Ангел Мщения

Звон в ушах не дает ей нормально мыслить. В голове лишь одна мысль, она вертится на краю сознания по часовой стрелке все время возвращаясь. Они вернулись… Они вернулись… Они вернулись… Ее заносит, когда она с кем-то встречается в коридоре, и Гермиона врезается плечом в деревянную панель, которыми покрыты стены второго этажа их штаба. Ее дома. Подошва ее черных ботинок громко стучит, когда она спускается по деревянной лестнице, не заходя на ковровую дорожку. Сбегая, Гермиона держится за перила. На первом этаже суматоха. Больничное крыло, которое появилось на месте большой гостиной и бального зала, полностью забито ранеными. Сегодня был рейд на одно из поместий пожирателей. Поместье, где они держали заключенных. Не всех. Некоторых. Гермиона ищет лишь одного. Она мигом заглядывает в гостиную, пытаясь найти платиновую макушку, но в суматохе ее не видно. Она матерится. Перебегает к другой двери, что вела в бальный зал, а теперь в огромное помещение со множеством коек и ширм. Она доходит до середины, прежде чем развернуться, разочарованно выругавшись себе под нос и чуть не сбив Поппи, которая несет в руках поднос с зельями. Ей приходится остановить одну из младших, которая несет в руках упаковки с бинтами. Девочка почти трясется от страха. Она совсем еще маленькая. Четырнадцать? Тринадцать? Меньше? С каких пор они стали брать на работу детей? С тех пор как все пошло не в ту сторону… Девочка лишь отрицательно качает головой. Не знает. Бинты из ее рук валятся, но Гермиона ловко ловит их, прижимая той к груди, слыша тихое «спасибо». Ей без разницы. Она проводит руками по коротким волосам, которые отстригла два года назад и больше не позволяла тем отрасти ниже плеч. Потому что однажды ее схватили. Тащили за хвост по холодной земле, пока она пыталась тормозить ногами. С короткими волосами проще. Безопаснее. Даже если она редко выходит на битвы. Даже если… Гермиона открывает каждую дверь, что ведут во множество небольших комнат. Она ищет его. Должна найти. Потому что если его нет… Она не хочет об этом думать. Дверь почти разлетается, ударяясь о стену, такой силы был ее удар о нее. Гермиона облегченно выдыхает. Прижимает правую ладонь к груди и прикрывает глаза. Потому что это он… Сидит на кушетке, пока молодая девочка целитель обрабатывает его раны. Вроде цел. Почти… — Можешь идти, — грубым голосом прерывает она ее и та, быстро кивнув головой, проходит мимо, скрываясь за дверью. Гермиона взмахивает палочкой, захлопывая ту с треском и ставя запирающее. Она подходит к нему, и он едва поворачивает голову на звук ее шагов. Гермиона крепко сжимает губы. Смотрит на белую повязку на его глазах, что внизу пропиталась кровью. Смотрит на руку, плечо которой перемотано, и из-под белой повязки тоже сочится кровь. Ей холодно. Лишь подойдя, она замечает тонкие черные полосы, что окутали его тело. Смерть от круциатуса. Черная краска, что, как чернила, заполняет вены, рисуя на алебастровой коже свои узоры. Он был на грани. А так и не скажешь. — Ты жив, — слетает с ее губ. Драко улыбается. Уголки его губ слегка приподнимаются. — Скучала? — с его приторно-бесячей интонацией спрашивает он. Это раздражает, но она лишь делает рваный вдох, сквозь сомкнутые зубы, наполняя легкие кислородом. Конечно она скучала. Скучала по его вечным шуточкам. Их беседам в ночи. Тренировкам. Его «Грейнджер», которое он почти всегда протягивает. Она не говорила ему, но ей очень нравится, когда он называет ее именно так. Он единственный. — Тебя долго не было, — отвечает она, подойдя вплотную и присев на табуретку, которую до этого использовала девочка. — Никто даже не бесил. Я не скучала. Было скучно. Он усмехается. — Я такой единственный. — Ага. Об этом бесполезно спорить. Это факт. Гермиона берет его левую руку в свои. Аккуратно осматривает его татуировку, которую, как ей кажется, пытались свести с него заживо. Просто содрав ножом верхний слой. Девочка целитель уже закончила с ней, но Гермиона видит рваные края наращенной кожи. Змея теперь наполовину без тела. Ей хочется смеяться. И… плакать. — Тетушка сказала, что я недостоин, — произносит Драко, когда она слишком долго смотрит на его руку. — Не помню… вроде между сотым и сто пятидесятым Круцио. Он произносит это так легко, что Гермиона резко поднимает взгляд. Пытается вглядеться в белую повязку, под которой