Красные Витражи

В самом дальнем, восточном, крыле огромного старинного дворца бóльшая часть обширного внутреннего пространства отведена под витражные мастерские, которые оснащены всем необходимым для создания неповторимых шедевров. За исключением самой хозяйки замка, Магистра Ниавиденса и нескольких самых преданных слуг, вход сюда строжайше запрещён. Веками трудятся здесь стеклодувы и искусные витражисты, — настоящие художники по стеклу — создавая уникальные красные витражи для огромных высоких ажурных окон стреловидной формы, что украшают главный дворец Красного замка, Рубрум Каструм. В витражных мастерских стеклодувы выдувают массу из предварительно расплавленных стёкол различных оттенков красного с помощью трубки в сферический пузырь, который в горячем состоянии скатывается в цилиндрическую форму. Пока цилиндр ещё горячий, от него отрезают концы и деревянным шпателем расплющивают его в плоский прямоугольник. Как правило, красный — самый сложный для изготовления цвет, поскольку он пропускает очень мало света, — обычно в этом случае горячее выдувное стекло мастера погружают в сосуд с красным красителем, который плавится со стеклом. Однако в Рубрум Каструм в этом никогда не было необходимости: в мастерские стеклодувам изначально приносили стëкла красного цвета — как правило, это был Магистр Ниавиденс, являвшийся в любое время со своим шёлковым мешочком, из которого он вытряхивал бесценное содержимое на специальный стол. Затем с материалом работают стеклодувы, а уж после — художники-витражисты. На основе предварительно выполненного наброска художник по стеклу рисует план металлического каркаса, скрепляющего стекло, и цвета каждой детали. Далее, выбираются цвета из образцов кусочков разных оттенков красного, предоставленных мастером-стеклодувом. После утверждения плана, его точная копия в натуральную величину рисуется углем на большом деревянном полотне, покрытом гипсом; положение и цвет каждой фигуры отмечают и пронумеровывают. Затем из листов стекла определенного оттенка красного вырезают кусочки нужной формы, в точном соответствии с эскизом. Приложив горячее железо к краю листа, можно образовать трещину, которую затем направить в более или менее нужном направлении. Затем мастер придает осколку дополнительную форму, «поглаживая» или крошив осколки стекла с его краев с помощью зубчатого инструмента — «утюга для шлифования». На кусочках стекла художник прорисовывает детали рисунка: лица, одежду, тени и другие элементы — в соответствии с предварительным эскизом. Затем художники помещают витражную конструкцию на открытый мольберт, поставленный перед окном, или же ставят стекло на прозрачный стол, чтобы видеть эффект света, проходящего через стекло. После того как роспись закончена, она запекается в печи при температуре 600 градусов Цельсия, чтобы закрепить цвет и создать цельное изображение, способное сохраняться многие столетия. На завершающем этапе стёкла соединяют между собой свинцовыми H-образными профилями, которые удерживают их вместе. В целях гидроизоляции и прочности конструкции, промежутки между стеклом и свинцом заполняют смолой, а края заделывают воском. Полоски свинца спаивают вместе, образуя единую законченную конструкцию. Учитывая, что мастерам приходилось буквально по частям собирать красные стекла, ожидая, когда Магистр Ниавиденс явится к ним с очередной порцией красных осколков, весь процесс порой растягивался на десятилетия, и лишь спустя длительное время, наконец устанавливали витраж туда, где подобное окно отсутствовало. Чрезвычайно сложна и трудоёмка эта необычная работа, она отнимает много времени и сил у мастеров. Лишь те, кто в совершенстве освоил искусство рисования светом, коим является витражное мастерство, владеют секретами производства. Для того чтобы достичь необходимый эффект, множество разных факторов должны учитывать художники, ведь всё что угодно влияет на конечный результат: интенсивность внутреннего и внешнего освещения; способность материала пропускать свет, который, в свою очередь, будет особым образом преломляться, затемняться и фрагментироваться; насыщенность красок; и, несмотря на то что восприятие изображения может меняться, в зависимости от времени суток, мастерство витражистов, прежде всего, призвано помогать сохранять цветовую гармонию. Именно к этому изо всех сил и стремятся умельцы Рубрум Каструм, к этому готовятся в ожидании очередной порции красных стёкол — о происхождении которых никто из них никогда не задаёт лишних вопросов. Это тоже под запретом. И так было всегда. Так есть. И так будет. Мастера чрезвычайно обрадовались, когда достопочтенный доктор вошёл, неся следующую порцию красных стёкол: люди обступили его, рассматривая высыпанные на гладкий деревянный стол осколки; витражисты громко восхищались новыми великолепными образцами алых, бордовых и нежно-малиновых оттенков. Всем не терпелось приступить к работе, чтобы завершить свой многолетний труд, и они немедленно принялись за дело. В замке никто никогда не видел, чтобы кто-то выходил или заходил в восточное, изолированное от остального мира, крыло замка. Что там на самом деле происходит знали лишь избранные слуги, Магистр Ниавиденс, леди Гелидар и… менестрель в бархатной маске.

