Сын

      Анжелика, оказавшись пленницей во дворце из розового кирпича и белого мрамора, не могла не думать о его хозяине — своём странном муже, который так отличался от остальных знатных сеньоров Тулузы.       Деятельный граф де Пейрак находил огромное удовольствие в работе и иногда целые дни пропадал в своей загадочной лаборатории, в которую запрещалось входить всем, кроме верного мавра Куасси-Ба. Из комнаты, заполненной всевозможными ретортами и колбами, где бесчисленные опыты следовали друг за другом, доносились хлопки, громкие возгласы хозяина, вырывался таинственный, с подозрительным запахом дым. Набожные обитатели отеля Весёлой науки крестились в такие моменты.        Для Анжелики вскоре стали привычными частые поездки Жоффрея на серебряные рудники в предгорьях Пиренеев, где работали приглашённые тулузским сеньором искусные мастера из Саксонии, Италии. Она вскоре узнала, что он с огромным интересом следит за новейшими открытиями в точных науках, медицине и горном деле — всё привлекало пытливый ум. Во время оживлённых дискуссий с учёными, частыми гостями отеля Веселой науки, граф с лёгкостью переходил с одного языка на другой: с итальянского на латынь, с латыни на греческий. Фабрицио Контарини, друг Жоффрея, поделился с Анжеликой своими воспоминаниями об учёбе в старинном университете Монпелье, где Жоффрей и Фабрицио были студентами в одно и то же время.       Получив увечья в детстве во время одной из бесчисленных стычек между католиками и гугенотами, граф де Пейрак встал на ноги и первые шаги сделал в двенадцатилетнем возрасте. Преодоление боли и слабости закалило его дух: он научился видеть в препятствиях не приговор, а брошенный жизнью вызов.       В шестнадцать лет, шагнув на корабль в Марселе с одной сотней экю в кошельке, он отправился в длительное путешествие — навстречу неизведанному, под шёпот морских ветров и скрип корабельных снастей. Средиземное море встретило его бурными волнами и ослепительным солнцем. Корабль бросало с гребня на гребень, паруса хлопали, наполняясь ветром, а палуба ходила ходуном под ногами. Солёная пена окатывала борта, сверкая на солнце, а море то грозно ревело, показывая свой нрав, то вдруг успокаивалось, становясь зеркально гладким. Вдали мелькали силуэты дельфинов, играющих у носа судна. Корабль устремился к берегам, где юного отпрыска графа Тулузского ждали испытания и открытия.       Родители Жоффрея к тому времени разорились. Как младший сын, он не мог унаследовать заложенные отцовские земли. Он должен был сам заработать своё богатство — и принял предначертанную судьбу как дар, ведь возможность идти своим путём стоила любых испытаний.       Его путь лежал через шумные порты Леванта, где ароматы пряностей смешивались с солью моря, через пустыни, чьи барханы переливались под луной, словно застывшие волны, через древние города, хранившие тайны веков. Он изучал науки у мудрых наставников Востока, постигал тайны механики и алхимии, впитывал знания, как губка — и превращал их в золото не только в прямом, но и в переносном смысле. Жоффрей попадал в штормы, от которых трещали борта корабля, и пережидал песчаные бури в караван‑сараях, слушая истории купцов и путешественников. И каждый новый шаг делал его сильнее, мудрее, дальновиднее.       А вернувшись в Тулузу после своих странствий, он сумел выкупить владения, овеянные легендами, которые несколько веков принадлежали графам Тулузским. В его отеле Весёлой науки зазвучали мелодии, запахло экзотическими благовониями, а в библиотеке появились пергаменты и книги, привезённые со всех концов света.       Его родители и старший брат не дожили до его возвращения из путешествия. Но Жоффрей знал: они бы гордились тем, кем он стал. Ведь он не просто вернул фамильные земли — он создал свою судьбу.       