Красные Витражи

Лорд Эгрегир стоял, опершись одной рукой о край мраморного столика с закусками и вином, а другой сжимая левую часть груди — там, где сейчас гулко и неровно билось его сердце. На молодом человеке не было лица, он смотрел невидящим взглядом прямо перед собой и тяжело дышал; он побелел как полотно, на лбу у него выступила испарина. Дилектир, испуганно вскрикнув, подался вперёд. Леди Гелидар оставалась совершенно спокойной; с невозмутимым выражением лица она подошла к столику и плеснула в один из кубков вина из кувшина, протянув его лорду Эгрегиру со словами: — Выпейте, милорд, на какое-то время вам станет легче. Эгрегир молча принял кубок из её рук и так же молча осушил его — когда лорд ставил кубок обратно, рука его заметно дрожала. Бледное лицо чуть порозовело; всё ещё прижимая руку к сердцу, с трудом подняв глаза на стоящую чуть поодаль леди Гелидар, он медленно повторил: — «На какое-то время… станет легче» — вижу, миледи, вы хорошо разбираетесь в этом, — и продолжил, глядя ей прямо в глаза: — Должно быть, вы уже видели подобное… может, даже не один раз… а, может, десятки раз — скажите, я ведь прав? Ничего не ответив, она продолжала стоять и смотреть на лорда Эгрегира. Он сам вновь наполнил себе бокал, расплескав часть вина из кувшина на брошенное внизу подле ложа красивое меховое покрывало, — оно тут же покрылось ярко-бордовыми пятнами, и это напомнило лорду самый первый день в Рубрум Каструм, когда истекающего кровью Дилектира внесли в эту самую комнату и уложили поверх другого, но также мехового покрывала, которое через некоторое мгновение всё пропиталось кровью тяжело раненого рыцаря. Лорд снова почувствовал нестерпимую боль, которая, локализуясь где-то в области сердца, быстро распространилась по всей левой половине туловища; ему было невероятно трудно дышать: казалось, на грудь положили что-то тяжёлое — груду свинца, не иначе. Превозмогая боль, Эгрегир взял доверху наполненный кубок — Дилектир отметил, что кисти его рук приобрели какой-то неестественно бледный оттенок, — и с жадностью осушил его, словно его мучила непреодолимая жажда. Затем он отступил чуть назад, к задрапированной шпалерами стене недалеко от кровати; оперевшись об неё, лорд с отчаянием посмотрел на всё ещё молча стоящую рядом с ложем Эмеральду и едва слышно промолвил: — Эмеральда… за что ты так жестоко поступила со мной… почему… почему ты играла с моими чувствами? Я полюбил тебя — так сильно полюбил тебя… моя прекрасная зеленоглазая Эмеральда… Она странно посмотрела на него и ответила с тихой печалью в голосе: — Но мы были вместе лишь однажды, милорд. Я никогда не давала вам повода надеяться на большее… — А мне показалось, что я любил тебя всю жизнь, — Эгрегир словно не слышал её; он всем телом навалился на стену, как будто ноги совсем не держали его, казалось, он вот-вот упадёт; его затуманенный взгляд был устремлён куда-то вдаль. Как раз в этот момент последние лучи нежно-розового заката прошли через два узких высоких окна стреловидной формы, располагавшихся по обе стороны от большого камина: в немом изумлении присутствующие наблюдали игру световых лучей, преломляющихся в гранях бесчисленных мелких стёкол всех оттенков красного, — словами невозможно было передать выразительность красочной гаммы, в которую на мгновение окрасилась комната и всё, что в ней было. Переведя взгляд на усеянное вишнево-красными бликами бордовое платье леди Гелидар, лорд Эгрегир внезапно схватился за сердце и начал медленно оседать на пол; его начал прошибать холодный липкий пот, он шумно дышал, каждый вдох давался с трудом — чтобы хоть немного облегчить своё состояние, Эгрегир принялся стягивать с себя охотничий кафтан. Леди Гелидар подошла, чтобы помочь, — когда она через голову сняла верхнюю одежду лорда и отложила её в сторону, Дилектир увидел, что на руках у неё была кровь. — Что… что это?! — вскрикнул Дилектир, но тут же, переведя взгляд на брата, с ужасом увидел, как слева, через тонкую нижнюю тунику у него расползается ярко-красное пятно. Эгрегир тоже заметил кровь на руках леди Гелидар, а затем и на своих собственных, которые он опять прижал к сердцу. Вновь переведя полный ужаса и отчаяния взгляд на леди Гелидар, лорд пробормотал: — Ваши руки в крови… — всё, как тогда… как в первый день в нижней галерее, когда мы увидели вас, стоящую на площадке в красном платье, и преломленный через витражи свет обагрил ваше платье и руки… я тогда ещё ужаснулся — так сильно это походило на настоящую кровь… у меня было плохое предчувствие, но я отбросил эту мысль, как какую-то глупость, нелепость, я старался думать лишь о том, как помочь моему несчастному раненому брату… и вот, всё сбылось — вы здесь, и ваши руки все в крови, моей крови! И я умираю, скорчившись на полу, у ваших ног… Всевидящий… о, Великий Квод-Ар Канумонд, смилостивись надо мной, ведь я этого не заслужил! — боль слева усиливалась, а кровавое пятно всё