~~~

За окном, словно погребальные костры, пламенели рябины. Зарядил дождь, он без конца стучал по карнизам, наводя тоску своим монотонным плачем. Кусты и деревья совсем потемнели от дождя, их ещё недавно пышные кроны сильно поредели, и они стыдливо жались друг к другу под редкими, но резкими порывами пронизывающего ветра. Не прекращая каркали вороны, то и дело усаживаясь на выступы и барельефы замшелых фасадов дворца среди хищно осклабившихся горгулий и чудовищ: почти сливаясь с почерневшим от влаги камнем, они и сами напоминали каменные изваяния. Тяжёлые намокшие листья беспорядочно громоздились на аллеях парка, пестрой бесформенной массой прилипали к неубранным садовым скамьям и одиноким перголам, высоким ажурным окнам и каменным стенам дворца, гордо и печально возвышающегося посреди дышащей холодным морем и изменчивыми туманами осени. На ведущих от дворца аккуратных дорожках, вплоть до самых ворот, лежали цветы и листья: их бросали люди, пришедшие проводить повозку с телами молодых лордов, Эгрегира и Дилектира Синсерионов. Воистину это было самое грустное зрелище, которое когда-либо видели в Каллунаполюдэсе: женщины и мужчины, простые и знатные, обливаясь слезами, шли за повозкой, запряженной двумя вороными конями, которая медленно двигалась к воротам, сопровождаемая рыцарями и оруженосцами Монтеканвалиса, — они ехали верхом в скорбном молчании, их губы были плотно сжаты, а головы опущены; сир Этернусамирт, который держался на предельно близком от повозки расстоянии, ехал ни на кого не глядя — юноша не сдерживал слез, и они беспрестанно катились по его бледным щекам; рядом с его конём шагал белый конь лорда Эгрегира, Верусэквус, — Этернусамирт держал его под уздцы, и конь, понурившись, покорно и словно обречённо следовал за ним. Вслед траурной процессии народ бросал розы и лилии, крокусы, мальву, лавровые листья, иберисы и просто красивые желтые и пунцовые листья, которых люди специально набрали целые пригоршни, чтобы устлать ими путь погибших братьев, которых все здесь успели полюбить. А дождь всё накрапывал и накрапывал, словно оплакивая прекрасных молодых лордов, что столь безвременно нашли свой печальный конец в чужой стороне; он все хлюпал и причитал, будто бормоча поминальную молитву, орошая своими холодными слезами разбросанные по земле цветы и листву, что беспомощно лежали в превратившейся в грязь дорожной пыли. Даже когда повозка с сопровождающими достигла ворот, и, заскрежетав тяжёлыми цепями, подъёмный мост в последний раз опустился для гостей из Убэра Тэррэ, народ продолжил следовать за катафалком, оставляя за собой пёструю дорожку из листьев и цветов, и ещё долго слышался погребальный плач, который, оглашая окрестности, заглушал голоса птиц и все прочие звуки. Стоя у своего эркера в северном крыле дворца, леди Гелидар молчаливо наблюдала за печальным зрелищем; на ней было то же роскошное бордовое платье, что и в тот день, когда отсюда она впервые увидела покрытых дорожной пылью путников во главе с лордом Эгрегиром, которые примчались к неприступным стенам Рубрум Каструм как к последнему светочу надежды для тяжело раненого Дилектира. Великолепные тёмные волосы леди Гелидар были распущены и струились по плечам, закрывая ноги. Точёные белые руки покоились на каменном выступе балкона, на пальце красовался перстень с огромным изумрудом в окружении множества алмазов, красиво подчёркивая удивительный цвет её глаз оттенка молодой зелени. Рядом с ней лежала засохшая веточка голубой гортензии, которую она нашла в спальне лорда Эгрегира среди его вещей. Когда траурное шествие уже совсем скрылось из вида, леди Гелидар всё ещё продолжала смотреть за горизонт — и ничего нельзя было прочитать в её непроницаемом взгляде, словно она, будто каменной стеной, отгородилась им от целого света.