должны быть его ледяные пасмурные глаза. Она сглатывает. И слюна, как назло, вязкая и застревает где-то в горле, перекрывая возможность дышать. Стена в ее сознании начинает легонько шататься, так и намереваясь наконец пойти трещинами, а потом и вовсе развалиться, сложиться руинами в ее голове, из которых потом поставят плиту на могильной земле. Потому что такое она не выдержит. Она давно научилась все прятать в себе. Иногда позволяя моменты радости и спокойствия, что с каждым годом становились все меньше и меньше, пока не напоминали минуты тишины и секунды улыбок. Казалось, что, когда Волдеморт наконец был убит, свалился мертвым телом на полу Хогвартса, война должна была закончиться. Оказалось, так бывает только в сказках. В фильмах для детей. На жизни сказки оказались явью. А Волдеморт лишь одной из сотен голов чертовой Гидры, вот только Гарри Поттер не был Гераклом. Все оказалось сложнее, чем думала Гермиона в свои восемнадцать лет. Оказывается, жизнь не делится на черное и белое. Она серая. Светлая или темная, такая, что почти уходит в черноту. Отчетливей всего, она поняла это, когда все страны отказались помогать им. Когда Штаты продолжают держать нейтралитет, заверяя их, что все в порядке. И какая разница, что все маглорожденные были пойманы, тех, кого не спас Орден, разумеется, и увезены в концлагеря. Гермиона была в таком лишь раз. Людей из них почти не спасти. А тех, кого находят в лабораториях, проще убить. Чтобы больше не мучились. Им точно ничем не помочь. Все семьи, в которых родились и рождаются волшебники, убивают. У Правительства теперь даже есть отдел по устранению грязной крови. Орден пытается спасти тех, кто только появляется на этот свет. Маленьких детей, имена которых почти сразу появляются в книге, но они смогли сделать прототип всего полгода назад. С тех пор приют Тонкс забит новорожденными детьми. Чаще всего без родителей. Не всех успевают спасти. Их война теперь тихая. Почти незаметная. И никогда не освещается в новостях. Все работают тихо. Их мир стоит в темно-серой гряде порока, боли и насилия. Но большинство все устраивает. Большинство продолжает каждый день ходить на работу. Почти все магазины в Косом переулке открыты. Вот только владельцы многих уже не те. И, казалось, зачем идти дальше? Зачем подвергать свои жизни каждодневной опасности… Иногда она ловит себя на мысли, что уже не знает ответа на этот вопрос. Не знает, почему продолжает это делать. Не знает… За семь лет ориентиры слишком сбились. Смертельные заклинания легко слетают с кончика ее палочки, так же как и исцеляющие. Гермиона не замечает, пока ее руки на автомате продолжают методично работать, исследуя его тело. Она нажимает кончиком палочки в центре его груди, высасывая черноту из его вен. И она тут же распространяется по ее телу, как отпечаток молнии. Красит болью вены изнутри. Она забирает у него половину, чтобы организм продолжил справляться сам. Чтобы ему было легче. Делает это для него. Начинает заматывать рану на его руке, скрывая шрам и накладывая собственный слой исцеляющего. Не замечает, как начинает тихо плакать и всхлипывать между короткими вздохами, которые она пытается сдерживать в себе, пока его голос не разрезает воздух между ними. — Грейнджер, ты что, плачешь? Гермиона прикусывает губу, сдерживая очередной всхлип. Улыбается, мотая головой, отрицая. И лишь затем отрывает взгляд от раны на его руке, что до этого исцеляла. Смотреть на него больно… Встречаться взглядом с белой полоской бинта, а не ледяных серых глаза невозможно… Но он улыбается, и от этого она не сдерживается. Прикрывает глаза, когда очередной всхлип вырывается из её рта, а глаза заполняет мутная пелена. Ее стена слишком шатается. Тонкая трещинка прорезается наверху, и она не может. Слишком. Стены дрожат. И она чувствует, как трещин становится все больше. Это из-за него. С ним она так не может. Потому что это Драко. Ее Драко. — Ну что ты, Грейнджер, — она слышит ухмылку в его голосе. Знает, что Драко улыбается. Он на ощупь обхватывает ее лицо руками, почти промахиваясь. Гермиона чувствует, как он нежно поглаживает кожу под ее глазами большими пальцами. Она перехватывает его правую кисть своей рукой и подносит к губам, оставляя нежный поцелуй со вкусом соли и меди. — Я все исправлю, — обещает она, хотя не знает как. — Знаю, — тихо выдыхает Драко.