разрасталось; лорда бил озноб, его губы посинели. Дилектир смотрел на брата расширившимися от ужаса глазами. В отчаянии заламывая руки, он закричал не своим голосом, не замечая, что от волнения перешёл на свой родной язык: — Миледи, прошу вас, помогите! Моему брату очень плохо, нужно позвать доктора! Магистр Ниавиденс! Магистр Ниавиденс! Прошу, сюда, скорее сюда! Умоляю! Мой любимый брат, Эгрегир, он… он умирает! Что же это, силы небесные! Помогите мне встать, я должен ему помочь! — К сожалению, милорд, вашему брату уже ничем не помочь. Это лишь вопрос времени. Эти страшные слова, произнесённые спокойным ровным голосом, так шокировали Дилектира, что он даже не сразу понял: леди Гелидар тоже отвечала ему на их с Эгрегиром родном языке, без малейшего акцента. Это на мгновение отвлекло его, и он воскликнул: — Вы так хорошо говорите на языке Убэра Тэррэ! Но откуда вы его знаете? Вы никак не могли там родиться, ваш род один из самых древних в Каллунаполюдэсе, это всем известно… Ему ответил Эгрегир, который сидел на пышном ковре, покрывавшем цветные каменные плиты, не отнимая руку от груди, вытянув вперёд свои длинные мускулистые ноги. Лорд говорил хриплым голосом, его слова, которые он теперь тоже произносил на своём родном языке — ибо в общем языке, как выяснилось, не было необходимости — прерывались его шумным, тяжёлым и частым дыханием: — Наивный мой братишка! Она и тебя обвела… вокруг своего изящного пальчика… Конечно же, она говорит на нашем языке, и ещё на каком-то древнем, никому неизвестном языке с Магистром… и я видел, как она шептала слова песни, что пел на непонятном наречии менестрель во время пира… и ещё, кто знает, сколькими языками она владеет… Разве ты не видишь, что это ведьма! Самая настоящая ведьма! Про таких нам с тобой в детстве кормилица рассказывала страшные сказки… и ты потом непременно забирался ко мне в кровать, под одеяло… потому что тебе было страшно… и мне было страшно, братик мой, но я не подавал вида… потому что всегда хотел быть самым сильным для тебя, самым лучшим братом на всём белом свете… Тут же раздались громкие всхлипывания Дилектира, а лорд Эгрегир продолжал говорить, с большим трудом подбирая слова: — Она проклята… как и весь её Красный замок… Я наконец вспомнил, что о нём слышал: это было много лет назад, когда откуда-то с северо-западной части Тристиквэ-Рэгнум привезли тело нашего деда, Цэртуса Синсериона, — говорили, что он, якобы, погиб на рыцарском турнире, когда гостил там у одного из местных лордов, своего давнишнего приятеля… говорили, мол, удар копьём в сердце, нанесённый его соперником, явился смертельным для него… Однако теперь я припоминаю, о чём испуганно шептались взрослые. Я не помню всего, так как был ещё совсем ребёнком, — а ты, Дилектир, и того меньше — но я отчётливо слышал, как упоминали остров Контритумкор, Рубрум Каструм и… некую Красную Леди… Только теперь я понимаю, о ком была речь, — говоря это, лорд Эгрегир вытянул вперёд руку, указывая пальцем на леди Гелидар, которая стояла перед ним, гордо расправив плечи и спокойно взирая на него сверху вниз. — Сколько же вам на самом деле лет, миледи? Должно быть, много десятков… а, может, и сотен… Я едва научился ходить и говорить, Дилектир был ещё в колыбели, а вы уже разбили сердце нашему деду, могучему и отважному рыцарю… Сколько же их, несчастных, попалось в сети вашей красной паутины… Будь проклят тот злосчастный день, когда ранили Дилектира и мы приехали сюда! Будь проклят менестрель, заманивший нас! Будь проклят твой Красный замок! Будь ты проклята, Красная ведьма! Лорда трясло от озноба, по спине струился холодный пот; лицо и руки побелели, а еще недавно такие яркие, полные губы, красиво выделяющиеся на его открытом свежем лице, сейчас отдавали пугающей синевой. Он начал стучать зубами, через лоб пролегла глубокая морщина — видно было, что лорд испытывает невероятные муки; он указал глазами на кувшин, и леди Гелидар наполнила кубок и подала его лорду, затем она подняла с пола тёплое меховое покрывало и набросила на плечи страдальца. Она помолчала, подождав, пока Эгрегир осушит кубок, — был слышен лишь треск поленьев, заунывный вой ветра за окном, да сдавленные рыдания Дилектира на ложе — затем промолвила: — Вы ошибаетесь, милорд, — менестрель не заманивал вас: он всего лишь предложил вам помощь, поскольку видел, что Дилектиру иначе не выжить. — О, как вы защищаете его, моя прелесть! Очевидно, этот загадочный певец в маске вам не безразличен… он много значит для вас, ведь так? В тот день, когда он пел… он пел лишь для вас… я видел, как вы смотрели друг на друга… вас что-то связывает… — каждое слово теперь давалось лорду с огромным трудом, в его натужном дыхании слышались какие-то неестественные звуки, приводившие Дилектира в ужас и полное отчаяние, заставляя сотрясаться от рыданий. Немного помедлив, леди Гелидар ответила: — Это мой молочный брат… Мы вместе выросли. — Не