Красные Витражи

В северо-западной, прибрежной, части обширной территории Тристиквэ-Рэгнум протянувшаяся на сотни миль береговая линия изрезана длинными заливами-фьордами. Эти живописные озёра с кристально чистой водой глубоко вдаются в древние горы и отделяют многочисленные полуострова с крутыми скалистыми берегами. Здесь, на одном из небольших островов на озере, соединенном с сушей лишь узким перешейком, на вершине базальтовой скалы расположился старый каменный замок. Вот уже много веков страж-великан молчаливо взирает на пустынный ландшафт, надёжно храня тайны этого уединённого места, что отличает особая, печальная красота. Большую часть времени остров окутан густым туманом, который, подобно седому стяжателю, ревниво оберегающему свои сокровища, скрывает за плотной молочной пеленой устремлённые ввысь пикообразные купола, стрельчатые арки и массивные колонны главного паласа замка. Однако стоит туману на мгновенье рассеяться, обнажив горные вершины из чёрного базальта, как на светлом небосклоне, словно по волшебству, выступит грациозный и величественный силуэт старинного дворца. Его роскошный фасад, щедро украшенный чудесными лепниной и скульптурами; тяжёлые ступенчатые столбы-контрфорсы, соединенные со зданием изящными округлыми аркбутанами под шестигранными и звездчатыми куполами; ажурные шатры с их сложными барельефами — подлинный триумф мастерства зодчих давно минувших столетий — поражают воображение. Это рукотворное великолепие не может не тронуть даже самого искушённого ценителя, и даже самого черствого из людей заставит задуматься о вечном. О прекрасном. Правда, любоваться фантастическим зрелищем случайные путники смогут лишь до тех пор, пока застенчивая солнечная улыбка, столь редкая в этих суровых землях, не сменится хмурым взглядом из-под густых нависших туч; в любое мгновение этот печальный взгляд затуманится слезами проливного дождя — и плотное белое марево вновь укутает неприступный замок. Так гордая мать старательно кутает слишком красивое дитя, чтоб скрыть своё драгоценное сокровище от завистливых взглядов. Что ж, этот край не для неженок. Слабым духом и телом не место в этом нордическом царстве бескрайних вересковых пустошей и торфяных топей. Здесь всегда прохладно и очень влажно. Погода меняет своё настроение, как своенравная красавица: то угрюмо насупится, делая всё вокруг мрачным, серым и бесприютным; то расплачется навзрыд, орошая слезами — прихорашивая — влажно-трепещущие осины, рябины, ясени, черемуху, да берёзы. То вдруг благосклонно одарит лучезарной улыбкой — и радостно заискрится-закрасуется чёрный базальтовый песок укромных пляжей. То расхохочется безудержными брызгами всепроникающего солнечного света — и мягкие силуэты гор тут же меняют свои сдержанные цвета на ослепительно яркие и чистые краски, а стиснутые ими узкие долины являют синему небу — точно смущенные девушки из шкатулок — свои сокровенные богатства. Но чаще всего нежданно налетают с моря шквальные ветра, кружа всё вокруг в безудержном танце, пронизывая насквозь, и яростно, словно пыльный ковёр, встряхивают плотное, бескрайнее полотно из вереска, папоротников, брусники, черники, лишайников. Сильный ветер ограничивает рост растений. Жители этой части Тристиквэ-Рэгнум давно научились довольствоваться тем, что есть. Тем более, что здешняя почва, благодаря базальту, весьма плодородна, а в быстрых прозрачных речушках и узких заливах в изобилии водятся форель, лосось, крабы и устрицы. В древних лиственных лесах вековые сосны, осины, берёзы, ивняк и рябины, живописно перемешанные с зарослями карликового вереска, блаженствуют на мягком ковре из зелёных мхов и лишайников. Грибов кругом видимо-невидимо. Прыткие ящерицы, огромные лоси, шустрые зайцы и дикие