~~~

Вечерело. Дождь усилился. Вокруг замка сгущалось серебристо-белое марево, окружая весь остров плотным кольцом, скрывая от остального мира, как будто давая каждому возможность поскорбеть в одиночестве. То и дело слышалось тоскливое завывание ветра в водосточных трубах, да одинокое каркание чёрных как ночь ворон. Плотно закутавшись в длинную накидку из расшитого золотом бурого бархата и накинув широкий складчатый капюшон на распущенные волосы, леди Гелидар направлялась к капелле — в отличие от большинства замков, где капелла располагалась прямо в жилом здании, как правило, рядом с главной залой, в Красном замке капелле было отведено особое строение на переднем дворе. Когда-то при ней всегда находился капеллан, но последний служитель недавно умер, и пока она пустовала. Лишь рыцари, которые при посвящении давали обет регулярно посещать службы, почти ежедневно заходили сюда. Леди Гелидар двигалась плавно и медленно, не обращая внимания на назойливый дождь, который всё капал на её бледное задумчивое лицо. Достигнув небольшого каменного сооружения, молодая женщина уверенно толкнула высокую массивную деревянную дверь. Внутри капелла представляла собой просторную прямоугольную комнату, которая в дневное время освещалась несколькими узкими полукруглыми окнами, на тусклых цветных стёклах которых изображался довольно незатейливый орнамент; помещение заканчивалось полукруглой нишей, в которой находились самые необходимые для проведения службы предметы и толстые восковые свечи. На дворе уже смеркалось, солнце клонилось к закату, и капелла внутри освещалась лишь тусклым светом нескольких свечей, что были расставлены по всему периметру комнаты. Здесь царила благоговейная тишина, приятно пахло воском и какими-то пряными травами. Леди Гелидар немного постояла на пороге, подождав, пока глаза привыкнут к полумраку. Наконец она разглядела мужскую фигуру на деревянной скамье в глубине капеллы; колеблющийся свет свечей отбрасывал подвижные тени на каменные стены, складываясь в причудливые узоры, и в этом тусклом освещении выделялись тёмные, почти чёрные волосы сидящего; лицо его наполовину скрывала чёрная бархатная маска, белые руки сжимали лютню, подвижные пальцы перебирали струны, извлекая из инструмента тихие печальные звуки. Его непринуждённая поза и гордая осанка говорили о том, что это уверенный в себе человек, вольнолюбивый и независимый, привыкший распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению. Не произнося ни слова, леди Гелидар, шурша платьем, прошла через всю капеллу и так же молча опустилась рядом с мужчиной, на противоположном конце скамьи. Его глаза блеснули через бархатную маску — он пристально смотрел на неё, продолжая перебирать струны своей лютни. Платье леди Гелидар ниспадало на каменные плиты пола тяжёлыми складками, и дорогой бордовый шёлк красиво бликовал при мерцающем свете восковых свечей. Она сняла капюшон и, расправив свои роскошные тёмные локоны, тоже посмотрела на мужчину. Это был тот самый бродячий менестрель, который почти два месяца назад прибыл в Рубрум Каструм вместе с небольшим отрядом лорда Эгрегира, и пение которого затем произвело неизгладимое впечатление на гостей праздничного пира в честь сезона охоты в Красном замке. Его полные губы медленно раздвинулись в белозубой улыбке, приятным певучим баритоном он произнёс: — Эмеральда… моя любимая молочная сестричка… — Здравствуй, Кантарион, — тихо ответила Эмеральда, глядя на него своими печальными изумрудными глазами. Внимательно изучая её прекрасное бледное лицо, отмеченное печатью скорби, менестрель проговорил: — Уж много лет прошло с нашей последней встречи — ты стала ещё краше, прелестная Эмеральда. Воистину печаль тебе к лицу, — сказанные на древнем, певучем, давно забытом языке слова отозвались загадочным эхом под каменным арочным сводом. Не ответив, Эмеральда протянула руки к его спрятанному в тени лицу, осторожно сняла бархатную маску и, нежно взяв за подбородок, медленно повернула к себе так, чтобы лицо освещало пламя свечи. Правая половина лица менестреля была потрясающе красивой: тонкий нос с небольшой горбинкой, густые чёрные брови вразлëт, высокие лепные скулы, красивый мужественный рот с манящими