лги, ты тоже была с ним, — собрав силы, грубо бросил Эгрегир, — вы были любовниками, это очевидно — я весь вечер наблюдал за вами… тогда мне показалось это очень странным, но я даже в мыслях не мог допустить, что… И потом, сколько же тогда ему может быть лет, если, по вашим словам, леди Гелидар, вы с рождения знаете друг друга?! Не удостаивая ответом последний вопрос лорда, леди Гелидар тихо проговорила, глядя куда-то поверх него: — Нас связывает большее, чем просто одна кормилица: на нём тоже клеймо… как и на мне… и так же, как и я, он не принадлежит себе, являясь заложником древних обязательств… я не могу всего вам объяснить, милорд, ибо это та сфера, которой лучше не касаться без необходимости, магия, что находится за гранью понимания большинства смертных, — не стоит пытаться постичь её, это опасно и… в общем невозможно. Этот человек… менестрель… — единственный на земле, кто способен меня до конца понять; он мне очень дорог… наша связь нерушима. — Я не верю ни одному слову, что произносят эти лживые уста! Он заманил нас сюда вам на потеху, чтобы вы по своей чудовищной прихоти разрушили наши жизни, — упрямо повторил Эгрегир, дыхание которого неожиданно стало тише и ровнее. — Это не так, милорд, совсем не так, вы заблуждаетесь. Он желал вам добра… так же, как и мне… Он надеялся, что на этот раз, возможно, именно вы… — последнее леди Гелидар добавила так тихо, что лорд толком ничего не расслышал. Он с упорной настойчивостью продолжал свой допрос, и она терпеливо отвечала на эти вопросы и обвинения, не желая усугублять его и без того безнадежное состояние отказом, понимая, что конец уже близок. — И что же это за древняя магия, что за клеймо, о котором вы говорите? Это то, что со мной сейчас происходит? — Вы увидите, милорд… скоро… перед тем, как… — Умереть, — Эгрегир закончил за неё фразу. Лорд сказал это твёрдо, пристально глядя на леди Гелидар, и она поразилась его мужеству. — Теперь я знаю, почему ты так говорила о Цэруладамире Дэмониэле, Синеглазом Короле Юга, — ты тоже была с ним. Но ведь он-то не поддался на твои колдовские чары… почему… — У меня бы и не вышло околдовать Его Синеглазое Величество, даже если бы я очень пожелала этого: у Цэруладамира есть своя тайна, которая даёт ему невероятную силу и безграничную власть над людьми, — и это его благословение; однако тайна эта также является и его проклятием — это мучает и постепенно разрушает его изнутри, и нет ему нигде покоя. Мы — две неприкаянные души. Мы обречены причинять боль другим — правда, каждый по-своему… И, так же, как и я, он на самом деле не хочет этого. Просто есть вещи, над которыми мы не властны. Это выше нашего человеческого понимания. — Но ты не человек! — с неожиданной яростью проревел лорд Эгрегир. — Что ж, милорд, ваша воля считать так, как вам заблагорассудится. Я не стану просить вас не судить меня строго — ибо, очевидно, это невозможно. Новый приступ боли исказил белое как снег лицо лорда Эгрегира. Он теснее прижал руку к сердцу и, сделав несколько шумных вдохов, стиснул зубы, чтобы не застонать, и продолжил говорить как в бреду: — Ты — воплощение зла… чудовище в ангельском обличье… ты воспользовалась мной. Так же, как моим дедом, несчастным лордом Цэртусом Синсерионом. Что ты с ним сделала? Отвечай, ведьма! Что ты делаешь со всеми своими жертвами?! Впрочем… какая мне теперь разница… уже скоро меня не будет… Я сгину, и ты навсегда забудешь обо мне. — Не забуду, милорд. Я помню всех. Лорд теперь почти лежал на полу; мех, которым его укрыла леди Гелидар местами почти насквозь пропитался кровью; глаза его были полуприкрыты, казалось, он на время потерял сознание. Однако через какое-то мгновение Эгрегир медленно открыл глаза и приподнял голову, словно вспомнив что-то. Он говорил так тихо, что леди Гелидар пришлось опуститься на пол подле него, чтобы хоть что-нибудь расслышать. В его прерывистом дыхании снова слышались хрипы, слова с трудом давались ему, и леди Гелидар была вынуждена низко наклониться к лорду. Наконец она услышала: — Так что означает голубая гортензия на вашем гербе? — лорд куда-то показывал глазами, и, проследив за его взглядом, леди Гелидар увидела изображение цветка, что висело на стене над кроватью, — то самое старинное изображение, которое привлекло внимание лорда в самый первый вечер в замке, когда они с леди Гелидар остались здесь в ожидании исхода операции, которую Дилектиру проводил Магистр Ниавиденс. Чуть помедлив, она ответила ему: — Голубая гортензия символизирует… холодность. Безразличие. Изменчивое сердце. Выслушав её, лорд Эгрегир горько усмехнулся — его бледное лицо с посиневшими губами тут же исказила болезненная гримаса, он схватился обеими руками за сердце, точно в него внезапно вонзилась тысяча кинжалов. Боль, должно быть, была такая резкая и острая, что Эгрегир дико вскрикнул, а потом хрипло застонал. Тем временем, Дилектиру с огромным трудом удалось сползти с