Анжелика не могла не проникнуться искренней симпатией к этому удивительному человеку, в котором сочетались острый ум и благородство манер. Его голос, глубокий и бархатистый, завораживал; взгляд, то насмешливый, то неожиданно проникновенный, заставлял её сердце против воли биться чаще.       Однако слова, произнесённые им в первую брачную ночь с такой отвратительной самоуверенностью, вонзились в её память и остались там навсегда: «Они все приходили сами, и вы придёте!» Фраза прозвучала не как признание или объяснение, она обнажила отношение графа де Пейрака к женщине: для него она — не личность, равная ему, а желанный приз, который по капризу и желанию он иногда хотел заполучить, словно занятную игрушку. Не любовь, не союз, а игра. Азарт охоты, сладость победы. И чем труднее давалась эта победа, тем ценнее становился приз, тем полнее удовлетворялось самолюбие азартного графа де Пейрака. Он коллекционировал покорённые сердца с той же страстью, с какой иные собирают редкие книги или драгоценные камни: оценивал редкость, любовался блеском, а потом, пресытившись, переходил к следующей находке. Вероятно в его глазах юная супруга тоже была частью этой коллекции — ещё не открытой шкатулкой, обещающей драгоценности внутри.              Мадам де Ланзак — новая тулузская приятельница графини де Пейрак, исключительно из‑за расположения и, разумеется, с самыми благими намерениями рассказала Анжелике — хотя и считала её дикаркой и провинциалкой — о любовной связи графа де Пейрака с Карменситой де Мерекур. Без всякого сожаления он бросил любовницу накануне свадьбы с Анжеликой.       — … Дорогая моя, Карменсита не смирилась с отставкой, — томно прикрыв глаза и обмахиваясь веером, закончила свои откровения мадам де Ланзак. — Вам следует остерегаться её!       Дама не забыла, очевидно, тоже из самых лучших побуждений, намекнуть юной графине и о других женщинах, тесным общением с которыми не пренебрегал граф де Пейрак.       — Ну вы догадываетесь, что я имею в виду, милочка? — спросила она доверительно. — Ваш муж обладает удивительным обаянием. В Тулузе ходят слухи, что ему известен состав любовного напитка.       Помолчав немного и понизив голос, дама добавила:       — Многие уверены, что он его готовит в своей таинственной лаборатории с помощью колдовских заклинаний.       Слушая сплетницу, Анжелика без труда вспомнила Карменситу де Мерекур — ослепительную красавицу с великолепным сложением, которую представили ей на свадьбе. В памяти всплыли и другие образы: томная маркиза де Вильнёв с вечным румянцем на щеках, которая, встречая графа, всякий раз роняла платок; юная баронесса д’Овернь, чьё кокетство граничило с дерзостью, — говорили, она специально задерживалась у окна, когда Пейрак проезжал мимо; таинственная испанка, чьи письма с печатью в виде лилии граф небрежно бросал в камин, даже не распечатывая.       «Для него женщина — кукла‑марионетка, он вертит ею по своей прихоти», — Анжелика уже не сомневалась, что пикантные подробности отношений мужа с любовницами, о которых ей так доверительно рассказали, не добавят теплоты в её брак с этим любителем амурных приключений. Стена, пусть стеклянная, через которую она наблюдала за мужем, осталась — за ней был изысканный, безупречно учтивый, с улыбкой, от которой трепетали сердца, граф де Пейрак. Он произносил комплимент так, что он звучал как признание в вечной любви. Только он умел создать атмосферу тайны и соблазна одним поворотом головы, одним лёгким касанием руки. Супруг Анжелики не искал грубых побед — ему нравилось очаровывать, пленять, оставлять после себя томление и надежду, а затем плавно, почти незаметно, отстраняться, чтобы уступить место новой игре.       