***

Его голова лежит на ее бедрах, пока она сидит на пятках. Она перелезла к нему на кушетку и смогла уложить его на спину, потому что дальше будет больнее. Гермиона бережно снимает повязку с глаз. Сматывает ту неаккуратно и кладет рядом. Его глаза красные. Местами черные. За множеством переплетений тонких сосудов не видно былого белого, а радужка больше похожа на черное пятно, а не небо перед грозой или бушующие воды ледовитого океана. Кожа вокруг них сжата и скукоженная, местами воспалена. Не нужно быть целителем, чтобы понять, что ему пытались их выжечь. Прикладывали раскалённые предметы, стирая возможность видеть. Они сделали его бесполезным. Для Ордена. Для самого себя. Под его глазами скапливается кровь, что сбегает небольшими дорожками будто слезы. Но те соленые, а эти со вкусом меди. Она непроизвольно ахает. Глоток воздуха сам покидает ее тело, вырываясь сквозь едва открытые губы. — Все плохо? — спрашивает он серьезным тоном. Не шутит. Без былой насмешки в голосе, что делает его им. — Могло быть хуже, — она старается звучать повседневно, но внутри все бушует. Сознание медленно превращается в шторм, что разносит высокие волны, которые собьют на своем пути все. Могло быть хуже… Это всегда так. И смерть не всегда самый худший вариант. Для них смерть наоборот легче. Она почти безболезненная. Прямым ударом зеленого луча в лоб или сильным Круциатусом прямо в сердце, чтобы то разорвало от нагрузки. Гермиона дает ему небольшую палку, которую Драко зажимает зубами. Она подносит капли для глаз к его зрачкам, что не видят. Для него есть лишь темнота. Звуки… Прикосновения. — Готов? — спрашивает она. — Будет больно. Драко едва кивает. Поднимает руки вверх, кладя их вдоль нее, чтобы ей было проще удержать его. Она методично отсчитывает по пять капель. Светло-голубая жидкость падает ему в глаза, методично расплываясь, перекрывая кровь и черноту. Заволакивает некогда белое глазное яблоко своим едва заметным свечением. Гермиона почти откидывает бутылек с жидкостью, быстро хватая его за руки, прижимая те к поверхности кушетки. Раз. Два. Три. Свечение с каждой секундой становится ярче, и Гермиона чувствует, как его тело напрягается под ее пальцами. Слышит, как дыхание становится труднее и глубже, поднимая грудь выше с каждым вдохом. И когда свечение становится голубым, Драко кричит. Сжимает деревянную палочку во рту и дергается вперед, пока Гермиона старается его удержать. Она плачет. За него. За то, какую боль он сейчас испытывает. За все, что он пережил. Его крик приглушенный. Сдавленный. Хриплый. Проходит пару минут, прежде чем свечение вновь угасает, засасывая внутрь себя черноту из его глаз, покрывая легкой пленкой, делая их пустыми. Прозрачными с едва различимыми очертаниями радужной оболочки. Его глаза красные и опухшие, с подтеками крови с черной жидкостью. Они сожженные и теперь полностью слепые, скрытые за исцеляющей пленкой, что не даст его глазам раствориться в черноте. Возможно, когда все закончится, ей удастся восстановить ему зрение. Не сейчас. На это в любом случае нужно время. Гермиона начинает гладить его по голове. Проводя пальцами сквозь короткие пряди грязных волос. Пробирается сквозь слипшиеся от крови и пота прядки, распутывая их. Она что-то напевает себе под нос. Что-то мелодичное и из детства. Что-то, что, как ей кажется, успокаивает. Гермиона не замечает слез, что падают с ее подбородка прямо на майку или сбегают по шее, немного щекоча. Она будто в трансе. Держит его голову у себя на ногах и поглаживает. Она не замечает, как ярость окутывает ее тело, пока она находится в состоянии небытия. Рядом с ним. В его мире. В спокойствие. Хотя ее тело начинает гореть. Это