высокого ложа и поднять валявшиеся неподалёку подпорки, которые для него сделал доктор Ниавиденс. Нечеловеческими усилиями, стараясь не замечать страшную боль в сломанном бедре и плече, которая возникла после многократных попыток встать с кровати, Дилектир, опираясь на подпорки, приблизился к распростертому на полу брату. Эгрегир заметил его и, с трудом подняв на юношу глаза, через силу улыбнулся сухими побелевшими губами. Дилектир не мог опуститься рядом с ним — в его положении это представлялось совершенно невозможным, поэтому он постарался протянуть Эгрегиру дрожащую руку, наклонившись как можно ниже; лорд взял её своей холодной мраморно-белой рукой и слабо пожал — это всё, что он сейчас мог. Обратившись к Дилектиру, он постарался, чтобы голос его звучал как можно твёрже: — Дилектир… братишка мой… я не знаю, какого Нокситдомината тут творится… жертвой каких тёмных сил я пал, и почему… я не хочу умирать… не хочу оставлять тебя… только не сейчас, в самом расцвете лет, когда всё только начиналось… жизнь обещала быть таким увлекательным приключением… но ничего не поделаешь, видно, на этой земле моё путешествие закончилось… Из ясных очей Дилектира градом полились слезы, захлёбываясь от рыданий, он проговорил: — Нет, Эгрегир, нет, прошу, не говори так! Умоляю, держись, сейчас придёт доктор и поможет тебе! Ты должен! Ради меня, ради нашего дорогого отца… ради всех, кто тебя так любит! Я люблю тебя… мой брат… мой друг… мой самый родной человек… Не уходи, только не так, только не сейчас! — И я… очень люблю тебя, мой любимый младший братишка… ты знаешь, как сильно я люблю тебя, и всегда любил! Прости меня… и не держи на меня зла за то, что произошло… я и сам не знаю, какая тёмная сила завладела моим разумом, моими душой и телом… что ж, всё это уже в прошлом… Прощай, Дилектир… прощай, мой дорогой брат… Дилектир зарыдал в голос; как безумный, он продолжал звать Магистра Ниавиденса, и его отчаянные крики, должно быть, раздавались по всему дворцу. Но там никого не было, а прислуга ни за что не посмела бы нарушить правила и вторгнуться в хозяйские покои без приказа своей госпожи. Тут по телу лорда Эгрегира прошла судорога; лицо его словно перекосило, и он закричал не своим голосом, сильнее вцепившись в левую половину груди; вдруг он отнял руку и разжал ладонь — онемев, полными ужаса глазами Дилектир смотрел туда, где в алой густой крови лежали осколки стёкол… полная пригоршня мелких красных стекол. Лорд Эгрегир медленно перевёл взгляд на сидящую подле него леди Гелидар, чьё темно-бордовое платье своим широким подолом закрывало часть пола, смешавшись с растекающейся кровью лорда. Она спокойно и отрешённо смотрела на него печальным взглядом сфинкса, и её прекрасные изумрудные глаза, что сейчас блестели ярче, чем когда-либо, оттеняли необычную бледность красивого тонкого лица. Умирающий прошептал одними губами: — Вы разбили мне сердце, миледи, — почему-то это утверждение из его уст прозвучало как вопрос. — Я вас предупреждала, милорд, — помните, тогда, в саду, в беседке, когда вы неожиданно поцеловали меня. Вы, верно, думали, я шутила… Не отвечая, лорд Эгрегир продолжил, словно разговаривал сам с собой: — Буквально разбили… Это и есть ваша магия… все, кто влюбляются в вас, — прокляты, и нет им спасения… Ваши красные витражи… и правда самые красивые на свете… и самые дорогие… пожалуй, они бесценны… Вы снова выиграли, Красная Леди Красного Замка… Вы ведь всегда выигрывали… любую игру — не важно, как она называется: шахматы… любовь… жизнь… Вы победили… Можете праздновать… — из его ослабевшей руки прямо на подол её шёлкового платья потекла струйка крови, а вместе с ней посыпались и красные осколки. Ещё и ещё. Леди Гелидар накрыла почти ледяную ладонь своей бледной рукой и, грустно качая головой, промолвила: — Ошибаетесь, милорд. Я проиграла… больше, чем вы можете себе представить. Больше, чем кто-либо может себе представить. Лорд пошевелил губами, и Эмеральде пришлось почти вплотную наклониться к его лицу — тогда она расслышала, о чём он просит её: — Назови меня по имени. Прошу тебя. Назови… моё… имя… И тогда она чётко произнесла, глядя прямо в его затуманенные серые глаза: — Эгрегир… Перед тем, как свет его глаз потух навеки, умирающий лорд прошептал: — Эмеральда. Его взгляд остекленел, а на холодных посиневших устах навсегда застыло её имя. Услышав сдавленный крик позади себя, леди Гелидар обернулась и увидела Дилектира: на какое-то время она упустила его из виду и сейчас с удивлением обнаружила, что в своём состоянии он всё же умудрился встать с кровати и добраться сюда. Он всё никак не мог поверить в случившееся и как помешанный мотал головой, без конца повторяя: «Нет, нет, нет!» И ещё: «Эгрегир! Эгрегир!» Затем Дилектир вдруг посмотрел на свою руку, в которой был зажат острый кинжал с серебряной рукояткой, — тот самый, который Эгрегир в припадке бешенства швырнул ему на кровать: отчаянно