полными губами восхищали своей совершенной красотой; левая же половина была прикрыта роскошными волосами, густыми смоляными локонами ниспадающими на его широкие сильные плечи. Эмеральда осторожно отвела тёмные пряди с лица музыканта: она не вздрогнула, увидев привычную картину, — однако любого другого это могло бы привести в ужас, ибо через всю левую сторону лица мужчины проходили длинные, глубокие шрамы, словно некий хищный зверь, невиданный монстр, разодрал его огромными когтями. Один из шрамов частично затрагивал веко менестреля, из-за чего оно было слегка опущено, что придавало ему надменный и, пожалуй, даже зловещий вид. Кончиками пальцев она прикоснулась к ужасным шрамам и ласково погладила их; поймав узкую точёную руку, менестрель приложился к ней губами, не отводя от её лица своих необычных, голубых и прозрачных, словно вода в чистейшем горном озере на снежной вершине, глаз в обрамлении густых чёрных ресниц, которые ещё больше подчеркивали чистоту этого необычного голубого оттенка. Не отнимая руки, Эмеральда тихо сказала на том же древнем языке: — Спой мне песню, которую нам часто пела наша кормилица — ту, про маленький домик за вересковой пустошью. Мы её очень любили и просили её петь нам по несколько раз подряд… а в конце я всегда плакала, потому что она очень грустная, помнишь, Кантарион, — попросила она, заглядывая ему в глаза. Ничего не ответив, менестрель вновь начал перебирать струны лютни — мгновение, и под старинными сводами небольшой капеллы раздалась чудесная и очень грустная мелодия; Кантарион запел, и с его свежих уст полились чарующие звуки старинной народной песни: За вересковой пустошью Стоящий на отшибе, Я вспоминаю дом наш — Ты помнишь ли, скажи мне? Наш домик украшали Из вереска венки, И крышу покрывали Сухие стебельки. Медовым ароматом Нас вереска поля Пьянили, и богатым Я чувствовал себя. За вересковой пустошью Наш милый домик был, Где ты меня любила. Где я тебя любил. Глубокий бархатный голос менестреля заполнил всю часовню; этот удивительной красоты голос был таким сильным, что, несмотря на то, что певец пел довольно тихо, он взмывал под самый свод, и казалось, даже цветные стëкла дрожат от небывалой мощи и величия этого гармоничного звучания. Кантарион пел, и по бледным щекам Эмеральды, которая сидела с полуприкрытыми глазами, медленно текли слезы: У вереска душистого Под небом грозовым С тобою разошлись мы Дождливым днём одним. Мой дом большой и новый — Но нет уж мне милей Сиреневых, лиловых И розовых полей, Где радости делили И горе — всё одно, Где счастливы мы были С тобою так давно. За вересковой пустошью Наш милый домик был, Ведь ты меня любила… И я тебя любил… Голос менестреля постепенно смолк, однако он продолжал перебирать струны своей лютни, давая Эмеральде время прийти в себя. Наконец она открыла глаза и, облокотившись о прохладный камень стены, к которой была придвинута скамья, обратила к Кантариону затуманенный взгляд. — Зачем ты это сделал? — неожиданно спросила его Эмеральда. — Я думал, на этот раз всё получится, — чуть помедлив, ответил менестрель. Ему не было нужды уточнять, о чём говорит его молочная сестра — они понимали друг друга без слов. Так было всегда, с самого детства, когда ближе друг друга у них никого не было; и позже, когда, немного повзрослев, они бросались в горячие объятия друг друга, со всей страстью, на которую были способны подростки, предаваясь любви, словно ища там защиту от всего мира со всем его злом и несправедливостью. — Никогда не получалось… Ты не должен был привозить их ко мне, зная, какой опасности подвергаешь этих ни в чем не повинных людей! Ты не должен был, Кантарион… — Ты не права, Эмеральда, — с неожиданной горячностью возразил ей менестрель, — а как же Магистр Ниавиденс? А король Цэруладамир Дэмониэл? Она выжидающе смотрела на него, и он продолжил: — В последний раз, помнится, я видел Окулюсора лет… сорок тому назад: это был пылкий юноша с живым, проницательным взглядом и не особенно красивым, но умным и подвижным лицом, уже тогда поражающий своими успехами в науке и, особенно, в медицине, несомненно, с большим будущим. Но ведь он также был влюблён в тебя, как же ему удалось избежать участи всех прочих, кому