кролики, белки и куницы — все лесные обитатели чувствуют себя здесь привольно. Не на что жаловаться и многочисленным пернатым — коростели, беркуты, гагары, чижи, глухари и даже орланы-белохвосты давно облюбовали эти холодные, поэтично-красивые места. Жители этого острова — а также других, более мелких, объединённых в архипелаги островов прибрежных вод, равно как и поселенцы окружающих их холмистых долин, — суровы и немногословны. Земли эти носят общее лиричное название — Каллунаполю́дэс. Местные жители — мужчины и женщины — высокие и сильные; их красивые лица с крупными правильными чертами словно высечены из камня. Здесь не принято открыто выражать свои эмоции. Любое проявление чувств воспринимается неоднозначно — как странность или слабость. Но если понадобится защищать свой дом, каждый без исключения, не задумываясь, будет стоять насмерть, до последней капли крови. Ибо каждый житель — представитель ли старинного знатного рода, или простой крестьянин — с молоком матери впитал любовь к этой зачарованной земле, окутанной туманом и древними тайнами. И стар, и млад надёжно, как семейные реликвии, хранят эти тайны, бережно передавая из поколения в поколение. Каждому с детства известны негласные правила: о чём можно говорить открыто; о чём следует шептать вполголоса в темноте, вдали от нескромных ушей; а что дóлжно сохранить любой ценой — даже ценой собственной жизни. К чужакам относятся с подозрением — им здесь не место. Это красивая и холодная земля. Она рождает подобных себе. Она не приемлет слабых. И никогда не прощает слабости. Никому.

~~~

Вечереет. Ветер становится заметно прохладнее, его порывы усиливаются. Громадные вековые лиственницы и ели, что окружают неприступную цитадель на скале, нехотя гнутся под шквальным напором, не в силах сопротивляться разгулу стихии. По-осеннему свежий воздух бодрит; он пахнет сырой землёй, дождём и морем. Остров Контри́тумкор готовится встречать живописный закат, который, подобно щемяще-красивому перебору струн — последнему аккорду, взятому рукой искусного арфиста, завершит очередной день ранней приморской осени. По длинной боковой анфиладе паласа неспешно идёт молодая женщина, стройная и высокая. Царственная посадка головы, гордая осанка, плавные и грациозные движения — всё выдаёт в ней знатную даму. Тяжёлые фалды шлейфа её отороченного беличьим мехом манто из бордово-красного бархата, надетого поверх длинной шелковой туники, монотонно шуршат в такт её плавным шагам. В глубоких складках красиво играет, переливаясь, искусная золотая вышивка в виде растительного орнамента. Её густые тёмные волосы до колен, блестящие и гладкие, как шёлк, покрывает накидка из алой парчи, поверх которой надет инкрустированный драгоценными камнями широкий золотой обруч. Тонкое красивое лицо её бледно, и лишь большие зеленые глаза в обрамлении чёрных ресниц выделяются на нём, сверкая в дворцовом полумраке таинственным изумрудным блеском. Прекрасная женщина направляется к увитому плющом и глициниями каменному балкону-э́ркеру. Подойдя вплотную, она изящно облокачивается о его тяжёлый округлый выступ. От прикосновения к прохладному камню нежная кожа на её тонких руках тоже становится холодной — но, погружённая в свои мысли, она этого словно даже не замечает. Из-за густого тумана, окружившего замок плотным кольцом, дальше высоких и мощных крепостных стен почти ничего не видно. Но кажется, что её изумрудный взгляд устремлён вдаль, сквозь серебристо-белый туман. Будто далеко-далеко, даже через многие мили, за чуть тронутым пунцовым закатом горизонтом, темноволосая красавица как наяву видит нежно-лиловые пустоши медового вереска, что в это время года всë ещё обильно цветёт, радуя глаз фиолетовой нежностью своих прелестных цветов, напоминающих