как огонь преисподней. Устрашающий, но не трогающий своих. Он горячий. Дотронься, и кожа начнет плавиться. Никто не скажет, когда именно ее глаза становятся черными, и от них начинают идти черные полосы сантиметров по пять. Никто не скажет, потому что здесь нет зеркала, а единственный человек, который мог увидеть это — слеп. Ярость. Знакомое чувство, что заставляет кровь в венах бурлить, ища выход. Пытается разорвать тело на кусочки, прорваться сквозь слои тканей, чтобы получить долгожданное наслаждение. Ее глаза черные. Как сама смерть. Стена в ее сознании разрушается. Огромная волна, что накрывает как цунами, наконец доходит до ее стены, вбиваясь в ту с огромной силой. Она могла бы утопить ее. Похоронить в самой себе, но Гермиона слишком держится за эту жизнь. За него. Поэтому она жива. Дышит, хотя тело горит. Гермиона прикрывает глаза, чувствуя, как сила в ней начинает подниматься, отдает свечением изнутри. Она чертов падший ангел, что переродился на земле. Магия окружает ее тело черными полосами. Линии вьются вокруг ее ног, рук и шеи. Не душат. Примеряются, пока не исчезают под кожей, не оставляя следов. Гермиона медленно встает. Кладет небольшую подушечку ему под голову. Проводит пальцами по слегка обугленным бровям. Накладывает сверху охлаждающий компресс и выходит, оставляя спящего Драко одного. Люди давно стали сторониться ее. Слишком чёрствая. Слишком закрытая. Слишком бесстрашная и бесчувственная. Раньше они сторонились ее потому что считали странной, слишком увлеченной книгами. Теперь… они стараются не раздражать ее. Она одна из главных в Ордене. Осталась вместе с Кингсли и Хэпшертом, что был главой невыразимцев. Энергетика, что исходит от нее черными волнами, заставляет людей прижиматься к стенам, пока она идет вперед, стуча толстой подошвой ботинок. Она хочет крови. Жаждет ее, каждой клеточкой своей души. И она получит ее. Гермиона покидает штаб, в который превратили поместье ее бабушки по маминой линии. Выходит за границу щитов, которые ставила сама, прочитав заклинания в одной Старославянской книге, и аппарирует. Растворяется черным облаком в воздухе. Безграничная сила подпитывает ее тело, когда она идет за возмездием. Чтобы до конца. Чтобы раз и навсегда. Рагуил бы гордился ей, а Немезида преклоняла голову в реверансе. Потому что она Ангел Мщения. Уже не человек, еще не демон. Она на перепутье, ждет своего часа. И либо вернется, либо отправится на дно мироздания. Она убьет каждого, кто ответственен за боль, оставив главного напоследок. И чертова улыбка не покинет ее лица, при звуках чьих-то криков. Потому что эмоции отключены. Потому что она ничего не чувствует. Лишь адский огонь ярости и возмездия…

***

Его перевели в небольшой дом на юге Ирландии. До того как она вернулась обратно в Штаб. До того как смогла сама все проконтролировать. До того… Она покинула Штаб. Ни с кем не разговаривала, оставив записку Кингсли. Ее нет. Она ушла. Ушла, чтобы пронестись по Британии волной цунами, оставляя за собой следы крови. Страха… Отчаяния. Ее зовут Госпожой Смерть. Не знают, как она выглядит. Лишь замечают черные глаза с расходящимися от них черными полосами, а потом, чаще всего, это становится последним, что они видят. Убивать легко. Она не чувствует груза смерти, что обычно ложится на плечи после убийства. Не чувствует печали за то, что делает. Ей плевать. Гермиона испепеляет провинции, на которые поделили послевоенную Британию, поставив во главе каждой Пожирателя. Она начала с Уэльса. Начала с Яксли, что однажды тащил ее по земле за волосы. Его голова осталась прикованной штыком в стене старого замка прямо над входом, пока кровь из нее падала вниз, орошая чёрствую землю.