выпало несчастье отдать тебе своё сердце? И вот он здесь, подле тебя, вполне себе живой и невредимый. Неужто твои чары не подействовали на этого учёного мужа? Эмеральда ответила после некоторого раздумья, словно перенеслась мыслями в некие далекие времена, вспоминая события давно прошедших дней: — Окулюсор был в меня влюблён… и он до сих пор любит меня, несмотря на то, что он, как ты видел, уже в довольно преклонном возрасте. Но в конце концов, пройдя долгий и сложный путь, он стал мне больше, чем любовник, — он мой друг. Ты помнишь, как в своё время я нашла его, далеко за пределами Тристиквэ-Рэгнум, и для чего он мне тогда понадобился. Ещё до того, как он начал испытывать ко мне любовь, мы много времени провели вместе, он стал мне очень дорог, и я всё сделала, чтобы не допустить нашей близости. Как только я увидела, что его чувство ко мне набирает силу и вот-вот достигнет своего пика — того рокового предела, откуда уже никто никогда не возвращается, я всё рассказала ему. У него был выбор. Несколько раз я пробовала подобное с другими, но из этого никогда ничего не выходило — их сердца всё равно разбивались. Но Окулюсор решил, что хочет всю жизнь быть рядом со мной, оберегать меня и заботиться. Однако он понимал, что для этого ему, прежде всего, необходимо обуздать свою любовь ко мне. И пока не стало слишком поздно, он уехал на много-много лет, чтобы вдали от меня — источника его соблазна — при помощи особых практик научиться контролировать своё чувство. Он окунулся с головой в науку и достиг ошеломляющих успехов в медицине и множестве других сфер. И только тогда, когда Магистр понял, что его работа над собой увенчалась успехом, и он сможет стать мне лишь другом, не теряя голову от любви ко мне, он вернулся в Рубрум Каструм… чтобы остаться навсегда. Конечно, к этому времени Окулюсор уже был далеко не юношей, а убеленным сединами учёным, известным даже за пределами Тристиквэ-Рэгнум. Внимательно выслушав её до конца, Кантарион понимающе кивнул. Затем снова спросил: — Ну а как же Король Дэмониэл? Я знаю, что он долго гостил у тебя здесь, в Рубрум Каструм, и вы с ним были… довольно близки. Однако ведь с ним тоже ничего не случилось: говорят, он в добром здравии, правит Югом, по-прежнему неотразим и ненасытен в плотских утехах, обожаем поданными и остальным миром, продолжая шокировать всё королевство своей непревзойденной красотой и безудержными оргиями в столице, закатывая грандиозные пиры, на которых мечтает побывать каждый смертный… В ответ на эту тираду Эмеральда тихо рассмеялась красивым грудным смехом: — Синеглазый Король? О, этот венценосный распутник с самыми прекрасными глазами на всём белом свете… он — лакомый кусочек, это, бесспорно, так… не скрою, мне очень хотелось отведать его. Что ж, я с нежностью — и, признаться, довольно часто — вспоминаю наши знойные летние ночи на цветущих полях среди лилового вереска, наши ночные купания в прохладных прозрачных водах фьордов… долгие разговоры за кубком вина в увитой гирляндами душистых роз и жимолости беседке в старом парке… Пожалуй, неутомимый Цэруладамир — лучший любовник за всю мою неприлично долгую жизнь… Встретившись с притворно обиженным прозрачно-голубым взглядом, Эмеральда поправилась с обворожительной улыбкой: — Лучший любовник, разумеется, не считая тебя, любимый братик: ты же знаешь, с тобой никто никогда не сравнится, — и вновь став серьёзной, задумчиво продолжила, будто разговаривала с самой собой: — Это правда, нам с королём было очень хорошо вместе… так хорошо, что мы никак не могли насладиться друг другом — при том, что, пожалуй, в целом свете не сыскать человека более пресыщенного и высокомерного, чем Цэруладамир Синеглазый, и горе каждому, — а таких ох, как много! — кто теряет голову от любви к нему. Однако с самого начала мы не питали никаких иллюзий насчёт наших чувств — ибо видели друг друга насквозь, и просто наслаждались тем чудесным беззаботным временем вдвоём, решив ни о чëм не думать, а просто отдаться страсти, воплощая свои самые смелые фантазии. О да, мы с ним стоим друг друга. Он не влюбился в меня. А я не влюбилась в него. Просто… нам было невероятно хорошо вместе. Впрочем, у нас всё равно ничего бы не