пробуя встать с кровати, Дилектир зачем-то схватил его, да так и не выпустил из руки. Внезапно перестав рыдать, он твёрдо сжал его, и не успела леди Гелидар опомниться, как со словами «Прости меня, брат, это я во всём виноват!» высоко поднял кинжал остриём к себе и со всей силы вонзил его в грудь, — оказавшись без опоры, Дилектир пошатнулся и тут же, словно подкошенный, рухнул лицом вниз рядом с неподвижно лежащим на полу лордом Эгрегиром, прямо на торчащий из груди кинжал. Леди Гелидар, которая по-прежнему сидела на ковре рядом с начинающим холодеть телом Эгрегира, встала на колени и перевернула Дилектира на бок; склонившись над ним, она увидела, что тот ещё жив, — он закашлялся, и с каждым кашлем изо рта вытекала алая пенистая кровь, глаза его были широко раскрыты, они словно остекленели. Сжав его руку, леди Гелидар сказала: — Потерпите, милорд, сейчас я приведу доктора Ниавиденса, он поможет вам, держитесь! — она сделала попытку подняться на ноги, но почувствовала, как рука Дилектира удерживает её, и услышала: — Не надо, прошу вас… Уже слишком поздно. Леди Гелидар обернулась — на мгновение задержав на ней угасающий взгляд, юноша воззрился куда-то сквозь неё; она услышала, как он прошептал: — Как всё нелепо… бессмысленно… как быстро всё прошло… Его грудь начал сотрясать кашель, который выталкивал из горла всё новую порцию алой пены, она покрывала его губы, стекая на подбородок и обнаженную грудь. Внезапно он судорожно вздохнул и, широко распахнув свои прекрасные серые глаза, обмяк на залитом кровью ковре. Какое-то время Леди Гелидар смотрела на него, будто желая напоследок полюбоваться этим прелестным созданием. Она слегка провела рукой по разметавшимся по полу густым золотым кудрям, по его нежному лицу, так похожим на лицо необыкновенно красивой девушки, со словами: — Жаль, что нас так бесцеремонно прервали, мой очаровательный юный лорд. Вы были так обходительны, так страстны и ласковы на ложе, так многообещающе смотрели на меня… Такое прекрасное молодое тело, кожа — гладкая и шелковистая, как у принцессы… такие сочные сладкие губы… такие длинные густые ресницы и дивно красивые глаза… жаль расставаться с этими чудесными золотыми локонами… жаль, что никому больше не увидеть ваши очаровательные ямочки на нежных розовых щечках, и никому — ни одному мужчине — более не подарите вы своей обворожительной застенчивой улыбки… Ах, как жаль… как жаль, что вы решили так рано уйти, — ведь вы толком и не успели пожить, храбрый благородный рыцарь. И ведь оно того совершенно не стоило. Мой милый, ласковый мальчик. Ты был чудо как хорош, дивное создание природы… одно из лучших её творений. Прощай навеки, прелестное дитя. Запечатлев на его челе прощальный поцелуй, леди Гелидар медленно закрыла глаза Дилектиру — и его длинные густые ресницы коснулись нежных щёк, а затем — лорду Эгрегиру, мертвенно бледное лицо которого уже не было так искажено болью, — оно приобрело спокойное, чуть суровое выражение и выглядело мужественным и красивым. Эмеральда поцеловала его в холодные уста со словами: — Вы были таким сильным, таким страстным… Ваша жажда жизни была так заразительна… Что ж, всё проходит — и это тоже прошло. Прощайте и вы, милорд. Увидев выпавший из его ладони перстень с алмазами и огромным изумрудом, который лорд собирался преподнести Эмеральде, надеясь сделать её своей избранницей, леди Гелидар подняла его и задумчиво надела себе на палец, прошептав: — Какой великолепный камень… он подходит к цвету моих глаз — я возьму его, пусть он напоминает мне об обоих братьях, последних представителях некогда могущественного, славного Дома Синсерионов.

~~~

Кутаясь в свои обширные одежды, подобно белому облаку, в комнату вплыл Магистр Ниавиденс — должно быть, кто-то из слуг наконец разыскал его и сообщил, что его звали из покоев лорда Дилектира. Плотно прикрыв за собой массивную орнаментированную дверь, доктор остановился посреди спальни и окинул всю сцену спокойным медленным взглядом: забрызганные кровью меховое покрывало и ковёр на полу; лежащих здесь же, бездыханных лорда Эгрегира с кровавым пятном на груди и разбросанными повсюду вокруг него окровавленными осколками, лорда Дилектира с торчащим из груди кинжалом, что был воткнут по самую рукоять, и запекшейся у рта и на подбородке алой кровью; сильно помятое, со следами крови платье леди Гелидар, из разорванного лифа которого виднелась полуобнажённая грудь. Обменявшись долгим взглядом с леди Гелидар, не проронив ни слова, Магистр подошёл к Дилектиру, наклонился и внимательно осмотрел его; это заняло совсем немного времени — через мгновение, тщательно произнося слова своим приятным голосом с мягким, «пришёптывающим» акцентом, доктор констатировал следующее: — При проникающем ножевом ранении грудной клетки были непоправимо повреждены ткани лёгкого, вследствие чего кровь мгновенно начала поступать в плевральную полость и бронхи, а оттуда — в трахею, что