миниатюрные колокольчики. Растворяясь в изумрудной зелени полей на пологих склонах холмов, обдуваемых холодными ветрами, розоватые облачка вереска колышутся, как подернутая рябью поверхность воды, и далеко вокруг источают свой дивный, пьянящий аромат. Неровными золотисто-пурпурными мазками просвечивает сквозь пелену тумана алеющий небосклон. Загадочно и немного пугающе выступают из мрака эркера очертания грациозного силуэта в красном. Кажется, что прямая и стройная, укутанная красным бархатом фигура с горделиво расправленными плечами навеки застыла у массивного края балкона, украсив этот уединенный уголок дворца, подобно прекрасным античным статуям. Неподвижно стоящая женщина продолжает смотреть сквозь туман долгим, застывшим взглядом. Торжественен и печален её величественный облик. Совершенен её точёный профиль. Подёрнутые поволокой изумрудные глаза устремлены в неведомые дали — туда, где вековые деревья скрывают мрачные торфяные болота. Там, на древних пустошах, неравномерно пересыпанных крапинками клюквы, брусники, голубики, морошки, в сыром и прохладном дыхании влажной земли чувствуется что-то мрачное. Холодный воздух пахнет сосновой смолой, торфом, вереском и грибами, терпкими древесными запахами, а ещё чем-то…тревожным. Рваные клочья тумана беспорядочно висят на кустах — и кажется, что они шевелятся на ветру, как чьи-то лохмотья. В иных топях до сих пор находят останки мужчин, женщин и детей — людей и прочих существ, населявших бескрайние просторы Тристиквэ-Рэгнум тысячи лет назад. Благодатная болотная среда так хорошо законсервировала утопленников, что ни сами тела, ни одежда, ни оружие воинов, погибших во время кровавых боев и нашедших здесь свой последний приют, почти не пострадали за минувшие века. Часто на торфяниках можно наблюдать зрелище, наводящее ужас на всякого, кому случилось его застать: словно по какому-то волшебству, на поверхности болота постепенно вздувается огромный пузырь — и вдруг неожиданно лопается, выбрасывая высоко вверх струи воды и грязи. А ещё здесь часто слышатся заунывные пугающие звуки: то будто кто-то тихо стонет — словно зовёт на помощь раненый, то как-будто красивый чистый женский голос тихо напевает тоскливую погребальную песню… А бывает, раздаются душераздирающие крики, от которых даже у смельчаков кровь стынет в жилах и волосы встают дыбом. «Гиблыми топями» называют люди эти мрачные места и по возможности всегда обходят их стороной. Ещё столетия назад местные жители проложили тропы, чтобы ненароком не заблудиться и — не дай Всевышний! — очутиться безлунной ночью на мрачных, жутких болотах. Но не всегда удаётся странникам обойти проклятые топи. Промозглыми осенними ночами на сырых болотах появляются таинственные танцующие огоньки. Припозднившиеся путники в немом оцепенении наблюдают, как между чёрными силуэтами кустов и деревьев мелькают небольшие светящиеся шары со странным желтым, белым или зеленоватым свечением. А то и внезапно зажгутся недобрым голубым светом фитили призрачных свеч — и тогда, если дорогá жизнь, скорее уноси ноги. Жители здешних краев с суеверным страхом относятся к блуждающим огонькам на местных болотах. Каждый знает множество страшных историй о том, как блуднички — или, как их ещё называют, «фонарики» — заманивают путников в самую трясину, откуда несчастным уже никогда не выбраться. Есть поверье, что огоньки указывают на место, где зарыт клад, и жадные — или же отчаявшиеся — люди готовы рискнуть, лишь бы найти спрятанные кем-то сокровища. Однако вместо несметных богатств находят они там свою гибель. Правда это или нет — но в тихих замшелых водах бледнеют всё новые лица, и ужас навеки застыл в их открытых глазах. «Свечи покойников» — вот как ещё называют огни на болотах.