Филипп по‑прежнему присутствовал в грёзах и мечтах Анжелики. Она закрывала глаза и видела его взгляд: в нём таилась глубина, которую она уловила лишь краем души. Осталась уверенность во взаимном притяжении их сердец — незримая нить, протянувшаяся между ними, тонкая, но прочная, сплетённая самой судьбой. В памяти остались лишь несколько фраз, произнесённых молчаливым кузеном. Его голос, едва уловимая улыбка, случайное прикосновение — всё оживало в её воспоминаниях, наполняясь новым смыслом. Вспоминая мельчайшие подробности их встречи, она со временем догадалась, что кузен не был новичком в любви. В его сдержанности читался опыт пережитых чувств, а в осторожных взглядах — затаённая нежность, которую он, казалось, боялся выпустить на волю.       И эти воспоминания продолжали волновать её — не как далёкий отголосок былого, а как обещание чего‑то большего. В тишине ночей она представляла, как Филипп думает о ней, как в его сердце, быть может, живёт то же самое чувство — трепетное и бесконечно светлое. И в эти мгновения ей казалось, что расстояние между ними тает, а взаимная любовь соединяет крепче любых слов.       Один вечер в начале знойного августа во дворце мужа остался в памяти Анжелики надолго. Ее познакомили с юным шевалье Доржераком, который явился на бал прямо с театра военных действий во Фландрии. Молодой гасконец рассказал о последнем сражении при Дюне, в котором маршал де Тюренн одержал значительную победу над Хуаном Хосе.       — Эту победу де Тюренн одержал благодаря маркизу дю Плесси, который в день решающего сражения проявил исключительную храбрость и решительность.       Сердце Анжелики пропустило несколько ударов, а руки предательски задрожали, когда она услышала слова шевалье:       — Со своими драгунами он обрушился на испанцев с левого фланга. Его конь пал в этом бою. А он получил ранение в руку.       Пользуясь свободой общения, царившей на праздниках в отеле Весёлой Науки, где гости переходили от одного кружка к другому, чтобы насладиться встречей со старым знакомым или завести новое знакомство, Анжелика с самым непринуждённым видом подошла к шевалье. Используя свои женские чары, чтобы пленить юного восторженного Доржерака, она подробно расспросила его о своем кузене Филиппе дю Плесси. Заметив, что юную графиню де Пейрак взволновала новость о ранении маркиза дю Плесси, шевалье заверил её, что храбрый воин уже вне опасности и идёт на поправку. Польщённый вниманием очаровательной хозяйки, которая выглядела обворожительной в своём лёгком платье цвета слоновой кости с высоким кружевным воротником, украшенным нежным жемчугом, юный гость осмелился пригласить её на танец.              Музыка правила этим вечером во дворце гостеприимного графа де Пейрака, где беззаботные южане в медлительном менуэте и в зажигательной фарандоле знакомились с новыми гостями и предавались самому отчаянному флирту.       Все, что узнала Анжелика из непринуждённой болтовни молодого гасконца, наполнило её сердце ликованием. В танце Анжелика повторяла про себя:       — Он жив! — пленительный поворот.       — Он жив и не женат! — изысканный поклон.       — Какое счастье! — шаг навстречу, реверанс.       — Так вы утверждаете, что старый маркиз дю Плесси-Бельер ушёл из жизни, — легкая тень омрачила лицо Анжелики. — Какая печальная новость!       Граф де Пейрак, наблюдая за танцующими парами, заметил необычное оживление Анжелики. Её локоны слегка растрепались от быстрых движений в танце, отдельные пряди выбились из причёски и игриво обрамляли лицо, подчёркивая нежный румянец, вспыхнувший на щеках.       «Что с ней сегодня? — удивился он. — Её глаза блестят ярче обычного, а смех звучит непривычно звонко».       Он заметил, как она на мгновение встретилась взглядом с молодым шевалье де Доржераком — тот поклонился ей с изысканной галантностью, чуть задержав взгляд дольше приличия. В груди графа шевельнулась лёгкая ревность, острая, как укол шпаги, но тут же Анжелика обернулась, поймала взгляд мужа и улыбнулась.       Жоффрей невольно улыбнулся в ответ, и ревность растаяла.       «Пусть веселится, — решил он. — В конце концов, разве не для этого я и устраиваю эти вечера? Лучше видеть её такой — живой, сияющей, настоящей, чем с застывшим отсутствующим взглядом.