спровоцировало сильный кашель и выталкивание крови изо рта, — встретившись с полным печали взглядом леди Гелидар, Магистр добавил: — Это было смертельное ранение… лорду Дилектиру уже было не помочь, с самого начала юноша был обречён. — Они оба были обречены, как только открылись ворота, и они переступили порог Красного замка… всё было напрасно. Эгрегир был прав, когда сказал, что лучше бы Дилектир скончался от своих ран тогда, во время битвы. Лучше бы они никогда не приезжали сюда. Лучше бы вы не пытались спасти Дилектира, не лечили его всё это время, — дивные глаза леди Гелидар наполнились слезами, отчего стали ещё прекраснее и засияли мягким изумрудным светом. Магистр подошёл к ней и осторожно взял её руки в свои; увидев изумрудный перстень, что красовался у неё на пальце, Ниавиденс ничего не сказал и, бережно поднеся эти холодные изящные ручки к своим губам, нежно поцеловал их. Достав откуда-то из бесчисленных складок своего одеяния вышитый шёлковый платок, Магистр нежно промокнул им влажные от слёз щёки леди Гелидар, обратившись к ней на языке, который здесь, кроме них двоих никто больше не понимал: — Эмеральда, моя милая девочка, не надо себя винить. Ведь мы-то с тобой знаем, как ещё давно, много лет назад, ты старалась сделать всё возможное, чтобы никому не дать пасть жертвами твоего проклятия, — ну или хотя бы суметь им помочь в критический для их жизни момент. Ради этого ты научилась разбираться в медицине так, как не разбирается большинство лекарей нашего времени. Только ты… и я… знаем, как сильно ты старалась. Ты через многое прошла, и, в конце концов, тебе пришлось убедиться, что, как не пытайся, ты ничего не в силах изменить: это твоё предназначение, тебе просто нужно с этим смириться и жить дальше… пока не сбудется пророчество. Это лишь вопрос времени. Слушая успокаивающий голос доктора, Эмеральда положила голову ему на плечо, вдыхая приятный запах его одежд, — какие-то травы, лекарственные смеси и душистые порошки — и он заключил её в свои уютные объятия, ласково поглаживая по голове, словно малое дитя. Тихонько всхлипнув, она прошептала на его языке: — Ох, Окулюсор, как же я устала… как сильно устала… Ниавиденс нежно поцеловал её в лоб и сказал: — Ничего, моя милая, ты сильная, ты справишься. Всё пройдёт. Однажды. Затем Магистр бережно отстранил её, достал тонкие кожаные перчатки и, наклонившись над полом, где были рассыпаны испачканные кровью Эгрегира красные осколки — осколки его сердца, с большой осторожностью принялся собирать их, аккуратно убирая каждое стёклышко в небольшой шёлковый мешочек. Эмеральда, обессиленная, опустилась в большое резное кресло рядом с кроватью и устало наблюдала за его действиями. Как только был убран последний осколок и шёлковый мешочек осел где-то в глубоких складках одеяния Магистра, в галерее раздался гулкий звук приближающихся шагов. В дверь негромко постучали три раза, что походило на условный сигнал, и, не дожидаясь ответа, в покои вошёл сир Этернусамирт. Статный, черноволосый, он стоял на пороге, сжимая в руках пышный венок из красивых разноцветных осенних листьев, — очевидно, молодой человек сам сделал его для Дилектира и намеренно вернулся с пиршества прежде остальных, чтобы, увенчав голову своего возлюбленного, со всей страстью предаться с ним любви в пустующем дворце. Благородный рыцарь явно был навеселе; на его приятном открытом лице блуждала загадочная улыбка, он принёс с собой запахи тёплой осенней ночи и аппетитных яств, коими у некоего хлебосольного сеньора в честь завершения охотничьего сезона сегодня без устали потчевали собравшихся там лордов и леди. Увидев в покоях своего возлюбленного леди Гелидар и Магистра Ниавиденса, сир Этернусамирт слегка опешил. Ища глазами Дилектира, он растерянно пробормотал: — Простите, миледи, я пришёл к лорду Дилектиру, чтобы… Я воистину не предполагал… Наконец его взгляд остановился на распростёртых на полу телах обоих братьев. Увидев кровь на каменных плитах, одежде и мехе, а также торчащий из груди Дилектира кинжал Эгрегира, рыцарь стал белым как мел, винные пары тут же выветрились из его головы, и он полностью протрезвел. Несколько мгновений Этернусамирт с непередаваемым ужасом в глазах глядел на эту чудовищную картину, затем, выронив на пол венок из листьев, он ринулся к Дилектиру и, опустившись перед ним на колени, прикоснулся к нему дрожащими руками. Не желая верить в то, что его любимый мертв, Этернусамирт принялся неистово осматривать Дилектира: он проверял его дыхание, слушал сердце, пытался нащупать пульс и даже приподнял плотно сомкнутые веки, чтобы проверить зрачки, — но, увы, было уже слишком поздно: его прекрасный юный лорд уснул вечным сном. Словно обезумев от горя, Этернусамирт выдернул окровавленный кинжал из обнаженной груди Дилектира и зачем-то начал яростно вытирать его о свою одежду, словно надеясь вместе с кровью любимого стереть, уничтожить память о произошедшей