними новостями. Воздух наполнили ароматы пряностей, а мягкий свет свечей, горящих в массивных бронзовых канделябрах, отражался в позолоте лепнины и зеркалах в резных рамах.       Граф подвёл Анжелику к столу, накрытому белоснежной камчатной скатертью, и учтиво помог ей занять место, после чего направился к противоположному концу стола. Обмениваясь репликами с соседями, среди которых оказался и громогласный, шумный маркиз д' Андижос, он больше уже не обращал внимания на юную супругу. Как гостеприимный хозяин, говорил он много, оживлённо, часто смеялся и полностью завладел вниманием своих гостей.       Роскошная сервировка поражала воображение: тяжёлые серебряные блюда с крышками, кубки из венецианского стекла, золочёные солонки и перечницы, изящные фаянсовые тарелки.       Анжелика вдохнула насыщенный букет ароматов: запечённого фазана с трюфелями, тушёных голубей в винном соусе, ароматных сыров и свежих фруктов, выложенных пирамидами на блюдах. Только теперь она в полной мере ощутила, как сильно проголодалась за долгий день.       Наблюдая за оживлённым обществом и коротко отвечая на учтивые вопросы соседей, Анжелика приступила к трапезе. Слуги в ливреях бесшумно скользили между гостями, подливая в кубки выдержанное бордо и подавая новые блюда.       В роскошных покоях, отведённых для неё, готовясь ко сну, Анжелика обнаружила на туалетном столике подарок мужа — крохотные золотые часы в форме луковицы на золотой венецианской цепочке, которая крепилась к корсажу платья. В замешательстве она долго разглядывала изумительную вещицу. И в последующие дни находила в своих покоях то изящные украшения, то разнообразные сласти, новые платья, а по утрам в её комнатах появлялись свежие цветы с капельками утренней росы на лепестках.       Когда Анжелика попыталась поблагодарить мужа, он нетерпеливо прервал её, небрежно бросив: «Сударыня, не стоит! Вы — графиня де Пейрак и заслуживаете все это»       «Он пытается меня купить», — подумала Анжелика.       Изо дня в день наблюдая за многолюдным обществом, которое собиралось во дворце мужа, Анжелика пришла к выводу, что дом графа де Пейрака самый гостеприимный в Тулузе. Каждый день на обеденные приёмы собиралось не менее десяти человек. А по вечерам в парадных залах звучала музыка, танцевали, велись остроумные диспуты, отчаянно флиртовали, повсюду слышалась оживлённая речь южан. Жизнерадостный хозяин принимал самое активное участие во всех увеселениях.       Анжелика постепенно привыкла к внешности мужа. Насмешливый и жизнерадостный, он привлекал дам. Умел говорить с ними, зная, что сказать женщине, чтобы она почувствовала себя особенной. С изумлением девушка замечала, как преображались лица тулузских сеньор, когда до них доносились неровные шаги графа де Пейрака, и с удивлением обнаружила, что их совершенно не пугает изуродованное лицо хозяина. Его галантность казалась естественной и утончённой. Дамы с явным удовольствием искали его общества. И хотя Анжелика не привыкла к светским развлечениям, и нечасто высказывалась, её невольно затянуло в этот непринуждённый круговорот веселья.              В своих покоях, залитых мягким светом, проникавшим сквозь высокие стрельчатые окна, графиня де Пейрак обнаружила всё необходимое для шитья и вышивания: изящные иглы, мотки блестящего шёлка всех оттенков радуги, пушистую шерсть тёплых тонов и дорогие ткани — бархат глубокого синего цвета, атлас, мерцающий, словно утренняя роса, и тончайшее льняное полотно. Солнечные лучи, играя на роскошных поверхностях, подчёркивали глубину красок.       Анжелика решила украсить вышивкой голубой шарф, который обычно носят воины, чтобы привлечь удачу к себе. Подбирая необходимые нити, она мыслями унеслись далеко от Тулузы. Может, судьба окажется благосклонной к ней и позволит ещё раз увидеть Филиппа дю Плесси — отважного шевалье с пронзительным взглядом и улыбкой, от которой замирало её сердце. Тогда этот шарф она подарит ему — пусть он хранит его в самых опасных сражениях, напоминая о младшей кузине.       За вышиванием её как‑то застал граф де Пейрак, который зашёл попрощаться перед своим отъездом к руднику, который находился у подножия величественных Пиренеев. Жоффрей вошёл бесшумно и остановился в дверном проёме, наблюдая за женой.       — Кому предназначен этот подарок? — с лёгкой улыбкой спросил он, с явным интересом разглядывая работу юной супруги. Его взгляд задержался на изящных стежках, складывающихся в затейливый узор. — О некоторых ваших талантах мне ещё только предстоит узнать, сударыня.       — Отважному воину, который сражается за короля и Францию, — ответила Анжелика, нежно поглаживая шарф и улыбаясь. В её глазах читалась мечтательная грусть, а пальцы на мгновение замерли над вышивкой.       — От всей души желаю ему уцелеть на этой войне, — невозмутимо произнёс Жоффрей, но в глубине его глаз мелькнула тень, которую он тут же скрыл за привычной маской спокойствия.       Анжелика уловила в голосе мужа и небольшую досаду, хотя он и сделал усилие, чтобы скрыть её за непринуждённой улыбкой. Жоффрей чуть заметно кивнул, на мгновение задержал взгляд на лице юной супруги, словно пытаясь прочесть то, что таилось за мечтательной улыбкой, а затем повернулся к выходу. В воздухе повисло невысказанное — то, что было слишком глубоко, чтобы облечь это в слова.       Оставаясь в одиночестве, Анжелика часто вспоминала Филиппа. Воспоминания о дне, проведённом вместе, она бережно спрятала в затаённых уголках памяти, как редчайшую драгоценность, укрытую от чужих глаз в закрытой шкатулке. И всякий раз, извлекая их, Анжелика заново переживала каждое мгновение — от пристального взгляда Филиппа, от его смеха до едва уловимого аромата полевых цветов, что витал вокруг них. Перед её мысленным взором возникало юное лицо Филиппа: чистые линии скул, обрамлённые мягкими прядями светлых волос, голубые глаза и загадочная улыбка, которая иногда искажала его губы.       Однажды после долгих раздумий о себе, о Жоффрее, о своём кузене, Анжелике приснился сон, всколыхнувший душу. В этом сновидении Филипп стоял перед ней в лунном свете, который окутывал его фигуру серебристой дымкой. Он улыбался, но молчал, и лишь глаза и едва заметные движения рук говорили больше слов. Он словно пытался знаками и взглядом донести до неё нечто важное — указать на неё саму, заставить её разглядеть то, что скрыто за пеленой повседневности.       Утром, проснувшись, Анжелика долго лежала с открытыми глазами, пытаясь уловить ускользающие нити сна, собрать их воедино и разгадать этот странный знак судьбы. Нахлынуло смутное предчувствие чего‑то неизведанного.       Колдунья Мелюзина, чьи глаза хранили мудрость веков, утверждала: сон — это особое видение, таинственный дар небес, который Бог посылает лишь избранным — послание для тех, кто обладает чуткостью души и зоркостью сердца для его прочтения.