вышло: у Синеглазого Короля нет сердца — а значит, его нельзя разбить, — закончила Эмеральда. А затем едва слышно добавила: — Во всяком случае, ему хочется, чтоб все так думали. Менестрель придвинулся ближе к Эмеральде. Она ощутила знакомый с детства аромат его волос, запах его кожи — отчего-то ей всегда казалось, что та пахнет фиалками, тимьяном и земляникой. Кантарион обнял её — от прикосновения его твердой сильной руки по телу Эмеральды разлилось тепло; под тёмной одеждой менестреля из добротной дорогой ткани чувствовались стальные мышцы. Кантарион властно и нежно приподнял её подбородок, заглядывая ей в лицо своими прозрачными, как родниковая вода, голубыми глазами; от него исходила недюжинная сила: было очевидно, что за свою жизнь этот загадочный человек покорил немало мужских и женских сердец. Эта мысль, впрочем, нисколько не огорчила Эмеральду — спустя несколько веков они больше не ревновали друг друга, а, напротив, научились наслаждаться редкими мгновениями наедине. Своими красивыми музыкальными пальцами Кантарион ласково провёл вдоль нежной тонкой шеи Эмеральды — этого простого, но такого чувственного движения было достаточно, чтобы она затрепетала всем телом и потянулась к его манящим устам. Как только его сладкие и свежие, как лепестки, губы коснулись её, Эмеральда забыла обо всём на свете, погружаясь в этот долгий волшебный поцелуй, что так часто грезился ей, когда она ворочалась на своём одиноком роскошном ложе долгими бессонными ночами, и который неизменно действовал на её истерзанную душу, подобно некоему чудодейственному снадобью, на время принося долгожданные покой и забвение. По настойчивым и требовательным прикосновениям Кантариона Эмеральда чувствовала, как сильно он желает её; в свою очередь, менестрель, по тому, как страстно отзывалась молодая женщина на движения его тела, ощущал и её горячее желание. В это мгновение больше всего на свете он жаждал овладеть ей — прямо здесь, под сводами старой капеллы, при таинственном мерцании восковых свечей, но оба также понимали, что сейчас время для этого было не подходящее. Слишком свежи были воспоминания о недавних трагических событиях. Слишком тяжело было на душе. И эта печаль, что, подобно савану, обволакивала Эмеральду, не позволила бы им насладиться друг другом так, как они хотели. Так, как всегда наслаждались: неистово, безудержно, страстно, нежно и чувственно. Каждый раз — как в последний, ведь оба хорошо знали, что следующего раза для них может не наступить… никогда. С трудом отстранившись от менестреля, продолжая сжимать его за плечи, Эмеральда с извиняющимся выражением заглянула в его глаза цвета зимнего неба. Какое-то время тишину в капелле нарушало лишь их прерывистое дыхание. Кантарион медленно провёл рукой по её лицу, словно вновь открывая совершенство давно знакомых черт, и, накрыв эту красивую холёную руку своей, Эмеральда поднесла её к губам и благоговейно поцеловала. — Значит, не сейчас, — задумчиво проговорил он, — не в этот раз, — отпустив его руку, Эмеральда грустно покачала головой. — Что ж, возлюбленная сестра, значит, так тому и быть. Но смотри, сокровище моё, в следующий раз ты мне ещё будешь должна за этот — наши ночи будут долгими и жаркими, и так легко тебе уже не отделаться. Эмеральда тихо рассмеялась, но смех получился совсем не весёлым. Затем она спросила: — Ну а ты, Кантарион… ты, наконец, нашёл то, что искал, прославленный менестрель Доминдейр, загадочный Золотой Голос Тристиквэ-Рэгнум, лица которого никто никогда не видел? Нашёл ты свою любовь? Он бережно перебирал её тёмные густые волосы, что источали дивный медовый аромат, и не сразу ответил. — Мой дом — дорога… ты знаешь, что это не место для любви, — и добавил, с улыбкой внимательно глядя на Эмеральду: — А если бы нашёл, ты бы узнала об этом первой, моя ненаглядная сестрёнка… моя прелестная Эмеральда. Она улыбнулась ему в ответ. Он притянул её к себе за талию, и Эмеральда послушно села к нему на колени. Прислонившись к его обезображенной щеке прохладным лбом, она шёпотом спросила его: — Куда ты теперь направишься, Кантарион? В какую из сторон необъятного Тристиквэ-Рэгнум намерен ты держать свой путь? — Близится зима — в этих краях теперь ещё