трагедии; затем он принялся гладить золотые локоны мертвого юноши и целовать его окровавленные уста — теперь кровь Дилектира была и на его губах. Сотрясаясь от рыданий, не обращая внимания на молчаливо застывших неподалёку леди Гелидар и доктора, Этернусамирт упал на грудь возлюбленного, покрывая исступленными поцелуями его остывающее тело, орошая его своими горячими слезами и повторяя сквозь рыдания: — Нет, нет, этого не может быть на самом деле! Ах, нет, это всего лишь сон, нелепый кошмарный сон… Очнись, любимый мой, дорогой мой, прошу, не оставляй меня! Я люблю тебя, Дилектир… только тебя одного, мой возлюбленный… душа моя, я не смогу без тебя, вся моя жизнь была лишь в тебе… в тебе одном… умоляю, открой свои прекрасные очи, позволь целовать и ласкать тебя, как ты любишь… о, Всевидящий, я всё сделаю, пойду на что угодно, только бы вернуть моего Дилектира, моего ненаглядного сероглазого мальчика… моего чудесного юного лорда… моего господина… Умоляю! От его горестных стенаний разрывалось сердце, казалось, Этернусамирт вот-вот сам упадёт замертво рядом со своим возлюбленным. Затем он вдруг поднял залитое слезами лицо и обвёл глазами всю комнату — увидев ложе со смятыми шёлковыми простынями, на которых красноречиво валялась сброшенная во время любовных утех с Эмеральдой одежда Дилектира, на закуски и вино на столике рядом с кроватью, Этернусамирт перевёл безумный взгляд на измятое и разодранное платье леди Гелидар, её полуобнажённые грудь и спину, которые она тщетно пыталась прикрыть остатками ткани на лифе, её длинные растрепанные волосы, покрывающие обнаженные плечи. Он подполз к лорду Эгригиру и резко задрал его насквозь пропитавшуюся кровью тунику: вместо сердца в его груди зияла глубокая рваная рана, словно какой-то страшный монстр вырвал его сердце своими длинными острыми когтями. Тёмные глаза рыцаря стали чернее ночи, они метали молнии, когда он обратился к леди Гелидар с гневными словами: — Что здесь произошло?! Что это?! Отвечайте! Проклятая ведьма, это всё из-за вас, вы их погубили, вы одна повинны в их смерти — это написано в ваших колдовских глазах, глазах ведьмы! Вы — чудовище, порождение Нокситдомината, худшее из зол, что могло приключиться с доблестными сыновьями благородного лорда Синсериона! Вы никогда мне не нравились, я предупреждал Дилектира, много раз, но он ничего и слышать не хотел, он был словно околдован, я никогда его таким не видел. Вы… околдовали его и совратили… точно так же, как и лорда Эгрегира, который из-за вас потерял голову, и потерял самого себя… Ваши руки навсегда запятнаны их кровью. Кровавая ведьма! Я всем открою, что здесь произошло! Вас нужно судить и предать смерти — Всевышний свидетель, вы этого заслуживаете! — Юноша, вы и понятия не имеете о том, что здесь на самом деле произошло. Вы ничего обо мне не знаете, — леденящим душу голосом промолвила леди Гелидар. — Вы действительно полагаете, что я могла совратить «невинного агнца» лорда Дилектира? Что ж, вам виднее, сир Этернусамирт, насколько целомудренным был ваш юный любовник. Что же касается жадного до любовных утех лорда Эгрегира, который, как мне поведал его брат, подарил свою девственность одной из жриц любви в борделе где-то на заре своей юности, будучи ещё мальчишкой, — он вряд ли был против подобного «совращения». Сжав кулаки, с нескрываемой ненавистью глядя на леди Гелидар, Этернусамирт угрожающе произнёс: — Вы циничная и жестокая, холодная как лёд, вам плевать на всех, кроме себя самой. Вы не щадите чувства других и готовы без раздумий наступить на любого, кто проявит слабость по отношению к вам. Таким, как вы, не место в этом мире, отправляйтесь прямиком к своему хозяину, Властителю Тьмы! Я немедленно поведаю всем, что произошло в этих покоях, пока мы, ни о чем не подозревая, пировали в соседнем замке. О том, как Кровавая леди Гелидар оказала «гостеприимство» своим дорогим гостям, что полностью доверились ей, решив, на свою беду, воспользоваться её мнимыми щедростью и добротой. Как только люди узнают обо всех ужасах, что вы здесь натворили, вас немедленно сожгут вместе с вашим проклятым Кровавым замком. И я первым поднесу факел к вашему ненавистному, лживому лицу! Смерив его долгим презрительным взглядом, под которым сир Этернусамирт, стушевавшись, в конце концов был вынужден отвести свои заплаканные глаза, леди Гелидар сказала ровным голосом: — Вы сильно ошибаетесь, мой юный друг, если полагаете, что вы первый угрожаете мне. Вы бы удивились, узнав, чего я только не наслушалась за свою… долгую жизнь. Как видите, ещё никому не удалось осуществить свои угрозы. Оставьте эти нелепые попытки. Не позволив ему раскрыть рот, она спокойно продолжала, к огромному изумлению рыцаря, перейдя на его родной язык: — Так что же здесь все-таки случилось, благородный сир Этернусамирт? Давайте посмотрим. Итак, лёгкая, как он вначале полагал, рана, полученная лордом Эгрегиром на охоте, к