~~~

Леди в красном всё смотрит в даль — и кажется, будто загадочное далёко приоткрывает ей завесу тайны, недоступную пониманию обычных смертных. Будто печальный взгляд её холодных изумрудных глаз проникает в самую суть бытия. И нет никого, с кем могла бы она поделиться своими древними знаниями. Словно это тяжёлое бремя, которое она вынуждена нести до конца дней своих. В полном одиночестве. Но вот её застывший безмятежный взгляд, взгляд сфинкса, обратился к круглой четырёхъярусной башне — донжону, с которого страж, жестикулируя, что-то кричал караульным, отвечавшим ему с крытой галереи наверху крепостных стен. Красная леди проследила взглядом туда, куда указывал дозорный. Туман ещё не до конца развеялся, и за пределами башни почти ничего не было видно. Однако через несколько мгновений молодая женщина смогла разглядеть очертания всадников, движущихся в сторону крепости. Эркер, где она стояла, располагался на верхнем уровне дворца, и в ясный день окрестности замка отсюда хорошо просматривались на несколько миль вокруг. По мере приближения всадников их силуэты вырисовывались всë чётче, и уже скоро внимательно наблюдавшая за ними женщина сумела различить небольшой конный отряд примерно из двух десятков человек. Судя по бешеному галопу лошадей, всадники их нещадно пришпоривали, чтобы двигаться как можно быстрее. Вероятно, что-то вынуждало их нестись вперёд сломя голову, несмотря на опасность в любой момент быть обстрелянными стражами замка. Как призраки, неожиданно возникшие из тумана и стремительно приближающиеся к чужим владениям, непрошеные гости, намерения которых были неясны, являлись лёгкой мишенью для лучников. Последние уже выстроились на галерее, проходившей сверху по высокой толстой каменной стене на наклонном цоколе, готовые по первому окрику своего капитана выпустить смертоносные стрелы из-за каменных зубцов примыкавшего к галерее бруствера. Лицо дамы, напряжённо всматривающейся вдаль, омрачилось. Тёмные, красиво изогнутые брови недовольно нахмурились. Здесь не рады незваным гостям — и если они намерены во чтобы то ни стало попасть в замок, так пусть у них будет веская причина не быть убитыми. Не сбавляя темпа, всадники всё продвигались вперёд, прямо к неприступной цитадели. Путь к замку, расположенному на выступе базальтовой скалы, с краю узкой долины, проходил через плато с невысокой растительностью, лежащее к нему под значительным уклоном. Туман со стороны отряда также был плотным и не давал полностью разглядеть замок, но по мере приближения чужеземцев, его тёмный силуэт, опоясанный каменным кольцом замшелых острозубчатых крепостных стен, медленно и торжественно выступал из своего белого савана. Внезапно густую серебристую завесу пронзили кроваво-алые кинжалы света уходящего за горизонт солнца, окропив бледную пелену багровыми и малиновыми брызгами. В мгновение туман рассеялся, словно кто-то невидимый намеренно сорвал занавес, явив утопающую в червонном и розовом золоте даль с крупными перистыми мазками, — и изумленным взорам невольных зрителей предстали ощетинившиеся пинаклями контрфорсы и заострённые кверху фланкирующие башни древней цитадели. Её резко очерченные линии выступали на фоне закатного неба, заслоняя собой алеющий горизонт. При виде возникшего из глубины времён грандиозного сооружения приближающиеся к его границам всадники испытали невольный трепет. Вот уж над крепостными стенами с искусно декорированными зубцами в виде ласточкиного хвоста показался расположенный в самом сердце замка дворец из серого камня. По мере приближения к цели непрошеным гостям постепенно открывались великолепные широкие оконные проемы, высокие стрельчатые своды центральных и боковых нефов паласа, декоративные аркады его фасадов, устремлённые к самому небу ромбоидальные и конусообразные крыши высоких башен с кольцами изящных фронтонов. Но отчего-то это великолепное сооружение — подлинный шедевр архитектурной мысли, несмотря на его монументальную красоту, выразительность форм и экспрессию декоративных элементов, навеяло печаль на тех, кто в это мгновение любовался им. В этом далёком северном краю заход солнца представляет собой невероятное зрелище, и пусть любоваться им суждено недолго, но даже сей краткий миг подаренной природой красоты всегда производит неизгладимое впечатление на каждого, кому выпало его наблюдать. Будто зачарованные, смотрели не сбавляющие бешеного темпа всадники, как алые блики заката слегка касались роскошной лепнины дворцового фасада, придавая невероятные оттенки старинному орнаменту, и поочередно зажигали огоньки пламени в хищно разверзнувшихся пастях и клювах многочисленных химер и горгулий, украшающих серокаменные стены дворца. Отчего-то каменные выпуски водосточных желобов, скульптурно оформленные в виде мифических существ, в этот волшебный час заходящего солнца выглядели особенно мрачно и зловеще. Окутывающая замок мистическая атмосфера была почти осязаема и приводила всадников в уныние, внушая суеверный страх и невольно принуждая натягивать поводья, сбавляя темп, — чему хрипящие, загнанные лошади, губы и удила которых были сплошь покрыты пеной, были только рады.