***

      Ветер в августе накрыл Тулузу сухими жаркими потоками воздуха. Едва наступало утро, как шафранное солнце неумолимо поднималось по безоблачному небу, воспалённым оком впивалось в землю, в стены каменных домов. Птицы смолкали в листве деревьев. Розовый город, казалось, вымирал днём. Все спасались от нестерпимой жары в прохладе домов за толстыми стенами. Жизнь в городе в знойные часы протекала лениво и праздно.       Граф де Пейрак отсутствовал: уехал на свой рудник в Пиренеях. Анжелика тяжело переносила жару, впервые оказавшись в таком жарком крае. В провинции Пуату, где она родилась и выросла, комфортный климат создавали порывы ветра, которые приносили в окрестности Монтелу и Плесси влажный воздух с Гасконского залива. Измученная и вялая, с охватывающим и не отпускающим чувством странного опустошения, она бесцельно бродила по залам дворца в одиночестве. В довершение ко всему, ей перестала нравиться острая еда со специями, привычными для южан. Запах чеснока вызывал у нее непреодолимое отвращение. Она похудела. Её лицо осунулось. В конце дня девушка спускалась в сад, чтобы насладиться прохладой в тени деревьев. Тишину, царившую вечером на аллеях, нарушало лишь стрекотание сверчков. Прогуливаясь по дорожкам, Анжелика доходила до густой рощи и медленно возвращалась домой.       Камеристка Марго, наблюдая за ней, хмурила брови и качала головой, раздражая свою госпожу только одним своим видом. Уверенная и ловкая, она, казалось, читала все тайные мысли юной супруги графа де Пейрака.       — Входи, Марго! — с досадой окликнула Анжелика камеристку августовским утром, когда до неё донеслись знакомые торопливые шаги в галерее.       Безветрие и полыхающий диск солнца в окне спальни обещали жаркий день. Ощущая уже привычную в последнее время горечь во рту, она спросила унылым голосом вошедшую камеристку:       — Ты принесла прохладительный напиток?       Марго поставила стеклянный кувшин с напитком и бокал на маленький столик. Поправляя покрывало, она бросила внимательный взгляд на свою юную хозяйку — та сидела неподвижно, уставившись в окно.       — Позвольте спросить вас, госпожа графиня.       — Что ты хочешь, Марго? — вздохнула Анжелика, не глядя на камеристку.       — Вы понесли? — с тревогой в голосе высказала предположение камеристка, осторожно коснувшись обнажённой руки графини.       — Понесла?! — Анжелика отпрянула, в её глазах отразилось удивление. — Этого не может быть! — сразу же уверенно возразила она, откидываясь на изголовье. Но тут же замерла, словно пронзённая внезапной догадкой. Больше двух месяцев её не беспокоили женские недомогания. Она не придала этому обстоятельству особого значения, списав всё на переживания из‑за замужества.        Дрожь пробежала по телу. Анжелика невольно обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от надвигающейся реальности. Стараясь соединить разрозненные мысли, она перевела взгляд на служанку, уже не сомневаясь, что та права.       «Жоффрей!» — вертелась в голове одна-единственная мысль. Перед глазами возник образ мужа: его холодный взгляд, сжатые губы, жёсткая линия подбородка.       «И, вероятнее всего, как только ему станет об этом известно, он заточит меня в монастыре, ведь так обычно поступают мужья с неверными женами. А ребёнок, её и Филиппа ребёнок?»       При мысли о ещё не родившемся ребёнке Анжелику сразу же охватило болезненное чувство безысходности. Она представила крошечное существо, которое уже живёт внутри неё, — беззащитное, невинное, обречённое заплатить за грех матери. От этой мысли горло молодой женщины сдавило спазмом, а к глазам подступили слёзы. Не двигалаясь, она растерянно уставилась в одну точку, но постепенно гнетущая тишина стала для неё невыносимой. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.       — Матерь Божия! — воскликнула камеристка, взглянув на побледневшее и безжизненное лицо своей госпожи. — Да не стоит так отчаиваться!       — Марго, ты, разумеется, не посмеешь утаить эту новость от моего мужа! — собственный голос показался Анжелике чужим, хриплым, словно доносился издалека.       — Пока не стоит рассказывать графу об этом, — невозмутимо возразила Марго.       В спальне снова наступила гнетущая тишина, прерываемая негромким пением птиц из открытого окна. Анжелика машинально сжала край покрывала, чувствуя, как ногти впиваются в кожу — эта боль хоть немного отвлекла её от терзающих душу мыслей.       — Позвольте дать вам один совет, — понизив голос, произнесла камеристка. — Постарайтесь скрыть всё от мужа. Ведь это дитя вы понесли не от него, верно?       Анжелика кусала губы, пытаясь сдержать слёзы, но всё же не удержалась и молча расплакалась.       — Марго, ты осуждаешь меня? — спросила она, не глядя на камеристку. Вздохнув, обречённо покачала головой. — Считаешь меня распутной?       И словно заранее соглашаясь с мнением Марго, добавила:       — Вероятно, ты права.       Неожиданно Анжелика вздрогнула и пронзила служанку взглядом больших зелёных глаз. И сразу же сбивчиво заговорила:       — Но это случилось ещё до свадьбы, в Монтелу… Ты не можешь представить, какой я себя считала униженной навязанным мне браком. Мой отец всё решил за меня. И в довершение ко всему, я ещё узнала, что мой будущий муж — уродлив, хромой. Но граф де Пейрак непременно желал заполучить рудник — моё приданое! И только поэтому — у меня в этом нет ни малейших сомнений — его выбор остановился на мне. Марго, если бы ты только знала, как он был мне ненавистен!       Анжелика подняла бокал с ледяным напитком и, сделав торопливо несколько глотков, продолжала:       — А Филипп — мой старший кузен. Он приехал в отпуск в Плесси незадолго до моего отъезда из Монтелу. Мне казалось, что я всегда любила его, с самой первой нашей встречи несколько лет назад. Меня приводила в отчаяние каждая мысль о будущем замужестве. Я готова была на всё, лишь бы избежать этой участи…       Молодая женщина замолчала и уставилась в одну точку. Неожиданно она улыбнулась и сбивчиво заговорила:       — Мы провели вместе чудесный день… Он молод, очень красив… , и я всё ещё люблю его…       — Храни вас Бог! — голос Марго звучал тихо, но твёрдо. — Этого никто не должен узнать. Все поймут, что ваш ребёнок не от супруга.       Помолчав немного, уже с досадой в голосе она добавила:       — Мари — маленькая дрянь! Эта ваша новая служанка разнесла по всей Тулузе, что вы не делите с господином графом супружескую постель.       Анжелика, тяжело вздохнув, расправила плечи, осознавая, что рано или поздно Жоффрею откроется правда. Пальцы её непроизвольно сжались, костяшки побелели. Она глубоко вдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и сказала себе: «Не время отчаиваться. Мне ещё понадобится вся сила духа, что у меня есть, чтобы защитить себя и своего ребёнка».       — Но что же делать, Марго? — спросила Анжелика спокойным и уверенным тоном, в этом вопросе прозвучала вся глубина осознания собственного положения.       Камеристка молча встала и подошла к окну, плотно прикрыла высокие створки — знойный полдень вступал в свои права, и даже воздух, казалось, стал тяжелее. Повернувшись к госпоже, она твёрдо произнесла:       — Мы что‑нибудь придумаем!