несчастью, оказалась гораздо серьёзнее — почувствовав недомогание уже после охоты, лорд вынужден был вернуться за помощью в Рубрум Каструм; Магистра, который отлучился по спешному делу, на месте не оказалось, и, промучившись несколько часов, ближе к вечеру несчастный лорд Эгрегир скончался от кровоизлияния в желудок. Что касается юного лорда Дилектира, который ещё не до конца, в том числе душевно, восстановился после собственных тяжёлых ранений, — он не смог пережить смерти любимого брата, который в страшных мучениях скончался прямо у него на глазах, и покончил с собой, вонзив себе в грудь кинжал Эгрегира. Не давая Этернусамирту опомниться, леди Гелидар продолжала приводить один бесспорный аргумент за другим: — А что же собираетесь рассказать вы, сир Этернусамирт? Про загадочным образом исчезнувшее сердце лорда Эгрегира? Про то, что ваш возлюбленный, известный на всю Убэра Тэррэ любитель мужчин, вдруг решил предаться любви с женщиной? И с кем же именно, позвольте спросить? Со мной! Со мной, что годами ведёт затворнический образ жизни и репутация которой безупречна? Вам никто никогда не поверит — более того, сочтут, что разум ваш помутился от горя и единогласно провозгласят безумцем. Магистр, величайший учёный нашего времени, авторитет которого столь непререкаем, что его слова ещё ни разу не подвергали и, бесспорно, не посмеют подвергнуть сомнениям, скроет все следы, так, что никто никогда ничего не узнает, — вы же лишь выставите себя посмешищем. Все решат, что после смерти возлюбленного, — что греха таить, всем давно было известно о ваших нежных чувствах к юному лорду и о ваших с ним… близких, и отнюдь не «дружеских» отношениях, — ваш рассудок повредился, и не будут всерьёз воспринимать ваши нелепые россказни обо мне. Впрочем… решать вам, сир Этернусамирт. Словно внезапно обессилев, юноша пробормотал упавшим голосом: — Что теперь будет с их бедным отцом, когда он осознает, что отныне Дому Синсерионов, самому прославленному в Убэра Тэррэ, суждено сгинуть навеки, ибо некому будет продолжить его славный род! Ибо нет больше его гордости, его любимых — и единственных — сыновей! Как посмеем мы, его вассалы, вернуться домой, в Монтеканвалис, с мертвыми телами вместо обоих наследников?! Как посмотрим ему в глаза — в глаза отца, что души не чаял в своих дорогих сыновьях и все свои надежды связывал лишь с ними двоими, лишь о них двоих обращал свои неустанные молитвы к Всевидящему! Леди Гелидар смерила рыцаря испепеляющим взглядом и холодно молвила: — Передайте мои искренние соболезнования лорду Синсериону. Все мы опечалены его невосполнимой утратой и скорбим вместе с ним. Его сыновья не будут забыты. А теперь… Теперь убирайтесь. Убирайтесь вон! Завтра же забирайте своих людей, тела обоих лордов — и прочь из моего замка! Ваше время в Рубрум Каструм подошло к концу. Всё закончилось. Прощайте. Сир Этернусамирт молча поднял на леди Гелидар свои чёрные, блестящие от слез глаза, в которых читалась щемящая, беспробудная тоска, как у внезапно лишившейся хозяина собаки, и, посмотрев на неё долгим печальным взглядом, снова опустил их. Убитый горем, он медленно поплёлся к двери, его плечи сотрясались от рыданий; в проходе он обернулся, чтобы ещё раз взглянуть на распростертое тело любимого, на его прекрасное, побелевшее лицо, — и, судорожно всхлипнув, вышел из комнаты. Как только он скрылся из вида, леди Гелидар вновь опустилась в кресло. Некоторое время Ниавиденс молча стоял рядом с ней. Перед тем как выйти, чтобы сообщить о случившемся людям лорда Эгрегира и всем остальным, — тем, кто уже вернулся с пира, — доктор подошёл налить ей вина из кувшина и так же молча подал наполненный кубок. Леди Гелидар поймала его тёплую мягкую руку и, заглянув в доброе, внимательное лицо, тихо сказала на его родном языке: «Спасибо». Магистр улыбнулся ей одними глазами и удалился. Однако леди Гелидар знала, что он скоро вернётся, чтобы привести тела братьев в надлежащий вид до того, как сюда явятся их убитые горем товарищи. Задержав на мгновение взгляд на Эгрегире и Дилектире, леди Гелидар отвернулась и сделала глоток вина. У её ног лежал красивый венок из осенних листьев, который обронил Этернусамирт. Продолжая пить вино, леди Гелидар с кубком в руках подошла к высокому окну и распахнула его. Пахло сырой землёй, мокрыми листьями и ещё каким-то терпким, сладковатым запахом. Накрапывал дождь, постепенно превращаясь в ливень. Вода в быстро появляющихся лужах пузырилась и пенилась — дожди зарядили надолго, бархатный период золотой осени закончился. Сгущался серый седой туман, обволакивая всё вокруг серебристой пеленой. Третья декада осени вступила в свои права. В свежем прозрачном воздухе ощущалось скорое наступление холодов — верных предвестников долгой тоскливой зимы. А леди Гелидар всё продолжала смотреть в окно, сквозь деревья, куда-то вдаль — туда, где издревле плескалось и пенилось Великое Северное море Грисенмар.