~~~

Не так просто было попасть в эту старинную цитадель, каменные стены которой умелые строители прошлого воздвигли на совесть, превратив место в поистине неприступную крепость, веками надёжно защищающую её обитателей. Весь замок по кругу опоясывал неглубокий ров — скалистая почва не позволяла придать ему большую глубину; но этого было достаточно, чтобы в случае непредвиденного вторжения препятствовать продвижению пехотных сил нападающих. Гребень земляного вала прямо перед рвом нёс на себе палисад из вкопанных в землю, заострённых и плотно пригнанных друг к другу деревянных колов. К внешней стене замка вёл перекинутый через ров подъёмный мост, который поддерживали несколько громадных опорных брёвен. В вертикальном положении мост, который приводили в движение спрятанные в здании над ним подъемные механизмы, закрывал собой тяжёлые, обитые железом двустворчатые ворота. Сразу за ними на цепях висела железная решётка из стальных четырёхгранных прутьев, которая при необходимости опускалась по специально проделанным в стенах пазам. В случае опасности цепи немедленно обрубали — и тогда массивная решетка быстро падала вниз, преграждая путь захватчикам. К боковой калитке у ворот был проложен отдельный подъёмный трап. Преодолев крутой подъём, небольшой отряд почти синхронно перешёл с галопа на рысь. И когда расстояние между ними и палисадом перед рвом, окружающим внешнюю стену замка, значительно сократилось, быстрый аллюр измотанных длительной скачкой животных наконец сменился на шаг. В напряжённом молчании наблюдали за чужаками вахтенные на верхней площадке надворотной башни по ту сторону рва. Впереди отряда из пятнадцати человек скакал знаменосец, который держал прикреплённое к длинному древку развевающееся на ветру небольшое цветное полотно с изображением копья, обвитого плющом. Караульные разглядели, что отряд также сопровождала небольшая повозка — скорее всего, там находился провиант, боевые запасы и самые необходимые в военном походе предметы. То, как, несмотря на усталость, держались в седле всадники; их сверкающие в золотисто-алых лучах заката конический формы шлемы с носовыми пластинками; их блестящие доспехи и оружие; богатая сбруя породистых — вороных, гнедых и пегих лошадей, красноречиво говорили о том, что у стен замка — пока неясно, какими судьбами — оказались не простые налётчики — солдаты удачи, отпетые разбойники, а родовитые представители знатных семейств: благородные воины со своими оруженосцами. Как только всадники оказались у неглубокого сухого рва, из которого угрожающе торчали заострённые колья, они натянули поводья, принуждая разгоряченных лошадей остановиться. Хоть привратник и караульные давно заметили чужестранцев, последние всё равно протрубили в рог, оповещая о своём визите, как того требовал обычай. Небольшой отряд застыл в ожидании. — Стой, кто идёт! Из каких земель вы прибыли, и что привело вас в столь поздний час к стенам чужих владений? На зычный окрик привратника вперёд выступил всадник верхом на красивой белой лошади. Редкая, соловая масть скакуна явственно указывали на особое, высокое положение этого человека. Шлем почти скрывал его лицо, но по его гордой осанке, широким плечам и внушительной статной фигуре, по тому, как плотно обхватывали бока лошади его крепкие длинные ноги, нетрудно было предположить, что благородный воин ещё молод, здоров, полон сил и отваги. Когда всадник с высоко поднятой головой обратился к караульным на башне, его густой, низкий голос звучал властно и