долго будет холодно и неуютно… Я уже соскучился по солнцу… Терпкие южные напитки, которыми ты нас щедро потчевала всё это время, навели меня на мысль отправиться на Юг: желаю пить вино на берегу тёплого океана и сочинять новые мелодии под ласковый шум волн, созерцая воспетые менестрелями и поэтами прошлого прелести Вирум Гортума, Инманситдеи и, конечно, прославленной солнечной Луксурии — утопающей в пышной зелени и душистых цветах столицы Южного царства, где стоит невиданной красоты дворец Цэруладамира Великолепного. О, я уже давно хотел увидеть неотразимого Синеглазого Короля — тем паче, что я не был в тех благословенных землях с тех пор, как умер предыдущий король Дэмониэл, отец Цэруладамира, и на престол вступил Синеглазый Король — гордость и краса Юга, его чудо и бесценное сокровище. Слышал, венценосный красавец — тонкий ценитель искусства, слава о его коллекциях редких артефактов и роскошном убранстве его великолепных дворцов гремит по всему Тристиквэ-Рэгнум; говорят, он истинный гурман, прекрасно разбирается в винах и музыке. Я бы хотел как-нибудь спеть для него — полагаю, моё творчество придётся ему по душе. Некоторое время Кантарион задумчиво перебирал длинные блестящие пряди Эмеральды. Затем он спросил — и в его светло-голубых глазах зажглись лукавые огоньки: — Что передать Его Синеглазому Величеству от тебя, моя красавица? Думаю, он будет рад получить весточку от своей обворожительной зеленоглазой любовницы… Улыбнувшись ему одними глазами, Эмеральда промолвила: — Передай ему… Хотя нет, не стоит… а, впрочем… Передай ему от меня вот это, — и она припала чувственными устами к красивым полным губам менестреля. Кантарион с готовностью ответил ей долгим глубоким поцелуем, и они ещё долго не могли разомкнуть жадные уста. Их сердца часто бились в унисон, точно Кантарион и сидящая у него на коленях Эмеральда были единым целым. Впрочем, пожалуй, так оно и было на самом деле. Переведя дыхание, она сказала томным шёпотом, мечтательно прикрыв глаза: — О, братишка, тебе придётся по нраву вкус его манящих, восхитительно-спелых алых губ: горько-сладкий, как наш любимый вересковый мёд, а ещё пряный и слегка терпкий, как лучшие выдержанные вина его родной Луксурии. Кантарион чуть слышно усмехнулся: — Милая сестрёнка, ты, должно быть, смеёшься надо мной? Ты и правда полагаешь, что у простого бродячего менестреля будет шанс украсть поцелуй у неотразимого Цэруладамира? — Полно лукавить, мой любимый брат, ведь мы оба хорошо знаем, что ты всегда получаешь то, что хочешь. И ты не простой бродячий менестрель. Разумеется, ты получишь поцелуй Короля Дэмониэла… а заодно и его роскошное, дивно прекрасное тело — если только пожелаешь. Ты ему приглянешься, Цэруладамир знатный ценитель красоты во всех её проявлениях. Вы будете долго наслаждаться друг другом, помяни моё слово. Не упусти такую чудесную возможность, Кантарион, иначе потом будешь жалеть всю оставшуюся жизнь, — и добавила, не отрывая глаз от его необычного лица: — Пусть у тебя — как и у меня — впереди бесконечно долгие годы, однако мы с тобой не знаем наверняка, как и когда закончится отведённое нам время, а значит, не стоит им разбрасываться. Веселись, мой милый, наслаждайся каждым мгновением, наслаждайся… пока тебе ещё позволено. Я же… ох, Кантарион, я так устала… я слишком долго живу на этой земле. Жизнь давно стала мне в тягость, она не приносит былой радости… да я и не помню, когда я по-настоящему радовалась в последний раз… и вообще, радовалась ли… Кантарион ответил, с нежностью глядя на неё: — Зато я помню, моя прекрасная сестра. Ты часто радовалась, когда мы были детьми. Помню, какой очаровательной и жизнерадостной девчушкой ты была. — И, вероятно, я так очаровала тебя, что ты решил лишить меня невинности в столь юном возрасте, — тихо смеясь, промолвила Эмеральда. — Правда, потом мы так часто хотели заниматься любовью, что нам приходилось бесконечно выдумывать разные нелепые предлоги, под которыми мы с тобой надолго отлучались из замка, сбегая в леса, на вересковые пустоши или наш любимый уединённый пляж с чёрным песком, и в конце концов наше частое отсутствие вдвоём начало вызывать подозрение у взрослых — помнишь, дорогой? Ах, как бы я