***

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда спустя неделю, она все же аппарирует на границу небольшого домика на юге Ирландии. Идет к двери в темноте приближающейся ночи. Легкий взмах кисти, и дверь перед ней открывается, признавая своего. Внутри звучит телевизор, показывая магловские новости. В гостиной горит освещение, и она замечает Томаса, когда проходит мимо. Парень спит на одном из диванов. Гермиона не была в этом доме. Еще ни разу. Здесь только те, кто не могут сражаться. Те, кто не пережил ударов войны, потеряв возможность сражаться. Поэтому у дивана стоит инвалидное кресло. Гермионе не надо быть здесь раньше, чтобы найти его. Она открывает стеклянную дверь, что ведет во внутренний двор. Обходит Драко, что сидит на белой скамейке, вытянув ноги и смотря вперед. Гермиона присаживается рядом. Они молчат. Гермиона начинает ковыряться в ногтях, убирая из-под них ошметки кожи и грязи. Делает пару глубоких вдохов, пытаясь нормализовать дыхание. Не получается. Это глупо. — Опиши мне его, — прерывает сухой голос ее мысли. — Что? Гермиона хмурится. Поворачивает голову, всматриваясь в свете уличной лампы в его профиль. Он идеален. Гермиона не боится себе в этом признаться. Это глупо. — Закат, Грейнджер, опиши мне его. Гермиона смотрит вперед, перед собой. Видит ночное небо на котором горят звезды. Вдалеке, за полем, начинаются леса. Но пространства так много, что она с лёгкостью видит нижнюю звезду Волопаса. Она молчит. Думает. Пока чернота из ее глаз незаметно исчезает, возвращая прежнюю белизну. Шоколадно-медовые глаза начинают немного слезиться, и она поудобнее залезает на скамейку, чувствуя жесткие перекладины задницей. Она ставит правую ногу на нее, сгибая в колене. Обхватывает ее руками и кладет подбородок на коленную чашечку. — Он красивый, — говорит первое, что приходит в голову. — Серьезно, Грейнджер? Я знаю, ты можешь лучше, — он усмехается. Такой родной и знакомой усмешкой, что прослеживается в его голосе. Ей приходится прикрыть глаза. — Он малиновый, — ее голос похож на шепот. — Множество небольших облаков кучерятся над лесом вдалеке и почти не двигаются, застыв на месте. Солнце уже зашло за горизонт, покрывая небо розовым цветом. Вдалеке, на границе, он лавандовый. Там почти нет облаков, они ближе. И светятся ярко-розовым, — Гермиона усмехается. — Отвратительного цвета фуксии. — Хэй, не оскорбляй цвета в моем присутствии. Смешок сам вырывается из ее рта, и она чувствует, как Драко улыбается, сидя рядом. — Хорошо, хорошо. Они просто цвета фуксии. Небо начинает темнеть, затягивая в себя краски. — Это самый красивый закат, который я когда-либо видел. Она не поправляет его на последнем слове. Драко просто смыкает губы в тонкую линию, и Гермиона открывает глаза, смотря на темное ночное небо, ища в нем Дракона. Быстро. Почти сразу. Звуки насекомых в кустах — единственное, что разрезает спокойную тишину улицы. Почти не гнетущую. Мурашки бегут по ее телу от холода. Потому что она наконец чувствует. Не все. Не полностью. Но хотя бы частично. Будто он ее якорь. Ориентир, который всегда будет возвращать ее на землю, скрывая темноту ее души, помогая убрать черные крылья с перьями глубоко в спину. — Грейнджер? — Мхм? — Сейчас ночь… Слеза срывается с уголка глаза, и она быстро вытирает ее рукой. Поджимает губы. Смотрит на него. Драко поворачивается к ней. Белая пленка вместо глаз ничуть не пугает. Она видела и хуже. Страшнее. В зеркале… Ожоги вокруг его глаз полностью зажили и теперь кожа просто похожа на расплавленную. Он подносит правую ладонь к ее лицу. Обхватывает скулу, касаясь большим пальцем края губ. И она вздыхает. — Ты красивая, Грейнджер. — Ты не видишь этого. Он усмехается. — Ошибаешься, Грейнджер. Я всегда видел только тебя, — его признание заставляет брови на ее лице подняться в удивлении. Сердце начинает стучать в груди, и она чувствует это. — Я увидел тебя на перроне, когда мы отправлялись в Хогвартс впервые. С твоими безумными кудрями и родителями, которые обнимали тебя на прощание. Ты была так возбуждена в тот день. Даже пританцовывала на месте. Теплый ветер колышет ее волосы, смахивая короткие пряди на лицо. Но она не отрывает взгляда от его глаз. Знает, что где-то там все еще существуют его пасмурно-ледяные. — Я не переставал видеть тебя. И даже сейчас, я точно могу сказать, что ты опять кусаешь свои губы. Гермиона даже не заметила, как начала это делать. От его слов, она резко убирает резцы с нежной кожи, оставляя небольшие ранки на нижней губе. — Я-я-я… Она не договаривает, потому что его губы касаются ее. Когда они приблизились настолько? Когда она позволила этому случиться? В какой момент она поняла, что ей не безразличен Драко Малфой? Может тогда, когда почти все бывшие друзья отвернулись от нее, потому что она не смогла найти ответа. Потому что, как выяснилось, Гермиона Грейнджер не знает всего. Его губы на удивление мягкие. Она проводит по ним языком и двигается на скамейке. Ближе. Ближе, чтобы чувствовать. Не только тепло его руки на собственной щеке. Ей нужно больше. Она жаждет этого. Хочет… Желает. Прикрывает глаза. Чтобы как он. Чувствовать все каждой клеточкой тела, потому что без зрения чувства обострены. Потому что организм перестраивается. И слепые видят тогда, когда видящие остаются слепы…