повелительно, раздаваясь далеко вокруг: — Приветствую достопочтенных владельцев этого великолепного замка. Я — лорд Эгрегир Синсерион, старший сын лорда Гинтамитера Синсериона из замка Монтеканвалис в Восточных горах. — Молодой лорд говорил на общем языке, который был хорошо знаком большинству народов, населяющих Тристиквэ-Рэгнум. Люди благородного происхождения, как правило, владели им в совершенстве — однако едва уловимый, характерный акцент выдавал в говорящем жителя Восточных земель. Не терпящим пререканий тоном лорд продолжал свою речь: — Со мной только мои ближайшие соратники и наши оруженосцы. Мы прибыли как друзья, а не как враги — у нас нет ни малейшей причины желать недоброго благородному лорду и обитателям его замка. Всевидящий свидетель — не злой умысел, а печальная необходимость, вызванная несчастливым стечением обстоятельств, вынудила нас невольно вторгнуться во владения вашего достопочтенного сеньора. А посему я уповаю на его великую милость и снисхождение к несчастным путникам, смиренно просящим временного пристанища под покровом стен этой древней цитадели. Прошу немедленно сообщить вашему лорду моё имя и выражение надежды на его великое милосердие. Не по своей воле оказались мы в этом бедственном положении, и нам приходится лишь надеяться, что старинный обычай гостеприимства в этих краях чтят также свято, как и в нашей родной земле на Востоке. Несмотря на то, что молодой лорд старался говорить спокойно, соблюдая необходимый церемониал — что вызывало невольное уважение у слушающих, сквозящая в его голосе тревога выдавала желание попасть в замок как можно быстрее. Очевидно, у него имелась на то веская причина. Возбужденные лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, грызли удила, негромко ржали и фыркали. Несчастные животные умирали от жажды — так же, как и всадники, которые после многочасовой скачки бешеным аллюром едва держались в седле. Однако они старались не подавать виду и прилагали поистине нечеловеческие усилия, чтоб не терять хладнокровия перед теми, кто сейчас решал их судьбу. А точнее, судьбу одного конкретного человека, ради которого они — храбрые воины, отпрыски благородных семейств, прекрасно знающие этикет, — предприняли весьма рискованную попытку вторгнуться в чужие владения; в краю, где их никто не знал, даже не имея каких-либо рекомендаций или сопроводительных грамот. Воистину, это было почти безумие — но у них просто не было иного выбора, ибо это был их единственный шанс. На верхнем уровне надворотной башни возникло какое-то движение. Послышались негромкие голоса переговаривающихся стражников и отрывистые приказы капитана. Казалось, прошла вечность, когда с вершины башни наконец понеслись звуки рога, — и уже почти совсем было отчаявшиеся люди услышали, как вращается лебёдка, с грохотом разматывая мощную железную цепь, соединяющую подвижную часть деревянного моста с подъёмными механизмами в здании над ним. У всех вырвался невольный вздох облегчения. Отчего-то только сейчас лорд Эгрегир заметил трепещущий флаг на вершине главной замковой башни — он поднял голову вверх, пытаясь разглядеть рисунок на полотне, чему мешали резкие порывы ветра со стороны залива; остальные члены отряда невольно последовали его примеру. Внимательно присмотревшись, можно было различить ветку с цветком синей гортензии. Одним даже показалось, что изображённый на флаге цветок был сухим. И почему-то этот символ на родовом гербе владельцев неприступного замка вызвал у лорда Эгрегира какое-то мрачное предчувствие.