хотела вернуть те беззаботные времена! Жизнь была прекрасна и восхитительна, пока я не узнала о своём проклятии. Потом всё изменилось… навсегда. Её драгоценные зеленые глаза наполнились слезами, и Кантарион нежно поцеловал их. Затем он запечатлел поцелуй на её челе и сделал движение, намереваясь подняться со скамьи. Эмеральда поняла, что пришло время ему покинуть её. Менестрель закинул на плечи дорожный мешок, и она подала ему лютню. — Уже? Ты уйдёшь прямо сейчас, когда солнце почти село? Может, тебе стоит остаться на ночь, чтобы уйти на рассвете? Ночью на дорогах небезопасно. Кантарион с улыбкой покачал головой: — Мне пора, сестричка, я итак слишком надолго задержался в твоём замке. А что до опасности — ты же знаешь, я ничего не боюсь. — Это верно, ты всегда был бесстрашным. С самого детства ты был самым храбрым мальчиком из всех, что я знала. Они направились к высокой старинной двери. За то время, что они провели в капелле, большинство свечей прогорело, и Эмеральда провожала брата уже почти в темноте. — Кантарион, — окликнула она его, перед тем, как распрощаться, — я рассказала Цэруладамиру о своём проклятии, он всё знает. В свою очередь, он поведал мне кое-что о себе — впрочем, это тебе, возможно, предстоит выяснить самому… если Синеглазый Король позволит… я же не стану об этом теперь говорить. Я лишь хотела, чтоб ты знал, что этот сказочно красивый мужчина — не тот, кем хочет казаться: ведь он тоже несёт на себе некое тяжёлое бремя, и он способен понять тех, кого, вопреки желанию, злой рок отметил своим особым клеймом… таких, как мы с тобой, мой ненаглядный брат. Мне показалось, тебе следовало это услышать до того, как ты повстречаешь короля Дэмониэла. Он молча кивнул. Потом она слегка коснулась его плеча своей холодной рукой — Кантарион обернулся, и тогда Эмеральда тихо проговорила: — Надеюсь, ты успеешь вернуться в Красный замок… до того, как сбудется пророчество… не важно, твоё или мое. Кантарион посмотрел на прекрасную женщину долгим взглядом, как будто стремился запечатлеть в своей памяти малейшую черточку этого совершенного лица. Легко коснувшись её губ своими, он ответил: — Конечно, успею. Не думай о плохом. Всё будет хорошо, — он уже вышел из капеллы, но тут же обернулся, чтобы сказать: — Я люблю тебя, моя ненаглядная Эмеральда. И услышал в ответ: — Береги себя, Кантарион. Я тоже люблю тебя. Тепло улыбнувшись ей, менестрель надел чёрную бархатную маску, которая наполовину скрыла лицо, делая его почти неузнаваемым, и с лютней наперевес бодро зашагал по направлению к главным воротам. Дождь прекратился — в ночном воздухе пахло терпким землистым запахом и влажной растительностью. Стоя у входа в капеллу, Эмеральда ещё долго смотрела ему вслед — перед тем, как окончательно скрыться за поворотом, менестрель обернулся и поднял кверху руку. Сестра помахала ему в ответ — окружённый алмазами большой изумруд в перстне на её пальце таинственно мерцал в темноте. Она перевела взгляд на небо: лёгкий колышущийся туман постепенно рассеивался, открывая необъятный тёмный купол, испещрённый мелкими яркими звёздами. Ещё долго стояла она, пристально глядя в ночное небо, будто читала древний как мир, загадочный манускрипт о том, что было. О том что есть. И о том, чему только ещё предстоит свершиться. Тем временем менестрель уже покинул Рубрум Каструм: он слышал, как за его спиной караульные подняли тяжёлый деревянный мост — возможно, навсегда. Впереди он видел купающиеся в редких тёмных облаках золотистые верхушки деревьев. Звезды освещали его путь слабым холодным светом. Его шаги гулко отзывались в ночной тишине. Перебирая струны лютни, менестрель негромко напевал только что сочиненную им песню, и дивные звуки лились из-под его красивых длинных пальцев, убаюкивая укутанный опавшей листвой засыпающий лес: Стоит на высокой скале Замок, туманом сокрытый, И окна его на заре Алеют, что кровью залиты. И ходит о замке молва, Что Красным его окрестила: В нём, якобы, дева одна Уж много народа сгубила. Здесь шквальные ветры и бури Бушуют сильней и сильней, И хищно встречают горгульи На смерть обреченных людей. ~~~ Вспыхнут в пожаре света Красные витражи — Останутся без ответа Стоны из чьей-то груди…

~ КОНЕЦ ~